Знамения тьмы

*** Азирафаэль спускается по железным ступенькам частной клиники и останавливается на отдыхающей от дневного зноя мостовой. Солнце ещё не начало садиться, но, спрятавшись за крыши высоток, оно погрузило улицы в подобие долгожданной тени. Тем более, с ближних гор начала спускаться прохлада, предвещающая летний вечер – чуть более зябкий, чем обычно. Он теребит в руках телефон, не зная, ставить ли себе напоминание. Администратор обещала, что результаты отправят ему на электронную почту уже завтра. Если технология и космическая медицина позволяет долетать до Марса всего за пару месяцев, то никто бы не смирился с иными скоростями и в гражданской области. Хорошо, что ему хватило личных денег всё оплатить самому. Но вскоре перед ним встанет вопрос, сможет ли он что-нибудь позволить себе в кафе. Или всё же получится дотянуть как-нибудь? Эх. Кто знает. Он мог бы попросить денег у Гавриила, если станет совсем плохо, но за это придётся быть благодарным. А он не умел таким быть и ничего не мог с собой поделать. Азирафаэль осознавал, что нужно воспитывать в себе эти обычные для каждого человеческие качества, платить добром за добро, и он действительно пытался. Только тело подводило его с каждым разом всё больше и больше, пока совсем не разучилось. И возвращение добра превращалось для него в странную пытку. А ведь раньше всё было по-другому. Так романтично и прекрасно, загадочно, как в какой-то нереальной сказке со счастливым концом и свадьбой. Но его плохой характер и вечная вялость в итоге испортили всё. Только Гавриил ещё не терял духа и пытался всё наладить, как мог. Напоминал об их общей мечте. Азирафаэль вздыхает и собирается уже идти в сторону метро, но путь ему преграждает внезапная вереница маленьких детей, которую ведут несколько воспитательниц. Этот район уже далеко не центр города, здесь рядом и школы, и частные сады. В случае с этими детьми, справедливо последнее. Чтобы детям не успело прийти в голову разбрестись и со счастливым самоубийством броситься под машину, женщинам постоянно приходится их чем-то развлекать, понуждать петь или скандировать что-то. Вот и сейчас… - Гуси-гуси? - Га-га-га! - Есть хотите? - Да-да-да! - Так летите. - Но куда? Страшный хищник под горой не пускает нас домой. Азирафаэль вдруг спотыкается на ровном месте. По темнеющему небу плывут красные облака, точно подсвеченные изнутри пожаром, что вырвался из глотки летающего огнедышащего зверя. Вот-вот небоскрёбы расступятся в стороны, и воздух задрожит от крика этого хищника, спускающегося на город. Он ищет своего заключённого, которого заточит в башне. Какой странный выбор слов для детского стишка! Как может кто-то, живущий под горой, не пустить домой гусей? Как кто-то разрешил детям думать об этом? И сомневаться в том, где их дом. Явно не там, где живёт дракон. Какие глупости. Внезапно вспотевший Азирафаэль оглядывается на исчезающую за поворотом колонну детей. Его окутывает необъяснимый, сверхъестественный страх. Что-то ужасное и парализующее стискивает его сердце и горло так, будто он вот-вот умрёт. «…Страшный хищник под горой не пускает нас домой», - раздаётся в его голове раз за разом и никак не закончится. Азирафаэль присаживается на скамейку и пытается успокоиться. Надо купить воды и заказать такси до дома в этот раз. Как ни странно, вода действительно помогает прочистить мысли и замедлить тяжелое сердцебиение. Может, это всё потому, что он мало ел сегодня? Когда такси подвозит его к крыльцу, он забывает о странном происшествии и перестаёт придавать ему какое-то значение. Вряд ли его внезапный страх имел хоть какое-то отношение к случайному набору фольклорных фраз. Иногда такие симптомы бывают у будущего инфаркта, но анализы он уже сдал и мог быть спокоен. Если он чем-то болен, то узнает об это уже завтра. - Не пускает нас домой… - тихо, машинально проговаривает Азирафаэль, вставляя ключ в замочную скважину и открывая дверь. *** За стенкой кухни шкворчит сковорода. Блаженный запах расползается по просторным апартаментам, выдержанным в кремовых тонах. Звякает посуда. Азирафаэль лежит лицом в диван, не раздевшись, и думает о том, до какой степени ему было бы легче и проще, если бы ничего из этого не было. И диета тут вовсе не при чём, хотя его желудок болью сводит от голода. Гавриил внезапно решил сготовить ужин. У него всегда хорошо удавались любимые блюда Азирафаэля. И Азирафаэль не мог найти в себе сил сказать «я не буду, ведь у меня диета». Гавриил бы обиделся – это раз. А во-вторых, Рафаэлю слишком сильно хотелось съесть что-то вкусное и мясное, и оставалось лишь подчиниться тому, что Гавриил запланировал сегодня для него. За всё полагается расплата, за каждую доброту, и Азирафаэль это знает. Это заставляет его тело напрягаться где-то внутри, когда он слышит запах еды у них в доме, принимает цветы или иной подарок от улыбающегося Гавриила. Если кто-то выражает свою любовь, ты обязан выразить её в ответ. Так почему он не может сделать это так же легко, как раньше? Это такой период, наверное. Может, он болен и это его симптомы. Если он потерпит ещё немного, всё пройдёт и счастье вернётся в его жизнь таким же, как и было пару лет назад, в момент их встречи. Он мог только поразиться терпению и любви Гавриила, который всё понимал. Лишь иногда его нервы сдавали, и никто не посмел бы его винить в этих чувствах. Он ведь тоже не железный. Ему хочется тепла. - Отдыхаешь? – внезапно выглядывает Гавриил с кухни. Азирафаэль делает попытку приподняться. - Хорошо, отдыхай. Ужин скоро будет. Гавриил - коммерческий директор в той же корпорации, в которой работает Азирафаэль. Собственно, пользуясь своим высоким положением, он его и устроил, но на самую невзрачную должность за отсутствием опыта. Рафаэль – мелкая сошка. И уставать от работы он логически не может, но всё-таки он постоянно сонный и без сил непонятно от чего. А вот Гавриил вовсе не выглядит уставшим. Он может сделать с утра пробежку, а вечером сходить в зал, при этом выигрывая всякие тендера и делая проекты, или чем там занимаются директора? О работе они никогда не говорят, да и нет желания проносить домой даже одно это слово. Азирафаэль абсолютно не понимает, что он делает на своём рабочем месте, даже если умудряется заставить себя хоть что-то сделать за день. Остальные вокруг него херачат с утра до вечера, как ишаки, иногда и по выходным (и даже в обед, «потому что скучно сидеть»), и с дикой радостью не перестают восхищаться «интересными проектами», которыми облагодетельствовала их компания. Азирафаэль понимает, что сам он просто высиживает и получает свои небольшие деньги. Его не увольняют только из-за незримого присутствия Гавриила. Начальник подразделения боится вышестоящего грейда и закрывает на всё глаза. Пусть их офисы разделяет половина города, но телефонный звонок сделать никто не мешает. И эту ситуацию все в его отделе понимают, но, несмотря на желание, не могут прямо на него давить или открыто выражать свою ненависть. Зато используют с избытком все остальные способы воздействия. Взгляд свысока, разговор, как с идиотом, полное презрение и пренебрежение в обращённых на него лицах, злобная издевательская насмешка. Его презирали, будто он грязь под ногами, и даже когда подленько улыбались ему в лицо, не могли скрыть своих истинных чувств. Да и не особо пытались, наверное. Им важно было, чтобы он всё знал, всё чувствовал, но не мог пожаловаться ни на что конкретное. Хотя многие там тоже были по глубокому блату, в их глазах он был ленивым и клинически тупым трутнем. Всё, что он говорил, автоматически относилось в разряд отборной чуши. К каждому, любому его слову обязательно цеплялись, как озверевшие церберы. Поэтому Азирафаэль предпочитал молчать. За весь день, бывало, он произносил лишь две фразы: «здравствуйте» и «до свидания». Если бы он мог работать, как они, всё было бы лучше. Но он не мог. Они ведь правы в том, что он не приспособлен к работе. Его никуда не возьмут, ни в одно хорошее место. Он не справится ни с чем, что бы ему ни предложили. И куда он пойдёт, если уволится? Мыть полы, разгружать вагоны, расставлять продукты на полках? О, как стали бы тогда в открытую глумиться над ним его бывшие коллеги! Животики бы надорвали. Ведь и он, и они отлично понимали – туда ему и дорога. К самой тупой и простой работе за крошечные деньги, к жизни в нищете. И при всём при том эти низкооплачиваемые работы были явно в разы тяжелее текущей. А он и эту-то с трудом тянет! В офисе сидит, его ветром не обдувает, он не таскает тяжести. Да и зарплата гораздо выше. Тем более, Азирафаэль в нищету не хочет. Как же тогда его мечта? Их мечта уехать отсюда? Гавриил выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. - Всё готово, садись за стол. Говяжий стейк с ягодным соусом на квадратной тарелке. Походит на ресторанную подачу, и даже стол вытерт от крошек. Во рту сразу образуется целое море слюны, и с этим ничего не поделаешься. Азирафаэль бросает короткий взгляд в сторону, отмечая кучу грязной посуды в раковине и на плите, старой и вновь запачканной. Вполне логично, что, раз Гавриил готовил, старался, то мытьё посуды он оставляет за Азирафаэлем. Но Рафаэль не мог. Он правда не мог сегодня абсолютно ничего. Как и всегда. Он старается улыбнуться Гавриилу напротив, беря вилку и нож. Под его взглядом он разрезает мясо и отправляет в рот. Он делает вид, что всё хорошо, но у него не получается расслабиться, несмотря на обезоруживающую белоснежную улыбку своего парня напротив. Азирафаэль ест, а еда будто каменная. Он практически не чувствует вкуса, и у блюда тревожная добавка ощущения того, что он делает ошибку. Что он не должен принимать этот дар и наслаждаться им. Он словно Персефона, чей ужас вызывала еда из подземного царства Аида. Съешь – и будешь заточён навеки. Он ест, словно животное, которое могут в любую секунду спугнуть. Краткая секунда удовольствия – и следующая за этим долгая неизбежная расплата. Сексом, поцелуями и объятиями, хочет он того или нет. Но разве не естественно хотеть того, кто так за тобой ухаживает? Тем более, Гавриил действительно очень красивый. Он высокий и светловолосый, с рельефными мускулами и сильными руками, с глазами пронзительного василькового цвета. Умный. И он следит за собой. К стыду Рафаэля, моется гораздо чаще его самого. Как можно не хотеть такого? Другой бы на его месте с ума сходил от счастья. Не только красавчик, но и много зарабатывает, да ещё такой внимательный… И постоянно хочет такого, как Азирафаэль, мужчину, прямо скажем, не идеального сложения. Их романтическая встреча и последующие за этим ухаживания казались сладким, невозможным сном из какого-то фильма. Цветы, прогулки ночью, тайные послания, поездки на машине к побережью, общие песни, мысли и мечты. Гавриил говорил, что не может прожить без него и дня (впрочем, он говорил об этом и сейчас). Хотел его каждый день, а то и чаще, но теперь ему приходилось сдерживать себя из-за Рафаэля. Что пошло не так? Что и когда изменилось? Азирафаэль не знал точно, но подозревал. И вскоре ему придётся признать это. Дело в его либидо, которое стремительно угасает и уже не поддаётся восстановлению. Он правильно поступил, что сходил в клинику. Он не сможет скрывать это вечно. Не получится вечно делать вид, что у него с этим делом всё в порядке. Он стал выбирать позу сзади, на четвереньках, чтобы Гавриил не видел, что у него не получилось возбудиться. Он оставил свой поход к врачу в тайне, опасаясь, что известие о характере его нездоровья Гавриил воспримет как личное оскорбление, как агрессивное нежелание Рафаэлем секса с ним, а не как развившуюся болезнь. Но, с другой стороны, если Гавриил уверится, что Азирафаэль болеет, то может он не станет какое-то время приставать к нему? Хотя о чём это он, просто придётся работать ртом и руками. Однако это проще и менее энергозатратно, и боли от этого вовсе нет никакой. - Вкусно? – спрашивает Гавриил, едва притронувшись к своей порции. - Ага. Образовывается пауза, и Азирафаэль с большим запозданием понимает, что ещё от него ждут. - Спасибо, - через силу выдавливает он, но Гавриила, кажется, это устраивает. - В доме очень грязно, - отмечает его возлюбленный, кивая на заваленную посудой кухню. Хотя смело мог тыкнуть на весь дом разом. - Когда мы только познакомились, было чище. Если у тебя не получается справляться с этим, то что будет в большом доме? - Я очень устал, - произносит Азирафаэль, сгорбив плечи. - Хорошо, - говорит тот, наклоняется ближе и целует его в щёку. Азирафаэль замирает с куском во рту, но Гавриил ничего больше не делает и дальше не заходит. Азирафаэль рад даже такой маленькой отсрочке. Какой глупец! Расплата неизбежна. Если не сегодня, так завтра. Да хоть через неделю – он его настигнет и возьмёт своё сполна. Гавриил очень хорошо запоминает все знаки внимания, которые оказывает своему парню. Ах, если бы Рафаэль мог просто не принять этот ужин, насколько было бы проще! Подарки – это самое худшее обязательство, что существует на свете. Он ведь никогда ни о чём не просил. Тарелки от ужина присоединяются к горе своих товарок. Их никто не моет. Рафаэль прячется за книгой, снова замерев на диване. Он тянет часы, как может, но вечер стремительно заканчивается. Время принимать душ и идти в постель. Гавриил ложится рядом с ним, обнимает крепче в этой душной ночи, и рассуждает, как он это часто делает: - Вот мы выплатим кредит за эти апартаменты, продадим их и купим дом на берегу. И я буду на фрилансе, а тебе вовсе не придётся работать. Ты же не хочешь работать? - Нет. Мысль не работать вовсе – такая утешительная и успокаивающая. Он действительно мечтал об этом всем сердцем. Поскорей бы. - Мы будем жить долго-долго, всегда любить и хотеть друг друга, и состаримся вместе. Не как все эти стереотипные парочки. Ты же этого хочешь? - Да. Гавриил целует его в шею, и это ощущается удивительно неприятно, несмотря на то, что шея – самая чувствительная часть тела Азирафаэля, его главная эрогенная зона. Руки Гавриила начинают оглаживать его зад. Проще ему дать. Если не дать после таких слов о будущем, то он обидится и начнёт канючить, всячески заново признаваться в любви, упрекать его в неблагодарности и бесчувственности. Всю ночь, если потребуется. Пока Рафаэль не сдастся его мольбам и всё-таки не даст. Гавриил был прав в своих претензиях и ужасно страдал от такого поведения своего возлюбленного. Азирафаэль знал, что виноват, и ничего ему возразить не мог. Проще было перетерпеть эту боль, чем плакать от его слов и многочасовых жалобных нотаций с клятвами любви, а потом приходить на работу с опухшей красной рожей. Секс проходит, как обычно. Азирафаэль стоит на четвереньках, терпит резкую боль и прикосновения, делает вид, что ему приятно и старается улыбаться, чтобы тот не уличил его в нежелании. Он делает всё, чтобы Гавриил кончил как можно быстрее, а этому постное лицо не поможет. Хорошо, что стоны не нужно изображать, они вырываются из горла сами собой. А после Азирафаэль лежит на спине, остывая и обсыхая, и ждёт, когда утихнет боль. Размышляет о том, как и когда всё наладится. Он не будет работать, у них будет просторный светлый дом на морском побережье, на самом краю земли. У него, наконец, появятся силы, чтобы убираться, готовить и заниматься сексом сколько угодно, хоть всю ночь. И получать от этого хоть какое-то удовольствие. Хотя… А вдруг, хоть это и маловероятно… Вдруг сил у него в итоге так и не появится? Что, если его либидо не вернётся? Что, если импотенция неизлечима или он на самом деле по природе абсолютно асексуален? С другой стороны, ему казалось, что асексуалами рождаются, а не становится… Но вдруг это с ним навсегда? Этот разваливающийся мир. Сказка, которая пошла не так из-за его особенностей и недостатков. Он повнимательнее всматривается в тёмный потолок. А следом приходит словно чужая, крамольная мысль: зачем ему весь этот уют прямо сейчас, весь этот дом, который намертво связал их обоих выплатами? Не будет ли лучше и приятнее жить на улице, чем здесь? Ему некуда идти, но это совсем не пугает его. Лишь вызывает ощущение, которое чувствует, пожалуй, стремительно летящий вниз предмет. Ускорение свободного падения, наконец, разгоняет до максимальной равновесной скорости, и она становится постоянной. Это и падение, и невесомость одновременно. Уйти и жить на улице. Плюнуть на всё и пойти подметать улицы по ранней свежей заре. При последней тоскливой и отчаянной мысли он испытывает короткий укол противоестественного облегчения и неожиданного спокойствия. « - Так летите! - Но куда?...» Через секунду его захлёстывает запоздалая паника. Как он может думать о том, чтобы в одночасье разрушить всё, что так долго создавал! Отличное жильё, работа… Как можно хотеть превратиться в одинокого нищего? Он просто сходит с ума. С утра его непрочный, и так отрывочный после секса сон прерывается задолго до будильника тем, что его настойчиво щупают за чувствительные части тела и упираются в задницу стояком. От утреннего секса ему всегда удаётся отмазаться, делая вид, что он всё ещё сонный и спит. Но на самом деле поспать эти последние, жалкие, жизненного необходимые пару часов ему вовсе не удаётся. Никогда. *** Кроули бесцельно кружит по полночным, наполненным огнями дорогам, пока они не пустеют окончательно. Тогда он едет в снятую им на самых высоких этажах квартиру. Пустую квартиру, без всяких там рококо, рюшечек, подушечек и полных холодильников – они мозолят глаза своим пыльным комфортом. Строгие графитовые грани сливаются с беззвёздной, слёзно мерцающей огнями ночью. Из огромных окон, парящих над городом, будто каменная птица, видны туманные белые горы, окружившие столпившиеся в низине бесконечные дома и улицы. Это вовсе не город был маленьким, притулившимся в тесной пойме горной реки - это горы так далеки и величественны, что их холодные, дымчатые призраки могут ласкать взор избранных, забравшихся повыше. Обычные люди под куполом смога не видели и не замечали их. А Кроули видел настоящий, истинный горизонт вещей. Компас заработает с первыми лучами солнца, с первыми открытыми человеческими глазами и пробудившимися сознаниями, отражения в которых подскажут ему путь. Он сужает круг. Он вынюхает. Так уже было и так же будет. Для того, кому нечего терять, время и усилия ничего не стоят. Он не включает ни одно из технических приспособлений – ни своих, ни тех, что уже есть в квартире. Он сидит неподвижно, пережидая ночь. Смотря через окно, где каждый день видит, как занимается бледная заря. По правде, ему всё равно, даже смотри он в стену всё это время. Ничего не поменяется. Однако по стене он не может определять время. Ему не обязательно было даже снимать жильё. Он мог просто отъехать на машине подальше по серпантину, выбрать любой пейзаж и точно так же смотреть на него, не шевелясь, без единой мысли в голове или эмоции в сердце. Помещение - просто привычка. Правила игры, хорошего тона. Люди не ночуют в машинах, они спят в домах. В машинах спать неудобно. Для сна нужна большая кровать с серебристыми свежими простынями, а пыльный, горячий воздух надо фильтровать, охлаждать и насыщать водой. Он откуда-то это знает, но теперь это перестало играть какую-либо роль. Ему безразлично. Он сидит на мягком белом ковре, словно сброшенная шкура с тонкой прослойкой мяса внутри, прислонясь плечом к дивану и, не видя, смотрит на забывшийся беспокойным сном огромный город. Интересно, а тот человек тоже спит? Или мучается, как и он? Кроули моргает, внезапно на несколько минут осознав, на что конкретно он смотрит и где находится. Бросает взгляд на компас, но до рассвета ещё далеко. Эта ночь приносит облегчение хоть кому-нибудь? Тот человек несчастен? *** Азирафаэль отсчитывает минуты до того момента, когда технически он может уйти на обед. Технически – значит, раньше положенного времени, но недостаточно раньше, чтобы получить открытое замечание или нагоняй. Только недовольный взгляд. Он одёргивает себя. Это просто очередной обед из листьев, и вероятность того, что он снова повстречает того незнакомца, равна нулю. Надежда на новую беседу совершенно смехотворна. Такое не повторяется дважды. Азирафаэль входит в кофейню, титаническим усилием воли заставляя себя не оглядываться, как собака-ищейка, а твёрдо держать курс к бармену Два-в-одном. За стойкой сидит лишь пара девушек с кофе и больше никого. С потолка радио бормочет новости часа. «…Вчера в возрасте 96 лет скончался Илон Маск, основатель марсианской миссии, основоположник первых управляемых полетов за пределы солнечной системы, человек, стоящий у истоков изобретения гипердвигателя. Для…» Прежде, чем подать ему зелёный чай и салат, бармен, чуть сдвинув брови, переключает станцию обратно на музыку. Азирафаэль тупо глядит на поданную ему еду. - Почему на подносе? – вопрошает он изумлённо. Бармен резким движением подбородка и пристальным взглядом указывает куда-то ему за спину. Азирафаэль растерянно оборачивается. От окна ему весело салютует Энтони Кроули – чёрное пятно посреди солнечного дня, увенчанное огненными волосами. Азирафаэль, как зачарованный, движется к нему, даже не глядя на то, как держит поднос и не опрокинет ли он тарелки и стакан к чёртовой матери. От удивления эти мелочи выскальзывают у него из головы. Как давно в последний раз что-то в мире соответствовало его желаниям? Кроули красив и одновременно некрасив в общепринятом смысле. У него есть особенная самобытная грация и стиль во всём, что он делает и говорит. При взгляде на него Азирафаэль даже не думает о собственном явном несовершенстве, настолько сильно они отличаются как люди. И он может с ним беседовать… без боязни оступиться. Точнее нет, он боится, но это лишь страх предположения, а не уверенности. Подчас это дорогого стоит. Столик перед Кроули весь уставлен тарелками с различными десертами, среди которых одиноко возвышается чашка дымящегося чёрного кофе. - Ого, как много! – восклицает он вместо приветствия и не замечает своего упущения, потому что Кроули не здоровается тоже. Азирафаэль с трудом втискивает свой несчастный поднос и только теперь запоздало соображает, что был на волоске от того, чтобы всё опрокинуть на пол. Кроули помогает ему, пододвигая тарелки, и с усмешкой пожимает плечами: - Я был голоден и заказал слишком много, а потом понял, что мне столько не съесть. Знаешь, как это бывает? У меня вот постоянно. Хочешь попробовать по ложке от каждого? Жалко, если пропадут. Не волнуйся, тот, что я надкусил, я и съел, а к остальным даже не притрагивался, честно. Азирафаэль садится и обводит поражённым взглядом десерты. Их тут не меньше десятка. Поверить в то, что, будучи голодным, кто-либо мог решить, что съест столько, - невозможно. Причина, по которой он заказал столько всего, другая. Впрочем, сам Энтони должен понимать, что его обман и обманом-то считаться не сможет, и его трикстерская ухмылка подтверждала это красноречивее всех слов. - Это же так дорого, - замечает Азирафаэль, втыкая вилку в свой салат. - Всё в порядке, - легкомысленно бросает Энтони, разваливаясь на стуле. Если кто иной попробовал бы принять такую позу, точно бы навернулся. – Может, так говорить и неприлично, но у меня много денег и их не на что особо тратить. Детей, семьи и престарелых родственников у меня нет. Если я хочу путешествовать, я сажусь в свою машину и еду. - И кем же ты работаешь? - Я детский психиатр. Это включает психоаналитику и медикаментозное лечение в случае необходимости. Азирафаэль тут же давится чаем. Ему приходится в срочном порядке выплюнуть обратно на тарелку полупережёванный лист, чтобы не задохнутся, и мучительно закашляться. Зрелище не только неприглядное, но и наверняка очень обидное по отношению к собеседнику. Азирафаэль краснеет скорее от стыда, чем от кашля. Ведь при виде Кроули это действительно последняя профессия, о которой подумаешь. Ну, может, ещё более невероятной смотрится работа няней для младенца, но это уже явно из разряда фантастики. - Не в то горло… попало… - оправдывается Рафаэль. Становится немного страшно. Его явная реакция разозлила Кроули? Но, как он замечает в промежутках стабильности между покашливаниями, тот сперва сдерживает улыбку, а потом беспокоится и наклоняется вперёд, в случае чего готовый протянуть руку и постучать его по спине. Ни следа гнева или иного скрытого неудовольствия. Азирафаэль справляется с собой без его помощи. - Редкий человек может грызть эту траву и не подавиться, - философски изрекает Кроули. - Ты детский психолог? – тупо переспрашивает Азирафаэль. - Ну, подростковый тоже. Юридически это тоже дети. - Это действительно… очень полезная профессия, - выдыхает Азирафаэль. Он бы тоже хотел заниматься чем-то хорошим, но отлично понимал, что никогда бы не потянул нечто подобное по сложности. - Я не всегда могу им помочь, - признаётся Кроули, посерьёзнев. - Ты не представляешь, насколько частым решением является просто застрелить ублюдков-родителей. Прости. – Он отпивает кофе. - Часто всё, что я могу – это отправить уведомление в службу опеки. Однако её больше волнует, завален ли ребёнок игрушками и едой, чем его текущее психическое состояние. Всем наплевать. Все считают, что это именно ребёнок родился испорченным. Или как-то так взял и испортился сам, точно забытая морковка в холодильнике. И хотят, чтобы я его исправил. Сделал нормальным: то есть послушным и покорным всем решениям, которые принимаются над его головой; тихим и всегда радостным, благодарным. Идеальным, удобным манекеном. Аксессуаром. Очень мало кто реально хочет, чтобы я… помог. Помог именно своему пациенту, - Кроули глубоко вздыхает, закидывая ногу на ногу. - Вот с чем я имею дело. Азирафаэль не знает, что на это ответить. Он только преисполняется сочувствия как к Энтони, глубоко переживавшему за судьбы своих подопечных, так и за самих людей, заключённых в эту тесную клетку только потому, что им мало лет. Он знал, что души бессмертны. У душ нет возраста. - У тебя прекрасная работа, Кроули. А я на свою просто хожу, - признаётся он, гоняя от края до края тарелки кусок пресного тофу. – Переволакиваю себя из одного дня в другой. Жду выходных, но они не приносят отдохновения. Вот и вся моя жизнь. - А как же твой партнёр? Азирафаэль немного мешкает с ответом, подбирая слова. - Он молодец и очень сильно любит меня, но… Все проблемы из-за моего здоровья. Я почему-то постоянно уставший и сонный, хотя за весь день не делаю ничего сложного, а иногда и вообще – ничего, даже по дому не могу. Он договаривает последнюю фразу и понимает, что зря вообще это ляпнул. Спросили же только про Гавриила. И теперь Кроули знает, какой Рафаэль неумеха и лентяй. Его неожиданное расположение быстро поменяется, а интерес охладеет, сменившись обычным пренебрежением и неприязнью – как это происходит у всех остальных людей, которые узнают его подольше. Азирафаэль застывает, кажется, от страха прекращая даже дышать, но при этом стараясь ничем не выдать своего состояния. - Проходить осмотр у врача и у узких специалистов раз в несколько лет – это нормальная практика, - произносит Энтони спокойно, с едва уловимой ноткой осторожности. - Особенно с такими симптомами, как ты описываешь. - Ну… в таком случае можно сказать, я уже начал, - Результаты и правда уже были на его электронной почте. - Да только сложность в том, что все мои анализы в порядке. И из негативных факторов, как говорит врач, только определённая степень ожирения. Так что на мою деликатную мужскую проблему весь его рецепт – займитесь спортом и похудейте. Если нет органических проявлений, значит, психологические. Говорит, вы просто себе не нравитесь, потому и не можете возбу… ну, в общем, не можете. Азирафаэль хочет задать вопрос «Неужели это правда так работает?», ведь Энтони разбирается в психологии и поймёт его правильно. Но разве он сможет сказать ему что-либо о нём самом, если они знакомы всего несколько дней? И разве этично сразу использовать собеседника, только что узнав о его профессии? Это поставит Кроули в очень неудобное положение. Нет – их обоих. Поэтому Азирафаэль замолкает. Наверное, Кроули оценивает его такт. Как часто к нему приставали едва знакомые люди: «поставь диагноз по-быстрому: мой пиздюк просто прикидывается больным, так ведь?» - В психотерапии нет универсальных ответов на личные вопросы, - помолчав, произносит Энтони. - Но если бы все проблемы в жизни можно было бы решить, похудев, это был бы настоящий прорыв в социологии и медицине. – И внезапно добавляет, необычайно резко меняя тему: - Вы ещё думали о том, почему я ношу тёмные очки? - Да! – радуясь этой смене, Азирафаэль выпаливает чересчур поспешно и тут же сдаёт назад. – То есть так, размышлял немного, пока ехал в автобусе. Отсекая светочувствительность при мигрени, инсульте, менингите и энцефалите, я снова остановился на теории о воспалении какой-либо части глаза – роговицы, радужной оболочки, или о конъюнктивите. Предположим, вы пили алкоголь, потому что отказываетесь лечиться. Но вы не тёрли глаза, даже не потянулись ни разу. И, судя по чистоте ваших рук и ногтей, одежды и волос, вы не из тех, кто стал бы запускать такую болезнь. Вы хорошо следите за всем, что касается гигиены – вероятно, вы даже не смогли бы получить это воспаление. Так что остаётся не так много вариантов. Механическая травма глаза или глаукома. При глаукоме вы не стали бы принимать кофеин, который содержится в том числе в энергетиках. Также на начальных этапах страдает периферийное зрение, но по вашему поведению заметно, что вы прекрасно видите периферией. Остаётся механическая травма глаза. Вот мой вердикт. Кроули уважительно поджимает губы и ставит чашку на блюдце. - Ваши рассуждения достойны как минимум мисс Марпл, а то и Шерлока Холмса. Вы действительно выбрали самый вероятный вариант. Вас нельзя винить в том, что мой вариант имеет вероятность десять тысяч к одному. У меня колобома сетчатки, но не приобретённая вследствие повреждения, а врождённая. Сейчас это лечат хирургически, но я не лечил. Он наклоняется через стол ближе к Азирафаэлю и стягивает чёрные очки вверх, давая им запутаться в волнистых волосах. Их взгляды находят друг друга. Азирафаэль впервые видит его лицо целиком, без преград, и оно поражает его. Это словно удар молотом прямо в центр его груди. Оно буквально вышибает из него дух. Оба зрачка напоминают узкие симметричные замочные скважины. И глаза, зелёные и светлые, обрамлённые жжённым сахаром ресниц. Это глаза змеи. Смотрящие уверенно и без сомнений. Возможно, с лёгкой, невидимой улыбкой, говорящей о том, что Азирафаэль его забавляет, в хорошем смысле этого слова. Человек, который так тщательно закрывает глаза, чтобы избежать лишних взглядов и вопросов в том числе, совершенно не испытывает страха, открывая сейчас ему свою тайну. Это его внутренняя сила заставила Азирафаэля покачнуться, не иначе. Ведь разве мог он себе признаться, что он видит нечто невероятно прекрасное и невыразимо ужасное одновременно? Незнакомый жар охватывает его пах, точно лава, щёки моментально вспыхивают. Пульсация крови в паху и натяжение ткани в районе ширинки сбивают его с толку. Всё его тело холодеет и пылает, как в самой странной из лихорадок. Само по себе? Или от накатившего смущения? Но он смутился именно от того, что внезапно покраснел, как рак. Это уж точно невозможно не заметить и проигнорировать! - Сочувствую вашим неудобствам, связанным с этой особенностью, - едва не сипя, выдавливает из себя Азирафаэль, безуспешно пытаясь сообразить, оскорбил ли он Кроули этим выражением или нет. Обычно в подобных двусмысленных ситуациях его всегда понимают превратно и отказываются выслушивать оправдания. Кроули внезапно фыркает и улыбается, чуть опуская взгляд вниз. Так, будто ему неожиданно стало смешно, и он не смог сдержать этот импульс в себе. Неужели его так насмешила реакция? Его покрасневшее, как у школьника, лицо? Может быть, судя по выражению глаз, это даже показалось Энтони… милым? В голове у Азирафаэля промелькивает короткая и громкая мысль, что он мог бы смотреть на это вечно. Как хорошо, что Кроули и не подозревает о полном спектре его реакций и эмоций. Они шокируют его самого. Боже, неужели это настоящий стояк? Как он смог так сильно возбудиться? Практически мгновенно, и не увидев ничего откровенно сексуального. Нельзя же признать, что чьё-то конкретное лицо для него настолько… Азирафаэль не может припомнить, когда последний раз был таким твёрдым, таким готовым ко всему. В штанах невозможно тесно и жарко, и… так приятно. Удовольствие от неожиданного возбуждения расползается по его телу, и он не собирается этому препятствовать. Эректильная дисфункция включает в себя подобные моменты неожиданной ремиссии? К чёрту, это слишком хорошие моменты… Азирафаэль ёрзает на стуле, пытаясь принять более удобное положение. А ведь Кроули, кажется, способен в том числе догадаться, какое на самом деле впечатление произвёл на Азирафаэля, ведь он психиатр. Они так умеют, да? Господи, наверное, Азирафаэль единственный человек на Земле, у которого встало на одно лишь чьё-то лицо! И не встаёт на привлекательных голых мужчин… Разве так бывает? Час от часу не легче. - Теперь я понял, почему у тебя на виске татуировка змеи, - ляпает Азирафаэль, чтобы не затягивать и без того длиннющую паузу, и снова проклинает себя. Но Кроули отвечает: - Именно. Когда дужка очков была на месте, с трудом удавалось рассмотреть знак на его виске, к тому же часто закрытый волосами. Энтони недовольно прищуривается на яркое солнце и со словами «если вы не возражаете» возвращает очки на место. И тогда всё ещё до неприличия возбуждённый Азирафаэль автоматически залипает на его, чёрт побери, зубы. Неровные, но симметричные. Слишком мелкие передние, слишком широкие и острые клыки. Точнее, что значит «неровные» в наши времена? Природные, никем не переделанные. Не такие прилизанные и унифицированные, одинаковые от человека к человеку, как у всех с голливудской улыбкой. Как у Гавриила: ненастоящие, фальшивые, похожие друг на друга зубы. Мёртвые. Никакие. А эти обаятельные зубы он бы узнал из миллиона других кривых ухмылок. Кроули одновременно открыт и загадочен. Как у него это получается? Он постоянно рассказывает о себе, но вопросов возникает только больше. Энтони заказывает себе ещё кофе и пододвигает к нему тарелку с десертами. - Не забывай угощаться. А то, как в прошлый раз, обед закончится слишком внезапно, и ты убежишь, точно Золушка. - Прости, что так бросил тебя. Мне вовсе не хотелось туда возвращаться, как могло подуматься. - Естественно. Без сонма задних мыслей Азирафаэль пробует по кусочку от каждого десерта, никуда не спеша и наслаждаясь чистыми, свежими, подчас контрастными вкусами. Говорят, когда человек голоден, то сильнее и чётче воспринимает их. Истинная правда. Они говорят об абстрактных вещах, о своих увлечениях и местах, где они побывали и не побывали, местах, где хотели бы побывать. О нравах других народов, о лучшей польской выпечке и ацтекском алкоголе, о книгах – новых и старых. Их беседа не прерывается и почему-то всё никак не может закончиться, словно в жалкие полчаса или час они пытаются уместить весь опыт их прожитых по отдельности жизней. Ещё столько остаётся не рассказанным, и Азирафаэль никак не может взять в толк, как вышло, что два таких разных человека вообще нашли, о чём говорить друг с другом. Разные, как небо и земля. В итоге Азирафаэль опаздывает с обеда на позорные сорок минут, но никто ничего ему не говорит. В их насмешливых высокомерных взглядах читается безмолвное: ты настолько не нужен отделу, настолько бесполезен, что тебя никто не хватился бы, даже если бы ты вообще не явился. Даже если ты бы умер, все только похлопали бы в ладоши от радости. Азирафаэль уверен лишь в том, что если он не придёт завтра в кофейню в назначенный час, его хватится как минимум один хороший человек.