Отец, Вы грешник?

      Ночные улицы Нью-Джерси отличались некой опасностью, что успел понять Джерард за полгода проживания здесь. Он даже успел полюбить этот штат со всеми его недостатками, открыв Фрэнку глаза на то многое, что прежде тот здесь и не замечал: что может быть лучше места, где они вдвоём нашли гармонию? Сейчас они вместе возвращались из ночного клуба, чуть настороженно оглядываясь по сторонам, опасаясь подозрительных нетрезвых личностей.       — Я думаю, последний коктейль для тебя был лишний. У тебя щёки горят, Джи.       И Джерард в ответ лишь смеялся, ускоряя шаг. Ему очень нравилось, как теперь ласково его называл Фрэнк. Джерард шёл по улице, не переставая улыбаться, чтобы все вокруг видели, как он счастлив, казалось, попробовав всё, в чём раньше он себя ограничивал: теперь у него были красные волосы, а постоянный уход за собой делал его кожу гораздо здоровее. Он сильно изменился, поздоровел после монастырского заточения: глаза приобрели живой блеск, которого за всю жизнь в них было так мало, ушла болезненная худоба, появился и румянец на щеках.       — А кто мне его предложил? После долгого рабочего дня в твоём скучном офисе, после «голубой лагуны»… Не хватает только меня.       — Ты как всегда прав, но подожди немного, я зайду в магазин.       Казалось, Джерард, увлёкшись своей карьерой, совсем забыл, но Фрэнк помнил заветную дату: он выбирал торт на вечер годовщины их свадьбы. У него не получилось взять выходной даже в такой важный день, поэтому сейчас он торопился, чтобы переодеться из неудобного костюма во что-нибудь получше и наконец расслабиться. Ему не терпелось развалиться на диване и посмотреть, как игриво Джерард будет пачкать своё лицо жирным сладким кремом с этого бисквитного торта. Да, сам Джерард был в сто раз слаще любого тортика...       Где Джерард? Фрэнк вышел и оглянулся по обе стороны улицы, где как ни в чём не бывало ходили люди туда-сюда, но его видно не было. Тогда злость закипала внутри, волной продвигаясь от лёгких по горлу и прямо до самых ушей, выходя паром. Он бросился сначала в одну сторону, откуда они пришли, но в толпе не было видно красной макушки. Фрэнк тут же метнулся в другую сторону, где людей было меньше, и даже вдали узнаваемого силуэта не было.       Казалось бы, это двое взрослых людей, нельзя же украсть одного как маленького ребенка? Фрэнк знал, что можно, возвращаясь к дверям магазина, пытаясь логически рассуждать, всё ещё оглядываясь по сторонам, и тогда он заметил под ногами телефон с разбитым экраном. Наклонился, перевернул его, увидел тот самый чехол, который дарил Джерарду буквально неделю назад. На нём была напечатана фотография их собаки, окружённая сердечком.       Он быстро сунул телефон в карман пальто, забегая за угол — единственное место, которое он не проверил. Здесь дорожкой протянулись капельки крови, от одного вида которых тошнота подкатила в самое горло, хоть Фрэнк за жизнь видел много крови. Но ведь это была кровь его Ангела, по следам которой он еле шагал, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Крик застрял где-то на одном уровне с тошнотой, и они не могли прорваться наружу. Фрэнк молча упал на колени с гримасой страха, самого кошмарного, которой вообще можно представить: труп Джерарда сидел перед ним на ступеньках заднего выхода той самой пекарни, торт из которой полетел прочь из рук Фрэнка, кинувшегося к наклонившейся вниз голове его Ангела, безжизненно болтающейся на груди.       Фрэнк, еле остающийся в сознании, приподнял лицо Джерарда, наблюдая кровожадно-глубокий шрам на его щеке, не имеющий никакого отношения к его убийству, а предназначенный только для того, чтобы изуродовать его лицо. И Фрэнк прекрасно понимал, кто это сделал, понимал, что только эти люди способны так обращаться со своей жертвой.       Ранение приходилось Джерарду прямо в сердце: дыра от кинжала пронизывала его тело практически насквозь, и эта была всегда одна рана, которой достаточно для того, чтобы медики никогда и ни за что не спасли тебя. Какую часть сделки он нарушил? Он не привык оказывать помощь, он привык рушить, но, вспоминая, кого держит на руках, старался как можно аккуратнее подняться на ноги, пока тело тряслось в его сильных руках.       Ни о каком пульсе и дыхании речи не шло, поэтому Фрэнк торопился, ведь если зря уйдёт слишком много времени, что-то может пойти не так. Фрэнку было абсолютно всё равно, как смотрели проходящие на эту картину, как некоторые останавливались, но не успевали разглядеть безжизненное лицо парня, когда Фрэнк ускорял шаг. На волне адреналина он практически бежал, крепко сжимая всё тело Джерарда, его ноги и плечи, под нос себе приговаривая, что почти пришёл, что всё будет хорошо. Верил в это. Вера всегда была внутри.       И вот он уже забегает в квартиру, открывая и закрывая дверь одним толчком ноги, осторожно укладывает уже похолодевшее тело на кровать, срывая с него абсолютно всю одежду. Быстро переворачивает Джерарда спиной к себе, взглядом и пальцами скользя по шраму на его бедре — тому самому кресту, выжженному ровно год назад. След никуда не пропал, лишь немного побледнел, но как же Фрэнк был благодарен самому себе, что сделал это тогда.       Одной рукой очерчивая крест на коже Джерарда, другой придерживая собственный крестик на груди, читая давно забытую молитву, которую он клялся оставить и никогда не произносить вслух, Фрэнк начинал ритуал. Он зажмурился, всё сильнее надавливая на оба крестика, всё громче произнося заветные слова, спасающие человека от неизбежного — смерти. Если Господь наградил его род такой способностью, то почему пользоваться ей должно быть грешно?       Лойс испуганно скулила где-то в дверном проходе, не понимая, что происходит с её хозяевами, которые уже должны играть с ней на улице. Во всей квартире было темно: шторы завешаны, даже свет сейчас включать нельзя было, и Фрэнк делал всё наощупь. Этот обряд был настолько секретным и мрачным, что даже Джерарду в конце концов Фрэнк не рассказал, как он это провернул с его матерью. Облечь в слова всё происходящее всё равно не представлялось возможным.       Закончив чтение молитвы и задержав дыхание, Фрэнк положил голову прямо на крест Джерарда, не отрывая от его шрама руки, не прерывая связь между ними. Крест на собственной груди горел так сильно, что его хотелось выбросить, но делать этого никак нельзя. Ему было страшно открыть глаза и понять, что ничего не изменилось, потому что другого пути точно не было. Никто кроме него самого не мог помочь Джерарду.       Фрэнк приподнял голову, но Джерард не сделал первый вдох, его сердце не забилось, а рана оставалась всё такой же, не начиная стягиваться. Он судорожно перевернул парня на спину, склонился над его телом и громко закричал. Слёзы хлынули следом, падая на всё ещё мёртвое тело. Он хватался за бледное лицо, пытаясь вспомнить, правильно ли произнёс каждое слово, не позабыл ли латынь и сам ритуал за долгое время. Крепко зажмурив глаза, Фрэнк провёл в тишине ещё несколько долгих секунд, прежде чем почувствовал сердцебиение под своими пальцами.       — Фрэнки? Почему ты плачешь?       Слёзы не переставали литься, когда подрагивающие пальцы Джерарда запутывались в его волосах. Приподнимая голову, Фрэнк наблюдал, как затягивается кошмарная рана, пытавшаяся разделить их, и он истерично водил пальцами по оставшемуся шраму, пока руку не перехватил Джерард, начиная болезненно жмуриться.       — Джи, как ты себя чувствуешь? Скажи, что ты помнишь?       — Так, как будто очень долго проспал, и в груди больно... Что произошло? Я помню, как мы вместе шли домой из бара, а потом...       Джерард зажмурился, прикасаясь к щеке, где теперь тоже красовался шрам, нарушающий рельеф его ровной кожи. Избавившись от слёз, Фрэнк оставил поцелуй на этой щеке, хватая недоумевающее лицо двумя руками. Он смотрел в сонные глаза и ждал, пока Джерард начнёт вспоминать. И Джерард начал, хмурясь ещё сильнее. Холодной ладонью он хватался за грудь, открывая рот и пытаясь что-то сказать.       — Я виноват, что допустил такое, совсем расслабившись и не подумав, что они могут быть рядом до сих пор. Кажется, всё началось заново, но я перегрызу их глотки собственными зубами.       — Фрэнк, как... Почему я жив? Крест сейчас горит, как в ту ночь...       — Это единственное, за что я благодарен своим родителям. Ангел мой, даже воля Господа не может нас разделить, понимаешь?       Страх вперемешку с бесконечной любовью разрывали Джерарда изнутри, пока перед глазами мелькали картинки острого лезвия ножа. Голова болела так сильно, что он мог только закрыть веки, упав в объятья своего спасителя. Он разберётся со всеми воспоминаниями потом, когда все плохие ощущения в теле пройдут, а они пройдут, потому что Фрэнк не мог допустить иного. С трудом шевеля губами, Джерард хотел сказать очень много, но удалось только задать самый важный вопрос.       — Если честно, я до последнего не мог понять, насколько ты... Без тебя я бы умер ещё давным-давно, верно?       — Перестань говорить такие вещи, моя любовь.       И Джерард, окончательно прикрыв глаза и губы, заснул, сползая по груди Фрэнка на его колени. Тот заботливо убрал прилипшие на лицо волосы, укладывая обмякшее тело на постель. Закурил, разглядывая вид из окон, убирая с них шторы: самый центр города, высокие здания, круглый день оживлённые улицы. Он чувствовал себя как никогда полноценным человеком, который смог устроить себе достойную жизнь, и всё не без помощи парня, благодаря которому он открыл глаза на всё происходящее вокруг, на всю его жизнь «до». И Фрэнк не хотел бы думать, где бы он был сейчас, если бы не Джерард. И где бы был Джерард без него.       Как бы он ни был счастлив, жизнь отказывалась становиться Эдемом: когда кажется, что всё страшное позади, она напоминает о хрупкости счастья. И всё-таки они вместе — по-другому быть просто не могло. Спустя время, когда Джерард вырос, судьба свела их снова, и это точно не случайность. Фрэнк был не из тех, кто упустит свою любовь. Даже если нужно пойти против смерти. Успокаивая сердцебиение глубоким дыханием, он вспоминал, как маленький Джерард играл с мамой...