Знамения тьмы

*** Коллекционная машина выпуска 65 года останавливается в процветающем центре, обросшем бездушными стеклянными небоскрёбами офисов. Летом эти стекла, как огромные линзы, фокусируют солнце и плавят всё, на что луч падает внизу: машины, людей, асфальт. Были бы на этой безжизненной пустоши деревья, он бы их, наверное, пожёг в том числе. Но с этой раритетной Бентли (или чем-то, очень на неё похожим), чёрной, как сама тьма, выходит заминка. Свет избегает её, словно не хочет связываться, и может, просто боится. Мужчина в тёмных очках, с огненно-рыжими волосами, развеваемыми жарким летним ветром, выходит из машины. Прислоняется поясницей к её прохладному боку, легкомысленно скрещивает щиколотки. Достав из кармана короткой кожаной куртки круглый предмет, похожий на старинный компас в объёмном корпусе, смотрит на положение стрелок. Оглядывает явно ищущим взглядом скучные, но очень модные прямоугольные небоскрёбы, что окружают небольшую площадь бесчеловечным частоколом. Он словно что-то увидел, а может, почувствовал. Или наоборот, не нашёл ничего? Его брови зло нахмуриваются, он сжимает пальцы на компасе и прячет его обратно. Душное, пыльное, раннее утро. Площадь заполняют работники, паркуются, где попало, дорогие машины. Энтони Кроули, бросив ещё один внимательный взгляд на непроницаемые стёкла нежилых небоскрёбов, заскальзывает в свою машину и уезжает. Загадочная область тьмы на месте, где стоял автомобиль, непостижимым образом исчезает, чему несказанно удивлены всяческие директора по маркетингу, ринувшиеся на освободившееся парковочное место в теньке. Иногда от света невозможно скрыться. Кроули собирается доказать, что точно также нельзя скрыться от тьмы. Никому. *** Он не любил своё имя «Рафаэль», и не любил, когда инициалы стояли после. Он всегда ставил их в начало, что, конечно, делало его ещё большим придурком и идиотом в глазах коллег. Хотя, казалось бы, куда уж хуже? Но звучание А.З.Рафаэль нравилось ему как-то по-особенному терпко и сладко. Если произносить быстро, как он иногда делал, получалось красивое и необычное «Азирафаэль». Но его всегда переспрашивали и он вынужден был представляться нормально… Рафаэль А.З., младший помощник маркетолога-дизайнера по контенту вспомогательных тендеров третьего отдела маркетинга, грейд шесть (между прочим, самый низкий), к вашим услугам. Единственное место, где его не спрашивали ни о чем и спокойно выписывали на стакане с латте заветное «Азирафаэль» — это одна замечательная кофейня поблизости от офиса, с самыми лучшими тортами и пирожными на всём белом свете. Азирафаэль должен был радоваться этому счастливому удачному соседству, но теперь он не имел такой возможности. Гавриил, его парень, умный, божественно красивый и подтянутый, никогда не пропускал свои серьёзные тренировки, несмотря на сложную работу и высокий грейд… Гавриил потребовал, чтобы он, наконец, занялся здоровьем, прекратил набивать живот всякой сладкой дрянью и похудел. И это было более чем справедливо. Ведь Гавриил так старается ради него, так хорошо всегда выглядит, а он что? Ему было совестно и жгуче стыдно. И тем более стыдно каждый раз, когда Гавриил просил у него близости, и ему приходилось обнажаться, ничего не утаивая. Поэтому сегодня в обед посередине невыносимого, как обычно, рабочего дня, он зашел в кофейню и заказал один-единственный салат. Да, было бы проще избегать соблазнов в офисной кухне, провонявшей капустным супом и ухой, но там сидели люди, которых он хотел избегать сильнее, чем какие-то, в общем-то, безобидные торты, которые не имеют привычки цепляться к людям. Бармен и бариста за стойкой, един в двух лицах, ничего не сказал, подавая ему блюдо. Он ведь помнил, что обычно заказывают постоянные клиенты. И Азирафаэль знал, что выглядит сейчас особенно прескверно. Ведь вчера у него был секс. И сегодня он — невыспавшийся, измученный жарой и работой, которая у него никак не спорится, и к тому же голодный. И никакая из этих характеристик не изменится после обеда. И завтра. И послезавтра. И послепослезавтра… Он был постоянно выжат, как тряпка. Это уже давно перестало подходить под характеристики обычной трудовой усталости. Ему нужно к врачу. Но к какому? И что скажет врач, кроме того, что уже сказал Гавриил? «Займись спортом и всё пройдет». Так все говорят. Это всегда — единственная причина любого его недомогания. Но как можно заниматься спортом и побольше гулять, когда единственное, на что способен этот организм — это лечь и умереть? Ну, или просто заснуть и спать столетиями, наверное. Он уныло ковыряет живые зеленые листья растений в миске, когда на барный стул через два места от него буквально перетекает мужчина в солнечных очках. Он бы и не заметил, и не обратил внимания, и сразу забыл бы о нём, если бы не его странный заказ. — Виски со льдом, подороже. И энергетик, самый сладкий. Лёд в отдельном стакане. Пожалуйста. Азирафаэль медленно скашивает глаза в его сторону. Ядрёная смесь пижона и рокера. Беспочвенная надменность золотой молодёжи удачно заменяется расхлябанным гонором того, кто не побоится врезать первым. Он худой. Возраст определить крайне сложно. Кожаная куртка и ботинки из змеиной кожи, везде чёрный цвет, кроме одного лишь яркого цветового пятна. Длинные, медно-рыжие, пышные волосы незнакомца доходят до плеч. Височные пряди убраны с боков назад и заколоты на затылке. И Азирафаэль никогда не видел, чтобы на ком-либо солнечные очки смотрелись настолько естественно. И чтобы кто-то не снимал их в помещении. На улице, конечно, сегодня очень ярко, и очки ему, конечно, очень шли, но… Боже, крепкий алкоголь в середине дня! И абсолютно точно — на пустой желудок. Да. Такие парни не заходят в кофейни и не заказывают сырный раф с радужной посыпкой. Такие парни хлопают об стол ладонью и просят виски или херес, особенно в полдень, так как именно в это время примерно они и встают с постели. Азирафаэль вовсе не осуждает их, нет, он ими скорее восхищается. Свобода в первую очередь требует недюжинной смелости и готовности к последствиям. Впрочем, от несвободы последствий явно больше. Причём сплошь негативных. И от этого Азирафаэль бы отвернулся. Не его дело, кто что пьёт. Однако… Мужчина хапает стакан сверху с какой-то особо небрежной или даже расфокусированной грацией. И линзы его очков настолько темны, что взгляд за ними рассмотреть не получается, и что-то в его движениях, в той мимике, что видна… И тогда Азирафаэля внезапно осеняет. Ведь он сам когда-то был на его месте, а с парнем это явно в первый раз. И он допускает почти ту же роковую ошибку. — Извините, что беспокою, но у вас же приступ мигрени? — довольно громко, но максимально деликатно обращается Азирафаэль к незнакомцу. Тот молча обращает на него бесстрастное лицо. — При мигрени нельзя спиртное, вы только ухудшите ситуацию, — поясняет Азирафаэль. — Сахар с кофеином может помочь, но не в составе энергетика или кофе. Закажите холодную колу, не лайт, или «доктор Пеппер». Также я могу поискать таблетку… — он внезапно сбивается под этим невидимым взглядом и молчанием, и идёт на попятный. — Или нет. Но вместо того, чтобы презрительно плюнуть или отвернуться, как сделал бы любой нормальный человек при виде попытки Азирафаэля, пижон внезапно произносит на удивление спокойно: — Как вы это определили? — Светобоязнь, конечно, — охотно поясняет Азирафаэль. — Трудно представить, что у вас начальная стадия бешенства, а при операции на глазах спиртное запрещено из-за антибиотиков. В сочетании с набором напитков и ещё кое-чем, я решил, что… вы понимаете. Мужчина ставит стакан, зажатый за край между его тонких пальцев, обратно на стойку. — Вы немного промахнулись, — ровно отвечает он. — Но в случае с другим человеком с теми же признаками вы с высокой долей вероятности угадали бы. — Ох, извините, — бормочет Азирафаэль, безуспешно стараясь не покраснеть. — Я рад, что у вас ничего не болит… Он поспешно отодвигается обратно и смотрит в свою тарелку, не особо осознавая, что видит. — И это весь ваш обед в такой роскошной пекарне? А вот парень от него не отвернулся. Он наклонился к нему, перетек, как вода, с одного стула на другой, ближе. И спросил с нотками удивления, заглядывая в лицо своими чёрными окулярами. — Я, э… — смущается Азирафаэль, не зная, прилично ли рассказывать незнакомцу сходу о таких личных вещах. Подумав, решает, что в конечном счёте это не имеет значения. Вряд ли они когда-нибудь снова встретятся. — Я на диете. — О, понятно, — чуть покивав головой, невозмутимо тянет незнакомец. — Так сказал врач? — Нет, но… — Самому захотелось? — Нет, это… мой парень попросил. На прежде практически неподвижном лице незнакомца вдруг отражается искренне, но не враждебное удивление. Азирафаэль вынужден спросить: — Чем вы так поражены? Почему-то он уверен — вовсе не тем, что у такого, как Азирафаэль, есть мужчина. И, конечно же, вовсе не тем, что это мужчина. Такое уже давно никого не удивляет, со времён высадки человека на Марс. — Трудно сказать, чем именно, — задумчиво отвечает незнакомец. — Наверное, я сегодня особо впечатлительный. Хм, и как… ваша диета? Получается? Азирафаэль не имеет ни малейшего понятия, отчего тот с ним разговаривает, причём так необычайно вежливо. Это отчего-то приятно. — Нет, не особо, — признаётся он, стараясь, чтобы в интонации не просочилась горечь и отчаяние. — Точнее, совсем никак, даже если почти ничего не ем целыми днями. Так что мне просто постоянно хочется есть, только и всего. Видимо, это не так работает. Наверное, мой парень прав, пытаясь заставить меня заняться велоспортом. Но у меня совсем нет сил двигаться вечером, да и в выходные тоже. Тем более, велосипеды я просто ненавижу. — Значит, вам приходится длительное время страдать безрезультатно, — заключает незнакомец. — И без единой надежды на результат. — Верно. И как назло, начало сезона, — Азирафаэль глубоко вздыхает, бросая мимолётный взгляд на отполированные витрины. — В кофейне новинки, а я могу на них только смотреть. Губы незнакомца складываются в сочувствующую гримасу, и он тут же оборачивается к Бармену-два-в-одном. — Дайте мне две какие-нибудь ваши самые вкусные новинки. Что там, пирожное, чизкейк, всё равно. Бармен сосредоточенно кивает. — Постойте, неужели вы собираетесь заказать их мне? — в панике протестует Азирафаэль. — Не беспокойтесь, вовсе нет. Это я себе, — он улыбается, причём очень притягательно. Его зубы совсем не похожи на знаменитые «голливудские частоколы», и в этом, наверное, вся соль. — Но не вижу ничего страшного, если вы попробуете от каждого по маленькому кусочку. Это же не то же самое, что съесть целиком? Вреда не будет. Азирафаэлю трудно осознать и правильно оценить подобный жест доброй воли, решительно необъяснимый, и от смущения он потерянно молчит. Да и не может он начать отказываться — слишком сильно хочется попробовать. Хотя бы кусочек… Словно возвращение к самому себе. В старые добрые времена. Незнакомец правильно распознаёт его реакцию как согласие. Бармен ставит перед ним квадратную тарелку с десертами. Первый — оранжевый, скорее всего апельсиновый. Бог знает почему глянцевая глазурь сверху имеет потёки, напоминающие лесной пожар, а вершина торта украшена невероятно реалистичным осенним листом, будто блестящим от дождя. Это мало походило на летний сезон. Почему пламя? Почему жёлтый лист? Почему он не видел этот торт на витрине? Но это сочетание поистине изумительно. Одновременно холодное, как ветреная и дождливая осень, и одновременно тёплое — от красок и от огня очага. Внутри себя торт хранит расплавленный шоколад — будто всё ещё нагретая августовским солнцем земля, скрытая ковром из листвы, словно шерстяным свитером. — Осень, — тихо произносит Азирафаэль. — А мне показалось, он похож на пекло Ада, — отзывается незнакомец, точно так же разглядывающий содержимое тарелки. — Разве там есть листья? — А разве это лист? Мне показалось — стружка ржавчины, — он делает короткую паузу, сомневаясь. — Однако теперь, приглядевшись, я вижу… да, это действительно кленовый лист. Надо же. Другой десерт — практически антипод первого. Холодно-воздушный, покрытый завитками голубоватого крема и пушистыми облаками, посыпанный арктическими синими и серебряными звёздами, он даже на вид кажется очень сладким. И неземным. Необычным и негостеприимным. Но в нём отсутствует загадка космоса, лишь холод стратосферы. — А этот детский какой-то, — выносит вердикт мужчина. — Единорога только не хватает. — Не вижу я в нём ни радости, ни детства, — признаётся Азирафаэль. — Он как небо в десяти тысячах километрах над Атлантическим океаном. — Можете отъесть от каждого серединку, самую вкусную часть, — предлагает незнакомец. — Смелее. Он пододвигает к Азирафаэлю тарелку, но не вплотную, и протягивает прибор, который тот, конечно же, нерешительно берёт. Еда очень давно не доставляет ему удовольствия, даже если Гавриил сам готовит для него что-то изысканное, вроде домашних тончайших блинчиков с гюльбешекером. Кажется, он даже не осознавал этого до сего момента, когда вновь на краткий момент его посещает старое ощущение. Блаженства. Забытья. Исследования. В осеннем пироге гвоздика смешивается с тыквой, в нём — внезапные зёрна остроты, настоящего жгучего перца, тут же смягчаемые прослойками белого крема, в состав которого входит молоко. И на удивление тёмный-претёмный шоколад в бисквите не резкий и не горький, не строгий, как чёрное пальто — он мягкий, плавкий и нежный, как соус. Сахарный, хрусткий, прозрачный лист… Возможно, когда-то это и правда был лист, который глазуровали до сладости. Похожим образом поступают японцы, делая темпуру из листьев алых клёна. Трудно представить, что так много может быть в одном единственном кусочке. На втором торте кто-то не поскупился на настоящий белковый крем, вкус которого не спутаешь ни с чем. Невероятная редкость в наши дни! Будто курицы нестись перестали по всему миру одновременно или кондитеры дружно возненавидели самый лучший крем на свете, или какой-то злой бог законодательно запретил его использовать, постановив: только растительные «сливки»! Азирафаэль не понимал этой внезапной повсеместной перемены. Насколько он знает, яйца вовсе не в дефиците. А в нынешних «взбитых сливках» нет ни сливок, ни сахара, а вкус у них, как у слегка очищенной нефти. Потому его так поражает этот старый добрый вкус и текстура. Крем чуть холодит, как будто в нём апельсин и мята. Серебряные звёзды на нём — твёрдые, как прессованные детские леденцы с крахмалом, а бисквит пористый и сладкий, словно свежевыпеченный хлеб, и отдаёт чистой ванилью и лимонной стружкой. В себя Азирафаэль приходит спустя неприличное количество времени и, наконец, перестаёт в сотый раз облизывать ложку. Смущённо положив её на салфетку, он бормочет: — Простите, мы даже не познакомились, а я ем вашу еду… — Меня зовут Кроули, Энтони Кроули, — вовсе не обиженный, охотно представляется мужчина. — А вас — Азирафаэль? Это имя, сказанное им, звучит почему-то ударом колокола посреди полной кладбищенской тишины. Или тишины заброшенного военного полигона, окружённого горящим небосводом. Рафаэль вздрагивает. Как Энтони мог догадаться? Таким образом только он сам себя называет, в бесконечных внутренних монологах. — Почему вы так решили? — совершенно по-идиотски уточняет Азирафаэль. — Ну как же. У вас бейдж. Кроули указывает на лацкан его пиджака, под которым прячется рубашка с той самой колючей полоской пластика. — Ох, действительно. Какой я глупый, — облегченно выдыхает Азирафаэль. — Просто вы первый, кто прочитал подобным образом. «А» и «З» на самом деле инициалы. — А вам такое имя больше подходит, — без обиняков заявляет тот. — С этим я, пожалуй, соглашусь, — смущённо улыбается Азирафаэль и машинально отпивает невкусного чая, забыв, что он без сахара. Тут же захотелось выплюнуть обратно в чашку, но пришлось проглотить. — Вы же рядом работаете, раз не сняли? — догадывается уже-не-незнакомец. — Да, вон в том здании. Я тут обычно обедаю. А вы? — Я вчера только приехал в этот город. Мой офис будет чуть подальше от этой площади, вон на той улице. Азирафаэлю неожиданно приходит в голову, что они могли бы увидеться в таком случае ещё раз. Или, может быть, не раз. А потом он бросает взгляд на часы. — О господи! — вскрикивает Рафаэль. — Уже столько времени! Я опаздываю! Он расплатился за салат заранее, поэтому лишь подхватывает сумку с кошельком. — Мне пора. Было приятно познакомиться, мистер Кроули. — До скорой встречи, — отвечает тот, провожая его взглядом, спрятанным за чёрными очками. Рафаэль выбегает из кофейни и стремглав несётся туда, где он хотел бы находиться в последнюю очередь. Кроули кладёт на стойку банкноту. — Сдачи не надо. Он покидает кафе неспешной змеиной походкой. Два десерта, от которых откусили всего по одному кусочку, остаются нетронутыми на стойке. Они мало чем отличаются от плоского чизкейка «Нью-Йорк» и спартанской шоколадной «Праги».