Чужие воспоминания, но моя боль и наши сны

      Радуга. Обычная радуга, такая красивая, разноцветная и до безобразия четкая. Она редко приходит в Питер. Обычно по его серым и грязным улицам мерно гуляет, постукивая белой тростью дождь, сменяемый снегом. Изредка, выспавшись в мягких перистых облаках, выглядывает солнце. Оно не торопится, не пляшет по лужам, а лишь смотрит, лениво так, будто нехотя. Серёжу называли солнышком. Он правда не помнит, кто это был, но уверен, что кто-бы это не говорил, он, или она произносил это ласково, нежно теребя его огненную макушку. Эти прикосновения и сейчас призраками касаются его лохм, чтобы навести в них вихрь... Радуга в Питер приходит редко, а зимой и вовсе не заглядывает, но Серёжа, а точнее уже давно как Сергей, закрывает глаза, и будто на зло всем ненастьям представляет себе именно её. Ворон смеётся. Его обрывистый, хриплый хохот, больше похожий на кашель и режет слух. Птица сидит в дальнем углу, разглядывая свое чёрное оперение. Но Разумовский давно не обращает внимание, не престает и ладно. Он не хочет думать о том, скольких они убили, он не хочет представлять себе, что может сделать ворон, если вновь проникнет в его сознание, он просто хочет поскорее выпить лекарство, чтобы Птица наконец заткнулась и он мог спокойно выспаться.

***

Дверь в палату открывается, Сергей вздрагивает, но слыша знакомое и веселое:       - Здравствуй, кто-бы ты ни был, Птица или Разум, я вхожу. - успокаивается.       Он знает её. Эта та медсестра. Как давно он её выделил среди осталных? Да наверное с первого её появления. Она не боялась его, не испытывала призрение, или жалость. А относилась к нему так, будто они старые приятели. Но ведь они никогда не были друзьями. Он даже имени её не знает... Сейчас, она начнет готовить шприц, набирая лекарство, и снова повторит, что-то на подобие:       - Ну, да к с кем я сегодня имею дело. Ничего не имею против кого-либо из вас, просто хочется знать заранее, ждать мне нож в печёнке, или нет?       Ворон оскалится, но промолчит. Разумовскому казалось, что и ему она приглянулась.       - Сегодня я это я. - отвечает он.       - Замечательно. - она улыбается, правда, её губы скрывает маска, но Сергей в этом уверен, - Тогда как самочувствие, знаю, вопрос глупый, но э-гей, не падаем духом.       - Всё хорошо. - серовато говорит Сергей, чувствуя, как уголки губ ползут на верх. Он чувствует. Ей правда не всё равно.       - Ну тогда это замечательно вдвойне! Птица, - оно говорит полушёпотом, - он здесь? - он кивает, - Тогда bonjour, Monsieur Oiseau.- она делает пародию на весьма корявый книксен, - Извините, но я вынуждена попросить вас удалиться. - Птица смотрит на это, но продолжает молчать, - Сергей, готовьте руку, укол сам себя не поставит.       Он вытянет руку, с распухшей веной, не все здесь отличались профессионализмом, на что та цокнет, в сердцах воскликнув:       - Ну, Крина, говорила же, ставь аккуратнее!       Найдет менее поврежденное место и воткнет укол. Аккуратно, а потом приложит ватку.       - Ну, всё, ничего страшного. Таблетки вам уже давали? - он кивнет, - Хорошо. Тогда ложитесь спать. Снотворное скоро подействует... А можно я пока здесь по буду, а то электричка только через пол часа приедет... - она виновато опустит взгляд в пол, а Сергей лишь кивнет. Он боится закрывать глаза один, - Тогда давай пока расскажу вам про то, что в Питере творится...        И так она начинает свой долгий рассказ о всяких мелочах. Сергей честно вслушивается в каждое слово, но они становятся такими маленькими, как мыши, и начинают бегать по его сознанию и путаться в значение, а после и вовсе теряют его... Веки медленно закрываются, и Серёже снится радуга, такая красивая, разноцветная и до безобразия четкая. Она редко приходит в Питер...

...а на утро он просыпается выспавшимся и в теплом пледе, оставленном той...

Надо будет когда-нибудь спросить её имя...

Тихий Питерский вечер, два фонаря,

Обгоревший письма листок.

Недописанный стих того января,

Несорванный вами цветок.