По ночам я решаю математику и думаю о тебе

В горле Серёжи застрял задавленный крик. Унизительный и тяжёлый удар чьей-то грубой руки прямо по лицу впечатывает его в угол, а ещё один, в грудь, выбивает воздух из лёгких. Рёбра тут же обжигает тупой болью, и он жмурится, сдерживая слёзы. Он уже не спрашивает и даже не думает, за что его бьют, просто пытается остаться целее. Или остаться в живых. Если молчать, они отстанут быстрее — думает Серёжа и инстинктивно закрывается от ударов дрожащими руками. Напрасно. Серёжу резко дёргают за воротник ввёрх, и он чувствует, как задыхается. — Ну что ты прячешься, а? — в глазах его обидчика — ненормальная, нечеловеческая, страшная злоба. На что — неизвестно. Их трое, но бьет только один. Бежать всё равно некуда. Серёжа в ужасе вцепляется зубами в больно сжимающую его шею руку. Когда подонок почти вскрикивает, шипя, на языке и губах появляется тошнотворный привкус чужой крови.  Его отшвыривают, как щенка — на локте непременно будет ссадина. Было бы хорошо, если бы только на локте. — Сука, да я тебя пополам сейчас сломаю… В глазах стоят слёзы, и из горла наконец вырывается одно-единственное, надломлено-обречённое: — Олег! — Рот закрой, не придёт никто, — успевает позлорадствовать кто-то, чьего лица от застеливших глаза слёз Серёжа уже не может разглядеть. Успевает перед тем, как рухнуть на землю без чувств. Следом с хрипом падает ещё один. Тот, который бил, вдруг отшатывается в сторону, готовясь бежать с позором, но тоже падает от точного удара прямо в ухо. Олег смотрит на них победителем сверху вниз — всего долю секунды, прежде, чем броситься к Серёже. Кажется, он наступил ногой на чью-то руку — возможно, специально. Он умеет бить так, чтобы быстро и наверняка. — Ты как, живой? — спрашивает, встряхивает Разумовского за содрагающиеся от подступающих всхлипов плечи. Тот вместо ответа красноречиво воет, захлёбываясь слезами и запрокидывая голову — не то от пережитого ужаса, не то от облегчения. — Понятно. Живой, — спокойно выдыхает Олег, подхватывая Серёжу под кровящий локоть и поднимая с асфальта. Если у него есть силы реветь, значит всё плюс-минус неплохо. Через четверть часа они сидят на подоконнике в пустом туалете. За окном — тёплый и солнечный май, поросшая чертополохом и одуванчиками детская площадка. Гулять они больше не пойдут: Олег сосредоточенно заклеивает Серёже ссадины пластырями, щедро поливает перекисью редкие царапины, дует на ушибы. Резко пахнет зелёнкой из открытой баночки. Олег не был похож на принца-спасителя из книжек, но и Серёжа никогда не был прекрасной принцессой. Они оба едва ли претендовали на реалистичность. Соответствовать стандартам — это не про них. — Не хнычь, — с напускной суровостью наставляет Волков, но тут же смягчается. Серёжа кусает кулак — локоть в ещё не высохшей зелёнке неприятно саднит. — Ты ему руку прокусил, да? Молодец… Храбрый. Олег хмыкает и заправляет за ухо прядь чужой рыжей чёлки, чуть улыбаясь. У Серёжи сердце делает кульбит. Он им гордится? Похвалил, назвал храбрым, хотя Разумовский и боялся так, что готов был потерять сознание… — Ты хоть скажи что-нибудь. А то ты всё молчишь и плачешь. Серёжа вдруг вскидывается, соскакивает с подоконника и рывком затягивает Олега в ближайшую туалетную кабинку, звонко щёлкая щеколдой. Он мнётся всего мгновение, не давая Олегу опомниться или задать вопрос, и клюёт его носом в чумазую щёку — трогательно, по-детски, совершенно невинно. — Спасибо… — виновато улыбается, глядя из-под опущенных ресниц и багровея от смущения до самых ушей. Сбежать или не сбежать? Серёжа выбирает не сбегать. Он же храбрый. Олег часто моргает, потирая поцелованную щёку, и какое-то время молчит — все слова в его голове просто перестают существовать. Когда ступор более-менее сходит, он наконец улыбается в ответ. — Всегда пожалуйста.