Fever

Мозг Уёна плавился. Его тело плавилось тоже: потихоньку, минута за минутой, его кожа становилась горячее, и он чувствовал, как футболка начинает неприятно липнуть к спине. Аргх, мерзость. Он не делал ничего, но ему всё равно было так жарко, словно он был куском сливочного масла, крутящимся в микроволновке. Уён поморщился. Что за больное сравнение выдал сейчас его мозг? Он вздохнул и выпрямил спину, лениво потягиваясь — рука, на которой лежала его голова последние двадцать минут, затекла, и он встряхнул её, чувствуя, как кровь снова приливает к конечности. Парень откинулся на спинку стула, немного щурясь от яркого солнца, ударившего в глаза. Если он был маслом, то Сан был ножом — острым и опасным, способным разорвать (или порезать, если мы все же придерживаемся этой странной кухонной метафоры) сердце Уёна на мелкие клочки. Да что там — он и тело его тоже мог бы разрушить одним лишь касанием… Сознание Уёна подводит его, предательски подкидывая живому и буйному воображению картины одну за другой: вот Сан, горячий, как летнее солнце, обхватывает своими крепкими, загорелыми руками его, Уёна, бёдра, сталкивая их тела вместе, словно сошедшие с орбит планеты, а затем шепчет, горячим дыханием опаляя ухо и шею, что-то… Уён не знает, что это за шёпот, ему не разобрать слов в наспех придуманной фантазии, в иллюзии, созданной его расплавленным мозгом. Но это и не важно по сути — что бы там не сказал Сан, будь то пара грязных слов, насмешка или чистый бред, оно всё звучало бы для Уёна одинаково горячо, потому что было сказано губами Сана. Сана, всё тело которого давно пора было признать народным сокровищем: его широкие плечи, узкие бёдра, острую линию челюсти и высокие скулы… Уён был бы не против стать маслом, которое они порежут. А вот совсем другой Сан — нежный, обходительный, осторожно скользящий мягкими горячими ладонями по его, Уёна, рукам, прежде чем коснуться ладоней и переплести пальцы. Вот он, ещё мгновением позже, неспешно придвигающийся ближе, чтобы робко, несмотря на внешнюю уверенность, коснуться губ Уёна, мягко, но настойчиво заставляя приоткрыть рот, чтобы его горячий язык мог без труда проникнуть внутрь. Уён тихо стонет (и он не уверен, действительно ли его слышат все вокруг или это лишь тоже плод его воображения). Он прикрывает глаза и откидывает голову, позволяя солнечным лучам прожигать его веки в надежде, что жаркие картинки, мелькающие перед глазами, исчезнут. Но они, конечно, не исчезают. — Ты горишь, — говорит Сан, и Уёну не нужно открывать глаза, чтобы увидеть озабоченную морщинку между его бровей. — Перегреешься, если продолжишь сидеть на солнце. Сухая прохладная ладонь ложится на лоб, и Уён ощущает, как от этого лёгкого прикосновения тело ещё больше бросает в жар. — Но я хочу смотреть за тем, как ты работаешь, — почти хнычет он, поджимая губы. Сан тихо смеется, и на этот раз Уёну приходится открыть глаза — нет ни шанса, что он упустит возможность посмотреть на улыбку Сана, пусть даже она вызвана жалким состоянием Уёна сейчас. Сан светится. Сияет, как самые яркие звёзды, как солнце в ясный день, как тысячи алмазов, самых больших, которые только можно найти. Смотреть на него так же больно, как на поверхность воды, бликующую от солнечных лучей. Уён задыхается, плавится, превращаясь из человека в бездумное нечто, не в силах сконцентрироваться ни на чём, кроме лукаво прищуренных глаз напротив. — Долго ещё? — спрашивает он, вновь закрывая глаза. — Может, принять ледяную ванну — не такая уж и плохая идея… Он обдумывает эту мысль какое-то время, представляя, как тело погружается в холодную воду, как мурашки пробегают по спине, заставляя пальцы мелко вздрагивать от внезапной смены температуры… Уён протяжно вздыхает, на секунду даже забывая, что Сан всё ещё стоит рядом — с внимательным, обеспокоенным взглядом, зачесанными под кепку черными, как ночь, волосами, с блестящей от пота кожей… Как можно выглядеть так хорошо посреди дикой жары, в разгар рабочего дня? Убегающие не в ту сторону мысли прерывает короткий, осторожный вдох, раздавшийся где-то совсем рядом с его лицом, и Уён возмущённо распахивает глаза, заставляя Сана отпрянуть от неожиданности. — Ты что, сейчас обнюхал меня? Сан медленно наклоняет голову набок, и его улыбка становится мягче, снисходительней, когда он гладит пальцами чужую покрасневшую щёку. — Ты весь горишь, — повторяет он, игнорируя возмущённый вопрос, а затем и тон его голоса становится мягче, так что Уён едва сдерживается, чтобы не облизать вмиг пересохшие губы. — Это потому что ты такой горячий, — шутит он, не понимая, на что намекает Сан, но и не протестуя: близость Сана заставляла его кровь бурлить, мысли путаться, а колени мелко дрожать, и если бы Уён не сидел сейчас на этом ужасном пластиковом стуле, то ноги уже давно отказались бы держать его. Он ощущал слабость, но вместе с тем его разбухшая от жары голова продолжала работать, ни на секунду не позволяя избавиться от желания, затмевающего все остальные… Что-то щёлкает в голове парня ровно в тот момент, когда Сан снова открывает рот, чтобы сказать: — Это потому что у тебя течка. Всё встаёт на свои места в ту же секунду, но дышать едва ли становится легче. Уён делает глубокий вдох через нос и думает, что не дышать вообще сейчас было бы намного удобнее. Горячий воздух обжигает слизистую носа, гортань, лёгкие. Хотя, скорее, и судя по обеспокоенному лицу Сана, это не воздух раскалён, а сам Уён. — Вот чёрт… — почти хнычет он, чувствуя себя полным тупицей: из-за чёртовой жары и безделья его тело было настолько тяжёлым, горячим и уставшим, что он даже не заметил разницы. — Ты разве не чувствуешь? — Сан скептически поднимает бровь. — Что? Влечение? — Уён слабо усмехается. — Рядом с тобой я всегда возбуждён, Санни. Сан смеётся тоже — тихо и мягко, но в его взгляде что-то неуловимо меняется, заставляя Уёна сглатывать вязкую слюну и дышать через рот, потому что внезапно он вдруг начинает отчётливо ощущать запах феромонов Сана. Он и раньше чувствовал их: улавливал ещё задолго до того, как Сан появлялся в комнате или находил его в толпе незнакомых людей на улице. Запах, который он не мог точно идентифицировать как «цитрусовые» или «дерево» или что бы там еще ни находили друг в друге остальные пары. Сан пах так, как для Уёна не пах никто другой, и прямо сейчас влияние этого аромата было настолько сильно, что омега чувствовал, как дрожат его пальцы. Наверняка, попробуй он встать сейчас, он бы не смог удержаться и рухнул на пол — от дрожи в коленях или головокружения — его жар был настолько сильным, что граница между «очень плохо» и «крайне хорошо» почти стиралась. — Давай, нужно вернуть тебя в кровать, — мягко предлагает Сан, и Уён слабо протестует, мотая головой. У Сана всё ещё есть дела, которые нужно закончить, а это значит, он просто уложит его в кровать, заботливо обложит подушками и уйдет, как только Уён посмеет прикрыть глаза. Он не собирался лежать там один, окутанный их смешавшимися запахами в общей кровати, и тихо скулить от бессилия, метаясь от «очень хорошо» до «крайне плохо» на протяжении следующих нескольких часов. А потом, может, и дней. Боже, как он ненавидел всё это. Уён закрывает глаза на секунду, и следующее, что он помнит — это мягкий хлопок свежей простыни под лопатками и холодное влажное полотенце, вытирающее его липкий от пота лоб. — Я включил кондиционер, — говорит Сан, замечая, что Уён приходит в себя. Он продолжает бережно смачивать кожу Уёна влажным полотенцем, опускаясь со лба и висков на шею. В ответ Уён лишь измученно стонет, мечтая отключиться на неделю, чтобы не переживать всё это. — Сан… — Знаю, знаю, но жара может навредить тебе сильнее, чем перепад температур… — Уён лишь отмахивается, совсем не заботясь о том, что он может заболеть, или о том, что будет, если намеренно сбивать жар. Если честно, он не думал, что может быть хуже, чем сейчас. — Помоги мне, — просит, умоляет, приказывает он, тяжело выдыхая всё ещё такой горячий воздух, и чувствует, как рука Сана замирает над ним, остановившись где-то чуть ниже ключиц. Уён не открывает глаз, но знает, что Сан смотрит на него: внимательно и очень серьёзно, просчитывая, что именно омега имеет в виду. Уён, правда, не может ждать: — Дай мне лёд. Или отнеси в ванну. Или давай займёмся сексом, я не знаю, это же должно помогать, правда? — Он облизывает губы, слыша, как Сан шумно втягивает носом воздух. — Что угодно, пожалуйста! Мне кажется, если я продолжу просто лежать, то сгорю. — Если мы займёмся сексом, — медленно начинает Сан, — тебе станет только жарче. В его словах есть смысл, и это бесит Уёна даже больше, чем ощущение стекающих по пояснице капелек пота или тяжесть в паху. У него течка, и всё, что нужно, чтобы облегчить симптомы и унять жар, — это позволить его альфе трахнуть его. Но нет. Нет, он не может! Ему не доступна даже такая простая вещь, ведь — вот неожиданность — его тело так перегрелось от жары и возбуждения, так что он едва в сознании, и если честно, Уён впервые со времён первой течки мечтает не испытывать возбуждения вообще. Он находит руку Сана на своей груди и насильно ведёт ею вниз, протаскивая приносящее мнимый комфорт полотенце по оголённой груди и прессу, выводя альфу из охватившего его оцепенения. — Хорошо, — говорит Сан. — Хорошо? — Уён всё же открывает глаза, встречаясь взглядом со своим альфой. Сан гулко сглатывает, не отводя глаз, и Уён обнаруживает себя излишне сфокусированным на движении чужого кадыка. Загорелая шея Сана выглядит хорошо даже в приглушенном шторами дневном свете комнаты, и Уён уже давно вцепился бы в неё зубами, если бы у него были силы встать. — Хорошо, — повторяет Сан. — Сначала ванна. Окей. Они действительно поступают так. Сан относит пылающее тело Уёна в ванную и раздевает — пока вода набирается, омега откидывает голову на бортик и пытается прижать к холодной поверхности ванны как можно больше голой кожи. Сан пялится: Уён чувствует, как тяжёлый и обеспокоенный взгляд альфы скользит по его обнажённому телу, даже не открывая глаз. Омега сводит колени и опускается ниже, сосредотачиваясь на прохладной воде, с каждой минутой обволакивающей всё больше и больше его тела. Сан выливает в воду немного пены и открывает дверь, ненадолго исчезая в другой комнате — в таком маленьком пространстве феромоны Уёна почти не дают ему дышать. Проходит не меньше двадцати минут прежде, чем мир вокруг перестаёт вращаться. Жар понемногу спадает — немного, но достаточно, чтобы снова начать собирать слова в предложения. — Не думай, что если я лежу здесь без сознания, ты можешь дрочить один в соседней комнате, — шутит Уён, и Сан заверяет его, что это последнее, о чём он думает, когда Уён прямо здесь, раздетый, разомлевший и готовый. Уён слышит нотки собственничества в ставшем хриплым голосе Сана. Член заинтересованно дергается под толщей воды. Чёрт. Одежда Сана оказывается мокрой в ту же секунду, когда Уён закидывает руки ему на шею, притягивая к себе так близко, как только может, и не отпуская, пока от долгого, глубокого поцелуя вновь не начнёт кружиться голова. Сан поднимает его из ванны — не самая полезная вещь для его спины, но Уён не тяжёлый совсем, разве что вода стекает с них водопадом, оставляя дорожку из капель, пока они добираются до спальни. Простыни, одеяла и подушки — всё становится мокрым тут же, но Сану откровенно плевать. Так или иначе, постельное пришлось бы менять не раз, вздумай Уён действительно провести всю течку в кровати. Самого омегу сырость не волнует тоже: его кожа, может, и остыла, но внутри всё будто в огне. Возбуждение узлом вяжется где-то внизу живота, заставляет колени дрожать, а руки— неизменно тянуться к паху. Их — руки, то есть — Сан, конечно же, перехватывает. — Я могу сам, — отмахивается Уён, и альфа смотрит на него так, словно у него три головы. — Нет. — Однозначно, твёрдо говорит Сан, смотря прямо в глаза. Уён находит это сексуальным — то, как Сан серьёзен во всём, что касается их интимной жизни: меток, запаха, течки… то, как Сан заботится о нём, словно он жидкое нечто, маленький ребёнок, не способный справиться с собственной течкой, которые были у него, вообще-то, задолго до появления Сана на горизонте. Уён отступает. Легко сдаётся, раскидывая руки в стороны, и сгибает ноги в коленях. Сан нависает сверху, успев избавиться от майки и джинсов, пока Уён плавает в собственных мыслях, словно в киселе. Уён раздет полностью. Он вздрагивает, когда ладони Сана касаются его кожи, мягко, но уверенно раздвигая колени в стороны. Уён с готовностью подчиняется, позволяя своему альфе вести. Для них это всё знакомо: уверенно и осторожно двигающиеся руки Сана, его тихий, на несколько тонов ниже, чем всегда, голос, болтающий что-то бессмысленное и развратное; Уён — слушающий, но не слышащий, не знающий, куда деть руки и в итоге просто сминающий простыни в кулаках. Для них это всё привычно, и Уён нетерпеливо хнычет, ёрзая, пока Сан раскатывает по члену презерватив и подкладывает подушку омеге под поясницу. Уёну хочется кричать, что ему всё равно, что сейчас — хоть как, лишь бы избавиться от жара внутри, но он знает, что Сан не позволит себе. Не позволит себе сделать вид, что ему на Уёна и его комфорт всё равно, и боже, одно только это заставляет ещё больше его хотеть. Уён горячий, ему снова безумно жарко, и он не в настроении играть в игры и терпеть долгие прелюдии. Он тянет Сана на себя, целует, облизывает блестящие от слюны губы и прикрывает глаза, когда пальцы, холодные, по сравнению с его телом, касаются кожи. Пальцы, которые прочерчивают дорожку от члена до пупка, огибают и скользят дальше, сжимая и оттягивая соски. Уён размыкает веки, опуская взгляд на альфу, и задыхается, тут же жалея о своём решении. Обычно Сан выливает смазку прямо на Уёна, не очень заботясь о пачкающихся простынях и собственных пальцах, и растягивает его. Но не сейчас. Не сейчас, когда тело Уёна такое. Сейчас пальцы Сана медленно проходятся по промежности, собирая выступившую смазку, а затем он растирает её по своему члену, и если это не самое пошлое, что Уён когда-либо видел, то… Сан наклоняется — головка его члена касается горячей кожи у входа, и Уён прикусывает губу, уже представляя, как Сан проникает внутрь, заполняя его и освобождая, наконец, его тело от напряжения. — Скажи, если начнёшь терять сознание, — говорит альфа всего в миллиметрах от его лица, и в другое время Уён бы посмеялся, сказав, что Сан слишком много на себя берёт. Но в этот раз он просто лихорадочно кивает, мелко вздрагивая от пробегающих по телу мурашек, когда запах Сана заполняет его лёгкие. — Это случится, если ты не поторопишься, — полузадушенно выдыхает он. Сан подчиняется. Он целует чужие губы, подбородок, острые ключицы и наконец входит, вырывая из омеги протяжный стон. Уён выгибается тут же, мягкий и податливый в его руках, и Сан бы сказал, что он переигрывает, если бы не знал, что он такой всегда. Всегда голодный до телесного контакта и отзывчивый на прикосновения, всегда немного слишком для остальных в обычной жизни, но идеальный для него. Сейчас и всегда. Уён выдыхает с облегчением, несмотря на напряжённо нахмуренные брови и крепко сцепившиеся за спиной Сана лодыжки. Уён ловит его, заключая в клетку из своего тела, и не даёт отстраниться, позволяя только двигаться внутри него. Он весь горит, и Сан сам едва не соскальзывает в небытие, опьянённый исходящим от омеги пленительным запахом. Уён громкий. Он был громким всегда, с тех самых пор как они съехались и стали жить только вдвоём, не собираясь отказывать себе в удовольствии стонать только потому, что это может не понравиться соседям. Он громкий и сейчас тоже, сладко всхлипывающий при каждом толчке, с выступившими на висках капельками пота и руками, пытающимися ухватиться за чужие плечи и шею. Он может быть тихим — Сан знает это наверняка после всех раз, что они тихо справлялись со своим возбуждением там, где этого делать не следовало. Но не сейчас. Сейчас Сан сам шёпотом приказывает ему повторять своё имя. И Уён повторяет. Бесконечные Сан, боже и пожалуйста превращающиеся в бессвязный поток звуков, потому что он захлёбывается ощущениями и задыхается от касаний, похожих на электрические разряды, проходящие сквозь тело после каждого верного движения члена альфы внутри. Уёну кажется, что у него сводит бёдра, когда Сан накрывает рукой его член, истекающий смазкой и пульсирующий от возбуждения. — Сан-а… — произносит Уён на выдохе, вслепую нашаривая чужую руку и крепко стискивая пальцы на чужой коже. Его ладонь горячая, потому что течка раскаляет его до температуры солнца, а запястье Сана холодное, потому что его терморегуляция работает нормально. Сан замирает, когда Уён повторно скулит его имя ещё более высоким голосом, настороженно поднимая взгляд на лицо омеги. Уён не видит — его веки снова плотно сжаты, но он чувствует, что Сан прекращает движения, и делает глубокий, дрожащий вдох. — Тшш… — Сан нагибается и заботливо проводит ладонью по его лицу, смахивая влажные волосы со лба. — Мы можем остановиться, — мягко напоминает он, и Уён остервенело мотает головой. — Нет! Нет, пожалуйста, просто… Дай мне… секунду… — он выдыхает снова, ощущая, как дрожат ноги — от напряжения и приближающегося оргазма. Рука соскальзывает с чужого запястья, и Сан принимает это как знак продолжить. Его бёдра снова приходят в движение, как и рука, быстрыми и резкими рывками помогающая Уёну кончить. Омега откидывает голову назад, обнажая шею, и его тело мечется на кровати, не в силах выносить ощущения чрезмерной стимуляции от всё ещё продолжающего двигаться внутри него члена. Пальцы на ногах рефлекторно поджимаются, и Уён с отчаянным всхлипом прокусывают губу, когда Сан размазывает сперму Уёна по его же собственному животу. Это грязно, и горячо, и всё ещё очень слишком и ему так сильно хочется— — Вперёд, ты можешь сделать это, — вдруг говорит Сан где-то совсем близко, и когда Уён открывает глаза, то видит наклонённую в сторону голову и подставленное ему плечо и основание шеи. Хриплый голос Сана заставляет возбуждение снова спиралью закручиваться внизу живота, но на этот раз омега не даёт ему сформироваться, с готовностью подавшись вперёд, чтобы вцепиться зубами в загорелую кожу. Сан издаёт глубокий, гортанный звук, похожий на рычание, и Уён стонет, чувствуя, как замирает на мгновение тело альфы, когда он кончает. Уён размыкает зубы, пару раз проходится по укусу языком и утыкается носом в изгиб чужой шеи, глубоко вдыхая запах их смешавшихся феромонов и покорно дожидаясь, пока хватка на его бёдрах ослабнет, и он сможет опустить ноги и наконец выдохнуть. Сан отпускает его через пару секунд, осторожно поглаживая горячими теперь ладонями мелко дрожащие ноги, бегло осматривая тяжело вздымающуюся грудь и распахнутые в попытках глотнуть побольше воздуха истерзанные губы. Он проводит по ним кончиком пальца, собирая выступившую кровь, а Уён в ответ удовлетворённо улыбается, смотря на след от своих зубов, оставленный на чужой коже. — Может, тебе тоже стоит сделать это, — предлагает он, как только вновь обретает возможность говорить. Сан дергает плечом, ощущая начинающий проявляться дискомфорт в месте укуса. — У тебя жар, — напоминает он, в подтверждение прикладывая ладонь к чужой пылающей щеке, — ты не выдержишь второй раунд. — Ещё одна ванна тогда? — пробует Уён, и долгих несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, решая что-то без слов. — Хорошо, — цокает языком Сан, поддаваясь. К работе сегодня Сан больше не возвращается.