Между нами радуга

"Ну и зачем мне сдался этот листочек?" Антон стоял напротив двери учительской уже минут пять и все никак не мог решиться постучать. Перед этим он сверил расписание всех классов, чтоб узнать примерное местоположение нужного ему учителя. Решимость, которой он зажёгся, выходя из квартиры Иры, стремительно утекала, и теперь он действительно не понимал, что он тут делает и зачем ему, наконец, этот злосчастный комок бумаги. Чтоб Арсений Сергеевич его не увидел? Нет. Чтоб забрать свою "собственность"? Точно нет. Так что же он тут забыл? – Шаст, ты тут какими судьбами? Тебя же отпустили. Ни за что не поверю, что ты вернулся в школу, чтоб к Арсению зайти после уроков, – Серёжа хмыкнул и привалился к стене, сложив руки на груди. Антон вздрогнул, мгновенно вынырнув из мыслей. – Я бы и сам не поверил, честно говоря, – с иронией в голосе сказал он и, оторвав взгляд от таблички "Учительская" и посмотрев на друга, рассказал всю историю про медпункт, рисунок и Иру. – И сейчас ты на полном серьёзе пошел забирать этот несчастный клочок бумаги у Арсения Сергеевича? Тох, ты здесь? Ты чем думаешь? – Серёжа пощёлкал пальцами перед лицом Антона. – Давай-ка мы сейчас просто уйдем отсюда, не будем дожидаться неприятностей... Дверь учительской, возле которой происходил разговор, открылась и оттуда, как на зло, вышел Арсений Сергеевич. Первые пару секунд все трое молча смотрели друг на друга. Потом друзья решили, что всё-таки надо уходить, а потому развернулись и уже хотели сделать шаг оттуда, но не успели. – Матвиенко, Шастун, у вас же уроки закончились только что? Матвиенко, ты можешь идти, а Шастун остаётся помогать с оформлением стенда. Если закон подлости действительно существует, то Антон в этот момент познал всю его суть. И отказаться-то нельзя, ему потом всю жизнь припоминать будут. Антон подавил страдальческим вздох, повернулся и одарил учителя взглядом, в который вложил всю свою неприязнь к этому занятию. Арсений же довольно улыбался. Он помнил, что рабочая рука ученика повреждена и что делать что-то серьезное он вряд-ли сможет, а если и сможет, то будет ссылаться на травму, но какая-то почти детская упрямость не давала отпустить его домой. Показав жестом следовать за собой, он пошел в сторону столовой, где и находились, собственно, стенды, а Антону ничего не оставалось, как пойти следом. *** В столовой тепло, светло, пахнет едой, а главное - пусто. Повара скрылись где-то на кухне, гремя посудой и иногда перекрикиваясь между собой. В огромном помещении они с Арсением одни. И истинная причина, по которой учитель позвал сюда одного Антона, была ему непонятна. Ведь будь здесь Сережа, работа прошла бы, как минимум, быстрее. – Вы же понимаете, что я не могу ничего делать? – попробовал отгородиться от ситуации Антон – Не выдумывай. Это просто ушиб, и булавки из пенопласта ты вытаскивать сможешь, – Арсений Сергеевич вытащил одну булавку и продемонстрировал её ученику. – Клади их в одну кучу, рисунки тоже. Тяжело вздохнув, Антон принялся за монотонную работу, очищая стенд от, вероятно, конкурсных работ. Зачем он вообще пошел обратно в школу? Сидел бы сейчас у Иры в спокойствии или на крайняк где-нибудь на лавочке возле подъезда, смотрел бы на типично унылый мир. Но не здесь, с этим мужчиной и этими дурацкими булавками. Досада и злость, пришедшие на смену ещё недавнему веселью, начинали потихоньку захватывать, а находиться рядом с напевающим какую-то веселую песенку учителем становилось невыносимым. Раздражало абсолютно все в этом помещении, начиная детскими рисунками и заканчивая голосами поваров. Уйти. Нужно немедленно уйти. – Извините, Арсений Сергеевич, мне надо, – сложив ещё одну булавку, Антон вылетел из столовой в коридор, а дальше - в туалет, на ходу доставая сигарету из только что выуженой пачки. Плевать ему хотелось на то, что в школе курить нельзя, что он образцовый ученик, отличник и все такое. Когда раздражение доходит до степени тряски рук, ему позволительно. С первой затяжкой чувства успокаиваются. Приходит привычное умиротворение и пофигизм. Курение вообще-то вредно и со временем убьет, наверное, но кого это волнует, когда это - единственное, что помогает унять эмоции. Антон усмехается, вспомнив, сколько раз он сидел здесь так же на подоконнике и курил. Раньше работала потребность. Потом он начал ходить сюда, дабы успокоить мысли после смерти сестры. Теперь он пришел сюда из-за учителя. Забавно. Антон усмехается собственным мыслям и тут же заходится в кашле. "Точно, я же хотел бросить. Что ж, прости, Мира, видимо, так быстро не получится. Но я постараюсь, обязательно", – он привык так мысленно обращаться к сестре. Казалось, будто она услышит, поймет и поддержит, пусть и неосязаемо, неслышно и незримо. Ведь она всегда была рядом. Была. Уже даже не больно почти. Разве что тупой укол где-то в районе сердца и светлая печаль. Она бы не хотела, чтоб Антон зациклился на этом моменте и перестал жить, существуя впустую. Сигарета истлела до самого фильтра, и парень, стряхнув пепел, выбросил окурок в открытую форточку. Надо бы вернуться к Арсению Сергеевичу, чтоб не волновался. Да и рисунок, про который, впрочем, Антон благополучно забыл, надо забрать. *** В столовой по-прежнему пусто и тепло. Антон бесшумно подошёл к учителю и отрешённо взглянул на стенд, где уже красовались несколько новых работ, на этот раз на конкурс фотографий. Арсений Сергеевич оказался так захвачен делом, что не сразу заметил присутствие ученика. Да даже когда заметил, сделал вид, что так и должно быть и продолжил напевать какую-то песенку. Антон решил, что надо бы всё-таки помочь, и, взяв фотографию какого-то пейзажа и булавку из стопки, задумчиво приколол её к стенду. – Часто у тебя такие вспышки? – спросил учитель, не отвлекаясь от дела, и Антон не сразу понял, что обращаются к нему. – Антон? – А? – парень будто вернулся в свой мир и секунды три тупил, вспоминая вопрос. – А, вспышки... Слушайте, а ваше ли это дело, Арсений Сергеевич? – Наверное, не мое, – спасовал тот, но отступать совсем решительно не хотел. – Но все-таки? Возможно, стоило бы обратиться... – Так, я неясно выразился. Это не ваше дело, то что со мной творится. Вы просто учитель русского, который зачем-то забрал меня сюда помогать, хотя я на законных основаниях мог быть сейчас дома, – он недовольно сверлил мужчину глазами, ожидая, что он обратит внимание, что, собственно и произошло. Арсений Сергеевич перевел уставший взгляд на него. Подумав немного, Шастун добавил вполголоса: – Ещё и листочек из рук забрали, хотя право на то у вас не было... Повисло молчание. Учитель недоуменно поднял бровь, но через секунду понял, о чем говорит Антон. Листочек. Тот самый рисунок, где изображён он сам. Вот и озвучилась основная тема разговора. Арсений окончательно застыл, и только пальцы, выстукивающие по столу незамысловатый ритм, выдавали его нервозность. "Этот вечно спокойный человек, оказывается, умеет нервничать," – мысленно усмехнулся Антон, ставя для себя пометку. – Я об этом и хотел поговорить, – осторожно начал Арсений, подбирая слова. Теперь пришла очередь Антона недоуменно выгибать бровь. – У тебя очень хорошие способности к рисованию. Это же надо так правдоподобно людей рисовать! А у меня ещё, надо заметить, сложные для изображения черты лица. В общем, я это к чему, ты мог бы поступить куда-то в художественное училище... – Так, стоп, подождите. Я, конечно, польщён, что вам, очевидно, ценителю искусства, понравилось, – Антон сделал руками ковычки в воздухе, – Но надо прояснить одну вещь. Я не могу рисовать намеренно. Ну, то есть, я рисую только тогда, когда мыслями накрывает, если вы понимаете о чем я. Арсений Сергеевич кивнул, решив что в данной ситуации спорить будет бесполезно. Тогда самое время провести воспитательные беседы по поведению. Это, собственно, и было истинной причиной оставить ученика после уроков. – Вообще, перебивать людей, тем более взрослого человека - невежливо. Шастун, мне нужны объяснения. Для чего ты так себя ведёшь? Чем я тебе насолил, что ты решаешь почти срывать мне урок? Ты же отличник, пример для подражания другим, а так себя ведёшь. Антон с вызовом взглянул на учителя, понимая, что вообще-то он прав, и скрестил руки на груди. Да, он отличник. И что с того? Он учит-то едва, списывая почти каждую проверочную. Да и будет ли такой мрачный подросток, как он, быть чьим-то примером для подражания? Наверное, нет. Он нервно усмехнулся, вызвав непонимание учителя. – Слушайте, мне вот эти ваши наставления, честно, никуда не упёрлись. Объяснения? Да просто личная неприязнь и все. А, и да, – Антон поднял ладонь, увидев, как Арсений хочет что-то возразить, – Я вас не особо-то уважаю, поэтому, уж извините, разговаривать буду так. Вы не внушаете мне доверия. Вот прям совсем. Не доверяю я вам пока, пусть вы, может, и нормальный, а не пидор... Антон не заметил момент, когда Арсений Сергеевич стремительно преодолел несколько шагов, разделяющие их, и встал непозволительно близко к нему, заставляя осесть на стоящую позади лавку. Страх прошёлся неприятными мурашками по спине и сковал все тело. Дар речи пропал, мышцы отказывались повиноваться, и все, что он мог делать - вжиматься в стену. – Замолчи, – прошипел нависающий над Антоном мужчина. Он был так близко, что парень ощутил исходящий от него лёгкий аромат одеколона с примесью кофе. – Ты прекрасно знаешь, что у меня есть девушка. Замечательная девушка, надо заметить. Она мой соулмейт. Я не гей. Однозначно. И только попробуй сейчас съязвить что-то на эту тему. Антон весь сжался и, кажется, даже не дышал. Арсений был слишком близко. Слишком настолько, что они едва не касались носами. Иронично, учитывая его только что произнесенные слова. Выждав мучительно долгие полминуты, учитель отшагнул назад, и только теперь Шастун смог полноценно вдохнуть. Тело всё ещё отказывалось полностью повиноваться, а потому он только молча смотрел, как мужчина снова принялся за работу, развешивая немногочисленные оставшиеся фотографии. На лице его играла самодовольная ухмылка. Ну, надо же, он снова победил, а Антон проиграл. Да ещё и с каким треском проиграл. – От чего же ты так покраснел? – Вопрос Арсения Сергеевича застал вновь ушедшего в свои мысли Антона врасплох. – Сердечко не выдерживает близости такого красивого мужчины? – Красный - это вообще какой? – раздраженно спросил Антон вполголоса, намеренно игнорируя вторую часть вопроса. Он ведь смеётся над ним. Знает, что такие вопросы задевают его, и пользуется. Арсений отвернулся от него, не желая отвечать на его вопросы. Антон страдальчески закатил глаза и встал. Что ж, пожалуй, они квиты. Неуважение на неуважение. Последующую работу они завершали в напряжённой тишине и, когда последняя фотография была помещена на стенд, а над ними красовалась надпись "Красота нашего края", также молча вышли из столовой. В фойе, на лавочке напротив входа, сидел Серёжа, увлеченно с кем-то переписываясь. Антон, как и всегда, незаметно подкрался к нему и резко положил руку на плечо. Тот вздрогнул, но, заметив друга, шумно выдохнул. – Шаст, ты это, прекращай. Привидение хреново, – он напустил на себя строгость, но все его отношение к этой ситуации выдавала улыбка, которую тот пытался скрыть. – Вставай давай, пойдем, – взгляд Антона упал на телефон, на экране которого была открыта переписка с девушкой друга. – Как у вас с Катей? Продвигаетесь? – Ага, – протянул Серёжа, блаженно улыбаясь. – Ты знаешь, она такая афигенная! Кстати, она позвала сегодня зайти к ней после школы. Настаивала, чтоб я взял тебя с собой. Вот, сижу, жду тебя тут. Почему Катя хотела бы видеть его, Антон не знал, но отказаться не мог. Все равно дома делать нечего, а домашку они спишут минут за пять до начала урока. Как говорится, обычное дело. Друзья вышли из школы и пошли по адресу, который скинула Катя. Почему-то он показался знакомым Антону, но он не придал этому никакого значения. Адресов похожих много, мало ли, кто по ним может жить. Антон начал думать неладное, когда они зашли в тот самый магазин за чем-нибудь сладким, ведь "ну, нельзя же с пустыми руками идти, Тох". – Нет, ну, серьёзно что-ли? – не удержался он от язвительного комментария, когда они зашли в тот же дом, где жил их учитель, поднялись на тот же этаж и встали напротив двери в противоположном конце коридора.