Коллекционер

Азис, как и обещал, оставил для Миши фотографическую карту острова с пометками и пояснениями. Ее актер обнаружил на столе в кабинете араба, после того как позавтракал в одиночестве и решил все же разыскать своего сопровождающего. - Азис, приятель, а что насчет пляжей? - Коллинз без стука ворвался в помещение и замер. - Тут, должно быть... Оей.. Азис? Актер подошел к столу и взял в руки карту, рассматривая. Судя по тому, что некоторые вещи из кабинета пропали, можно было понять, что араб «уехал на континент». Миша присел в кресло, потерянно осматриваясь. Он признался сам себе, что было наивно полагать, что этот мусульманин решиться пойти против своего горячо любимого Джамиля и помочь несчастному мужчине, попавшему в натуральный плен. Миша не мог смириться с ограничением его свободы. Какая блестящая не была бы обертка. Он надеялся, что сможет уговорить араба отвезти хотя бы письмо... Все же, как бы сам он не нагрешил, его близкие заслуживают знать правду. Или часть правды. Просто знать, что он жив и здоров. Маленькое невинное письмо — это все, что Миша хотел. Он даже мог бы в нем наврать что-нибудь о своем положении, чтобы успокоить, чтобы его не похоронили заранее. Актер был почти уверен, что Азис не отказался бы от такой мелочи. Но вот — он уехал. Даже не предупредив. Но, может, была какая-то срочность?.. Нет. Тому просто наплевать на Коллинза. Он просто выполнял свою работу. Никакой жалости. Ничего личного. Обидно было почему-то и оттого, что Миша считал Азиса кем-то лично для него. Его постоянным сопровождающим. Его единственным собеседником. Но если бы это было так, араб не оставил бы актера вот так вот просто, не предупредив. Миша облокотился на колени и спрятал лицо в ладонях. Он один. Всегда был один здесь. Смешно цепляться за человека, только потому что он говорит по-английски. Он такой же, как и все остальные — безразличный, чужой, преданный непонятным Коллинзу идеалам... Мужчине захотелось взять нож для разрезания бумаги и нацарапать «Сарацины — суки» посередине столешницы. Но вместо этого он сложил карту вчетверо и вернулся к себе. Переодевшись, Коллинз перекинул через плечо тканую сумку, сунул в нее карту, забросил несколько яблок и хлеб, прошвырнувшись по кухне, и вышел на улицу. Он не спеша прошелся до ворот, загораживающий просвет в зеленой изгороди, отворил калитку и двинул вперед по дороге. Его никто не пытался остановить. Слуги вели себя странно, и в основном они избегали общения с американцем, стараясь даже не смотреть на него лишний раз. День был жарким, солнце палило нещадно, но Миша даже не подумал прикрыть как-нибудь голову, не имея привычки носить чалму. Да и он резонно посчитал, что тени от деревьев будет достаточно. Первым пунктом назначения стала конюшня. Актер угостил яблоком столпившихся возле изгороди лошадей, поглаживая по морде приглянувшуюся вчера серую в гречку морду. Не успел он достать из сумки еще один фрукт, как к нему подбежал один из конюхов и начал что-то громко говорить, размахивая руками. - Эй, тише! Я ничего не сделал! - начал оправдываться несколько испуганный такой неожиданной реакции Миша и показывать руки и яблоко. - Вот, смотри! Я угостил их этим, это все! Честно! Ничего плохого я не делал! Однако смуглый араб его даже не слушал. Он быстро одел на серого недоуздок и увел из левады, едва сумев отбиться от остальных приставучих лошадей и запереть калитку. - Вот черт... - актер досадливо встрепал себе волосы и положил руки на ограду, глядя на животных. Вечно он все не так делает. Буквально через несколько минут Коллинз вновь услышал звук цокающих подков, бряцанье и голос что-то быстро говорящего конюха. Он подвел за собой поседланного серого, остановившись возле актера. - Исму'у Мамба, - авторитетно заявил смуглый, передавая поводья хмурящемуся американцу. - Что?.. Верхом?.. Нет, я не очень хорошо это делаю. Нет спасибо!.. - начал было отнекиваться Коллинз, но араб посмотрел на него, мягко говоря так, словно мужчина не в себе. Да и лошадь, казалось, вот-вот покрутит копытом у виска. - Ладно. Хорошо. Актер обреченно взял в руки повод и подошел к седлу. Он все-таки уважал чужой труд, а тут ему так расстарались... Уздечка с красными кистями, алый бархатный вальтрап, расшитый золотом — Миша в этом не сомневался. Кое-как взобравшись в седло, а это было трудно сделать, так как серый ни за что не хотел стоять на месте и облегчить задачу, Миша подобрал поводья, едва успев притормозить рванувшего вперед скакуна. Конюх заливался хохотом и что-то кричал ему вслед, но актер был слишком занят, налаживая с лошадкой контакт. - Ты мальчик или девочка? - спросил Коллинз у конского затылка, когда они шли по узкой дороге среди густых зарослей. Скакун с интересом крутил головой по сторонам, навострив уши. - И имени своего ты мне тоже не скажешь, - вздохнул актер. На его взгляд, лошадь была слишком подвижна, вздрагивала от каждого шороха и припадала к земле при малейшем намеке на опасность. Но точкой кипения стал необоснованный побег — едва конь дошел до развилки, он отпрыгнул от поворота в сторону, развернулся и драпанул со всех копыт назад по дороге. Миша вцепился рукой в гриву а второй потянув поводья на себя, и пытался уговорить скакуна успокоиться. Разозлившись, Коллинз подумал, что будь на его месте Дженсен, он бы быстро поставил лошадь на место и подчинил ее. Однако сам актер такими навыками не обладал и просто спешился, как только предоставилась такая возможность. Сбросив повод с шеи и закинув его конец на свой локоть, Миша уверенно пошел дальше по колее, возвращаясь к развилке. Сверившись с картой, актер повернул налево. Где-то здесь должна быть электростанция. Примерно через полтора километра лес закончился, открывая перед мужчиной вид на заросшее высокой травой поле, большую часть которого занимали солнечные батареи и вышки генераторов, по которым, словно в фантастическом фильме, время от времени пробегали кольцевые электрические разряды. Миша прикрыл глаза рукой от солнца, глядя на это невероятное зрелище. Ближе к вечеру актер понял, что заблудился, несмотря на наличие карты. На ней были заметны не все дороги, проложенные через лес, и мужчина, пытаясь разобраться и сориентироваться по положению солнца, еще больше запутался. Лошадь после долгой прогулки присмирела, и даже позволила Коллинзу спокойно сесть на нее. Миша попробовал ехать обратно рысью, чтобы успеть вернуться в дом до темноты. Он позволил коню выбирать путь, надеясь, что тот знает все дороги вдоль и поперек и вывезет актера к конюшне, но, в итоге, серый выскочил на открытую местность, которую Миша никогда раньше не видел. Коллинз понял, что заблудился окончательно. Начало стремительно темнеть. Спрыгнув с лошади, мужчина решил найти место для ночлега, слишком устав, чтобы куда-то идти или ехать дальше. О поисках дороги обратно в темноте не могло быть и речи. А ночью была гроза. Серый убежал при первых же раскатах грома, порвав поводья, за которые был привязан. Миша кинулся было за ним, но так и не смог перехватить его. Дождь так же начался без особых церемоний, стремительно перерастая в тропический беспощадный ливень. Поютившись немного под деревом, актер вымок и начал мерзнуть. Подумав, что если спрятаться совсем негде, тогда ему следует идти, чтобы окончательно не замерзнуть и не заболеть, Миша вернулся на дорогу и просто побрел. Это не континент, рано или поздно он выйдет к знакомой местности. Миша очень надеялся, что дождь закончится в ближайшие часы, но этого не случилось. Первые несколько часов идти было легко. Воздух еще хранил дневное тепло, да и актер согрелся в движении. Однако, по мере того, как шли часы, воздух становился прохладней, а мужчина растрачивал тепло на движение, он вновь начал мерзнуть, обнимая себя руками и морщась от неприятных касаний промокшей и стылой одежды. Сев отдохнуть под дерево, он подтянул к себе колени, пытаясь не замерзнуть окончательно. Понимая, что искать его никто не станет, Миша заставил себя подняться и идти дальше. Нельзя останавливаться. Не сейчас. Но он теперь точно заболеет. Заболеет и умрет, потому что от него здесь все шарахаются. Чертова лошадь... Чертов остров... Чертовы арабы! Коллинз потерял счет времени, забывшись и продолжая упрямо идти. Он как-то совсем неожиданно понял - светает. А дождь все продолжал лить, делая утро совсем хмурым. Мутным. Холодным... Актер вспомнил, какая уютная у него постель в этом доме. Его шатало от усталости, и Миша почти не чувствовал ног, бездумно бредя в серую мглу. Он не заметил, когда к нему успел подъехать внедорожник и пара горячих рук заволокла его на заднее сидение. Мужчине было как-то все равно, кто и зачем это сделал. Главное, его обнимали и можно было прижаться к чему-то действительно сухому и теплому. Наконец-то! Миша зажмурился, пряча нос в складках мягкой одежды, и вжался, едва не садясь на колени, в человека, стремясь получить как можно больше тепла. Рука, легшая на мокрый затылок, показалась ненормально горячей. Но было хорошо. Мужчина вздохнул, начиная постепенно отогреваться, уже понемногу пытаясь контролировать дрожащее тело. Неожиданный спаситель молчал, а Коллинз, к которому возвращалась способность мыслить, начал догадываться, кто это мог быть. Но предпочел пока сидеть тихо, продолжая оттаивать, и не поднимать голову. Не смотреть ему в глаза. Не задавать вопросы. Он не хотел навредить. Но чувствовал себя виноватым. И не делал ничего, замерев на груди другого мужчины, облепив его руками и ногами. Джамиль, а ведь это был именно он, спокойно обнимал промокшего насквозь и дрожащего, как лань, американца, и смотрел в окно. Его дыхание было медленным, глубоким. Он словно боялся спугнуть что-то легкое и хрупкое. Когда ему передали, что Коллинз уехал верхом вчера днем и до сих пор не вернулся, араб насторожился. Погода для прогулки была ужасной. Даже для такого дикого человека, как этот актер. Но когда обнаружилась лошадь, мирно пасущаяся недалеко от конюшни, прямо у выезда из чащи, Джамиль взволнованно влез в первый попавшийся автомобиль, оказавшийся рабочим внедорожником, и отправился на поиски. Ехали сперва по следам копыт, оставленными в грязи, но старые размыло дождем, и дальше пришлось колесить наугад. Араб закрыл глаза, вспоминая свое первое впечатление, когда они, наконец, нашли Мишу — мужчина шел по дороге, косо переходя от одной обочины к другой, мокрая светлая туника не скрывала ничего, живо очерчивая контуры стройного тела и просвечивая на прилипших к коже участках, глаза почти закрыты, бледный от холода и усталости, с перекинутой через плечо сумки ручейком стекала вода... То, как безвольно и послушно он тянулся к теплу, как обнял его в ответ, зарываясь лицом в его распахнутый ворот. Джамиль вздохнул. Миша почувствовал, как где-то в районе его бедра росло чужое напряжение. Араб немного передвинул ноги, чтобы скрыть это, но поздно. Актер уже заметил. Он не двигался какое-то время, пока осознание произошедшего полностью не пришло к нему, а потом вскинулся, пронзительно глядя в карие глаза своего счастливого обладателя. Лицо Джамиля было абсолютно безучастно. Он на мгновение встретился с глубокой синевой глаз актера и вновь устремил свой взгляд в окно, размыкая объятия и отстраняясь. Миша увеличил это расстояние, забившись в угол, к самой дверце. Он все еще дрожал, но теперь ему не было настолько отвратительно холодно. Араб снял с себя верхнюю накидку, кладя ее Коллинзу на колени. И Миша тут же закутался в нее, искоса поглядывая на Джамиля. Актер исподтишка рассматривал хозяина, думая, что тот не обделен привлекательной внешностью. Большие глаза, глубокого карего оттенка, из-за разреза казались печальными, тонкие крылья носа выдавали в нем благородство, а чувственные губы были всегда немного подвижными. Крупные руки с длинными пальцами не теряли изящества. Даже сейчас, когда Джамиль ютится подальше от него в такой скованной закрытой позе, он не выглядел особо трогательным, в нем чувствовалась внутренняя энергия. И возбуждение. Физическое. Миша отвернулся. Оказавшись под надежными сводами дома, араб легким кивком головы призвал все еще дрожащего Коллинза следовать за собой. Он привел его в свои покои, в ту комнату, назначение которой актер не знал, усадил на мягкий диван, на минуту исчез в соседней комнате, и вернулся уже с сухой рубашкой и брюками, бросив их рядом с мужчиной. Отвернувшись к настенному шкафчику, Джамиль дал Мише время переодеться, смешивая в чаше какие-то сушености из разных баночек и заливая их кипятком. По комнате поплыл аромат луговых и лекарственных трав. Араб плеснул в стеклянный стакан немного виски и отдал его актеру. Миша тут же сделал пару глотков обжигающей жидкости, и без того разомлевая в тепле. То, что произошло дальше, актер предпочел бы выбросить из головы, но подозревал, что не сможет забыть никогда. Джамиль сел на колени перед Коллинзом, взял его ногу, осторожно снял мягкий домашний ботиночек и начал растирать. Сначала лодыжки, потом спускаясь ниже, сильно массируя пальцами ступню. Миша, откинувшись на спинку дивана, прикрыл глаза и глухо простонал от болезненно приятных ощущений. Ловкие пальцы надавливали в определенных местах и с особым усилием так, что нервные окончания пробирали до самого паха. Актер прикусил нижнюю губу, когда почувствовал, что Джамиль взялся за вторую ногу, аккуратно сняв с нее позвякивающий браслет. И он опять не сдержал тихого стона, удивляясь, откуда арабу известно о нем то, чего до сих пор не знал о себе сам Коллинз. После массажа хозяин намазал пятки мужчины чем-то жгучим остро пахнущим, и надел сверху обувь. Миша посмотрел на него, пытаясь уловить взгляд, но не успел. А спустя минуту Джамиль сам сел на диван рядом с актером, давая тому в руки горячий отвар. - Пей, - Миша впервые за утро услышал спокойный глубокий голос араба. Он одним глотком допил виски и взял чашку. - Спасибо, - прохрипел Коллинз, отворачиваясь. - Что произошло? - Ничего. Лошадь нашлась? - Ты поссорился с Мамбой? - С кем?.. - актер нахмурился. - Серого коня зовут Мамба. - А. Он сам убежал. Когда гроза началась. - Но она началась только ночью. - Я заблудился. Джамиль больше не спрашивал. Араб поднялся с места, походил по комнате, делая что-то. Но Миша уже не видел этого. Он плавно погрузился в сон, пригревшись на чужом диване.