Отпускаю

какой же он свой. как сильно отличается от других и от самого Марка, разительно. и ведь именно это и приковывает взгляд к притворно наглой улыбке, к категорично безразличному взгляду, как бы не играло всё его тело. Марк смотрит на сцену, на участников, радуется за каждого, хочет рассмотреть поближе счастье в разных глазах, но постоянно возвращается всё к тем же, всё к лёшиным. океан спокойствия, где Марк утонет после съёмок. куда уронит свою печаль, спрятанную за целой чередой шуток, такой бесконечной, что никто не дождётся ее окончания. кроме Лёши, разумеется. а ещё эти чертенята, которыми Летучий всегда готов с ним поделиться, помогут. и делится, когда одаривает своей ненастойчивой искренностью. когда — вот он, я, Лёша Кузьмин, с которым тебе так просто быть, весь стою перед тобой и улыбаюсь.

а грустишь?

на сцене Марк почти сразу отыскивает Лёшу, спешит обнять, поцеловать в висок и тихо вздохнуть. никакого желания его отпускать и падать в пучину новых объятий, а хочется уже сейчас сказать, насколько же всё плохо и как трудно чувствовать это и не позволять себе по-настоящему углубляться. как же трудно. — не вер-рю, что всё кончилось. Лёша не отвечает. его дыхание щекочет Марку шею, становясь всё более частым. — а ты понимаешь же, — вдруг звучит у самого уха подбитый слезами голос Летучего, — мы тоже уходим. как круто здесь было, как хорошо… наше всё, что тут было. вообще всё. его рука спускается к руке Марка, сжимает ему запястье. сердце рвётся от бьющихся в груди воспоминаний. там их новая и окончательная встреча, там первые и далеко не последние «кроссы», там лёшин расцвет, и Марка расцвет тоже. там их общая, в отдельностях победа и совершенно общий так и не несостоявшийся здесь танец. — успокой меня, пожалуйста, — тихая, сдавленным голосом просьба Лёши. такая безнадежная, бестолковая. — хочешь, схожу, попр-рошу фанфар-ры выключить? — шутит Куклин, крепко прижимая друга к себе. и вдруг понимает, что ему не нужно бояться своей грусти. что если ее понимает этот один единственный человек — уже не надо шутить о ней. уже можно считать реальной, серьёзной. обращать внимание не только мимолётом. наконец. — я же сам сейчас как р-ребёнок р-расплачусь. Лёша всхлипывает. поспешно отпускает запястье Марка, словно до этого забыв, где они находятся, и возвращает руку обратно ему на спину. потому что не хочет, чтобы увидели. и знает точно, что кто-нибудь наверняка видел. Зуб, спрятавший спокойную улыбку за объятиями с Деки. Крупельницкий, сделавший вид, что на самом деле ничего, вообще ничего не замечает. кто там ещё? понимающая Решетникова? почти не удивлённый Коваль? облегчённо вздохнувшая Пылаева? всем есть дело, и все знают, что не нужно обращать на это внимание. все молчаливо живут их жизни в стороне, и как же Марк им порой завидует. в этот момент ему самым правильным кажется начать петь их общую колыбельную, тихонько покачиваясь в такт словам. — отпускаю, и слёзы-ы. высыхают. на р-ресницах. ну, как же синие звёзды-ы. нам с тобой… —…могли присниться, — еле слышно выдыхает Лёша и издаёт новый всхлип, уже больнее. начинает плакать. тело его крупно дрожит под ладонями Марка от беззвучного и  душераздирающего. всего. Куклин всё бы отдал, лишь бы Танцы сегодня не кончались. пару часов назад думал, что отдавал бы только за себя, ведь Лёше, казалось, не так жаль общих воспоминаний и всего, чем жили. но, оказывается, даже вечно вальяжно весёлый Летучий дурачиться вечно не может. — мы ещё здесь, Лёш. — Марк мягко отстраняет друга, но не старается заглянуть в покрасневшие глаза, эти по-новому расцветшие океаны беспокойства. просто касается его подбородка, что для них обоих всегда было — выше нос, чувак. — пар-ру часиков всё ещё будет нор-рмально. и потом, наше всё — с нами, мы его тут не оставим. и я конечно, тебя не оставлю. всё будет хор-рошо. Лёша делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. потом мельком взглядывает на Марка, поджимает губы. кивает, хотя не кажется, что внимательно слушал. выглядит уставшим, встревоженным, но напоследок кротко улыбается и легонько пихает Куклина в плечо своим плечом. почти игриво, как умеет, только с привкусом соли на щеках. — спасибо, — бросает украдкой он Марку и, быстро-быстро утирая с лица слёзы, наскоро втискивается в толпу. Марк не провожает его взглядом, а смотрит на остальных, пытаясь увидеть, кто смотрит на него. отвлечься просто необходимо, пока грусть не просверлила его насквозь. в поле его зрения вырастает Кирилл. подходит поближе; обнимаются привычно, похлопывая друг друга по спине, ничего толком не говоря. потом Зуб смотрит на Марка с забавливым прищуром, не особо свойственным ему. вопрошающе дёргает в сторону Куклина подбородком. Марк не хочет делать вид, что не улавливает, — надоело. пожимает плечами, смотрит в сторону, улыбается. — всё как обычно, — отвечает он на не прозвучавший вопрос. потом смотрит на Зуба, кивающего со значительным видом. смешной такой. Зуб он вообще. новый, другой, фрэш, поколение Z, иной танец, стиль, подача. возможно он даже дышит другим воздухом, и Марк бесконечно это всё уважает и по-честному восхищается трудолюбием Кирилла, но ему, Куклину, всегда нравилось и нравится старьё, нравится тектоник, который он никогда всерьёз не танцевал, нравится ретро, хопчик — эта неофициальная классика, — нравится всё это глупое, взбалмошное. и, конечно, ему нравится Лёша. с его старьём, тектоником и всем остальным. вон, знакомая голова — точно с памятного 5 сезона — мелькнула среди других, и сердце ёкнуло. больно так, со смыслом. Зуб с любопытством прослеживает за его взглядом и не сдерживает новой улыбки. с таким откровенным спокойствием, которого Марку порой так не хватало, он снова смотрит на Куклина. «между вами что-то есть?» — точно спрашивает это взгляд. но ведь не вслух. Марк, если б мог, не задумываясь бы ответил: «Танцы, чувак. между нами Танцы. все, какие только были. и будут». и ни разу бы не ошибся.