Злой человек

— К другим новостям: Анжелика Снежная, жена экс-депутата местной думы, снова оказалась под прицелом зоозащиты. Напомню, что полгода тому назад светскую львицу уличили в жестоком обращении с дикими животными — фотографии, на которых Снежная, выложившая название собственного лейбла «Белоснежка» из мёртвых уток, взорвали социальные сети. Свежий скандал, впрочем, ничем не лучше — опубликованное в Интернете Анжеликой видео, на котором она забивает насмерть раненого волка, мгновенно стало вирусным, а сама любительница охоты всячески отрицает незаконность своих действий. «Эта тварь сама на меня напала, разве не видно? А если она была бешеная? И вообще, вам не насрать? Это звери, это не люди, ясно?» — так прокомментировала Анжелика претензии в свой адрес. Будет ли в этот раз заведено уголовное дело, доподлинно неизвестно. А теперь о погоде. — Выключите, пожалуйста. Телевизор, по какому-то чуду торчащий в больничной палате, послушно смолк. Уж очень сильно, всю свою сознательную жизнь, Олег терпеть не мог больницы, пусть и признавал их необходимость. Вообще, будь его воля, от всего на свете он лечился бы дома, не поведя бровью. Он смутно помнил, почему так получилось, но в давно забытый, детский момент родом из времён до детского дома, от белых палат и людях под стерильными масками будто отрезало. Он знал, почему именно, но сосредоточиться на этом совершенно не желал. Думать почему-то было тяжело — он толком не помнил, как потерял сознание в машине «скорой» и как оказался здесь, а в голове даже сейчас стоял неприятный серый дым. Он мог бы начать вспоминать, перебирать мысли и застарелые шрамы родом из своего кошмарного детства до «Радуги», да только не получалось — в голове, окутанный дьявольским пламенем, торжественно красовался Чумной Доктор. Тот, благодаря кому он вообще оказался здесь, и с чьей лёгкой руки спина теперь изуродована, кажется, навсегда. Как будто мало было прошлых шрамов. Ожоги мучительно ныли, пусть и куда тише, чем прежде, под обезболивающими средствами, а полиция, что вносила своими странными силуэтами хоть какое-то разнообразие в белоснежный ад, только и знала, что суетилась. Нездоровые воспоминания о больнице были окутаны дымкой, а молодой блондинистый полицейский, что влетел второпях странными новостями в палату, где и без того, как Олегу казалось, слишком людно, почти сразу притормозил, аккуратно садясь в ногах кровати обожжённого пациента. Ясные глаза взволнованно сверкали из-под опрятных очков, пшеничная суета на голове явно пала жертвой питерского ветра, а сам он, мигом потупив взгляд и почти силой заставив себя притихнуть, протянул сидящему на койке Олегу руку, здороваясь. — Дмитрий Дубин. Стажёр. Как ваша спина? — участливый, действительно тревожный тон. Впрочем, даже если бы парень не представился, именно стажёром Олег бы его и воспринял. Совсем дитя. Вчерашний мальчишка, всем искренним сердцем рвущийся помогать людям на одной из самых неблагодарных работ на свете. Он волнуется перед кем-то настолько влиятельным, переживает и правда хочет знать, что случилось, — Извините, но у меня к вам вопрос. У кого был доступ к камерам наблюдения в доме? Мы хотели отсмотреть записи, но не обнаружили их. — Ну. Строго говоря, не так уж и у многих. У меня, у моей семьи, у того сотрудника, что отвечал за слежение, и у горничной, кажется? У неё вообще от всего здания были ключи. А спина ничего, до свадьбы заживёт, как говорится, — вообще-то, строго говоря, спину, обожжённую ночным чудовищем в птичьей маске, он толком и не чувствовал. Заглушённая врачами боль лишь фоновым шумом гудела по всему телу, не разрешая о себе забыть. Заставляя думать, будто бы это всё было лишь дурным сном, что навалился на Олега в такси после какого-то уж чересчур густого вина. Неудивительно, почему Серёжа почти не пил, лишь иногда делая маленькие глотки, будто ради приличия. И почему он тогда об этом не подумал? Как бы то ни было, это был не сон, и кошмарный ожог на всю спину, сгоревшая мамина вилла и немногие вещи, заботливо кем-то собранные в чемодан, что стоял поблизости, это подтверждали. — Так, ваша семья в Голландии, кажется, — внимательно наблюдая за реакцией потерпевшего и фиксируя записи в ручной блокнот, Дмитрий деловито поёрзал на постели и продолжил, ткнув пальцем в переносицу, чтобы поправить очки, — сотрудник охраны отпадает сразу, убийца перебил всех, кто был в доме. А горничная Екатерина всё время была с нами. Это она заметила, как вы из реки всплываете. Остаётесь только вы, получается? «Вот ещё в родной стране потерпевшего виноватым не делали, ага, как же» И, похоже, полный свинцового непонимания и тяжести взгляд Олега проник куда-то стажёру под кожу, да так успешно, что тот, занервничав, коротко и негромко хихикнул. — Ладно вам, я уверен, этому найдётся разумное объяснение. Мы и пожарных опросим, и характер пламени определим, всё будет хорошо. Я нашёл ваш телефон, кажется, вас тут искали. Медсестра разрешила вам говорить по телефону, можете оповестить семью или друзей. Короче, как вам удобно, да, — как ни крути, а что-то доверительное в этом мальчишке было. На лбу отражалась тяжёлая работа мыслей, что даже сейчас крутились, как рабочие пчёлки, пытаясь собрать всю картинку преступления. Такой человек не сбросит это на кого попало, не пустит на самотёк, не оставит как есть. Олег не очень хорошо читал людей, но тут было проще некуда, честно. Эскизы, что он набросал по описанию преступника, были до отвращения точными. — Слышь, стажёр. — басовитый, хриплый голос майора, что всё это время сосредоточенно буравил взглядом окно палаты, думая о чём-то своём, заставил незаметно вздрогнуть обоих. Гром обернулся, окинув их колким взглядом, и продолжил, — Хватит. Давай, дуй вниз, отчитайся там сам. А камеры мы поищем. Поищем, точно. Дверь за молодым стажёром стукнула так торопливо и звонко, что даже его прощальное «Выздоравливайте!» куда-то съелось, окончательно портя впечатления об этом дурацком месте. Что-то точно было не в порядке, напрямую касаясь вчерашнего кошмарного чёрного сна, в который Олег так не хотел верить. Хотя бы потому, что это просто не помещалось в голове. Было слишком сюрреалистичным. Неправильным. Не похожим ни на что раньше. — Что-то не так, майор? — Олег точно знал, что что-то здесь не на месте. Слишком уж пытливым взглядом последние два часа его буравит майор Гром, почти таким же, как и в первую их встречу, в серой допросной комнате. Как будто Олег снова натворил или косвенно причастен к чему-то чертовски неприятному. Как будто в чём-то виноват, но настолько расплывчато, что тот даже упоминать этого не хочет. Как будто испытывал на прочность. — Помнишь, что через два дня суд? — и, будто предупреждая вопрос о сроках, почему так быстро, откуда ресурсы, фыркнул, — Гречкин-старший будто с цепи сорвался. На кого только можно надавил, лишь бы вопрос решился как можно быстрее. Даже ко мне приходил. — Не переживайте, я приду. — что-то внутри Олега довольно усмехнулось при мысли о том, какой, должно быть, мощный разворот получил Всеволод Игнатьевич от этого резкого типа в потрёпанной кожанке. Он хорошо представил сжимающиеся от злости зубы, бессилие и гнев, что бывает только у тех людей, чьи деньги не смогли заткнуть дыру в очередном кошмарном деле. Он догадывался, что чувство справедливости майора — лишь капля в море, но от этого становилось даже немного легче, — Поди не развалюсь. Но вы же что-то ещё хотели сказать, а? — Не сходится это всё, по-дурацки как-то. Как будто меня пытаются сбить со следа. Наколоть. Но ты в голову не бери, главное следствию не мешай и не путайся под ногами. — Игорь был напряжён и беспокоен, да и сказал он точно не всё, что хотел, но раз уж так хочется упорно держать что-то секретное за зубами, то кто Олег такой, чтобы ему запрещать. Он коротко хрустнул затекшей шеей, да так резко, словно изнутри попытался сломать, и почти сразу вышел вон, ритмично, резко и широким шагом, не прощаясь и оставив после себя лишь назойливый запах кожи и неустроенности. Олег наконец-то позволил себе отвалиться и лечь на постель, лишний раз не трогая чёртову спину, а голова забурлила, отказываясь воспринимать даже список звонков. «Чумной Доктор, Чумной Доктор. Со мной всякое бывало, но такого — никогда. Псих с огнемётами и в боевой броне, как в кино? Можно понять, чего майор бесится, ему этого птичника ещё и искать. Но всё равно странно, когда успели пропасть записи с камер? Что вообще творилось в моём доме, пока я от Серёжи ехал? Кажется, пробка была из-за того, что рядом на дорогу упало дерево? Чёрт, а если это тоже относится к делу? Господи. А дальше ещё и суд. Ну вас нахер» Прошло где-то с пятнадцать минут прежде, чем Олег всё-таки заставил себя взяться за телефон и принялся копаться в журнале вызовов. Автоответчик прятал в себе слишком многое — тревоги горничной Кати, что боялась потерять работу, панику мамы, которую могли заглушить только спокойные слова Олега «всё в порядке, я цел и я в больнице». Рычание отца, что едва ли мог поверить в эту жуткую историю и его требовательное «Срочно домой». Неожиданный привет от окончательно осточертевшего Кирилла, один вид которого почему-то сейчас вызывал мигрени, разнеся своё дебильное «а ты у нас, оказывается, с огоньком» по дождливому мраку палаты. И, пожалуй, самое непонятное, но чертовски приятное — целая серия звонков от Серёжи, все из которых почему-то сбрасывались на середине. Как будто в какой-то момент он передумывал, бросал трубку, а потом набирал снова. Олег методично и медленно разбирался с последствиями этой кошмарной ночи, одна половина которой попросту вылетела из головы, затянувшись туманом, а другая — напротив, была слишком чёткой, напоминала о себе зудящей болью по всей спине, бликами пламени в глазах и презрением, что лилось из каждого слова неизвестного ночного мстителя. Перезванивал родителям, объясняя, что домой пока нельзя, что впереди суд, да и вообще, есть ещё ряд причин, не позволяющий бежать из Петербурга, что оказался так ревнив и обидчив. Объяснял Кате, что свою зарплату за этот месяц она получит заранее, но работу и правда лучше подыскивать новую. Окончательно поставил крест на Кирилле, занеся его в чёрный список и попутно удивляясь — это откуда же он взял этот номер? А вот когда пальцы, чуть задержавшись, наконец нажали на номер Серёжи, полученный вчера после второго бокала вина с лёгкими смешками, неприятную, озоновую тишину больницы, которую лишь изредка прерывала болтовня сестёр, пронзила мелодия. Точно знакомая, кажется, это была англоязычная песня родом откуда-то из конца 60-х, и почти сразу, с первых нот, она заставила Олега улыбнуться — ноты, доносящиеся откуда-то из пустого коридора, принадлежали The Beatles. Та самая песня, которую нередко передавали по радио в их детстве, и даже когда Мария Ивановна радикально обрушила картину мира, сказав, что она о маньяке, забивающем людей молотком, им не переставала нравиться эта странная, смешная музыка. На лицо непроизвольно выползла улыбка — он хорошо помнил, как уморительно Серёжа, которому на тот момент только недавно стукнуло двенадцать, медленно и методично танцевал под неё, пугая и одновременно привлекая внимание девочек. Расставлял руки максимально широко и покачивался, словно входящий в кураж самолёт, иногда налетая на людей в узких коридорах. Солнечные лучи того лета резко и непозволительно часто пробирались к тёплому полу, да так, что можно было ходить босиком, напитывали всё вокруг сиянием, а огненные волосы Серёжи сверкали, как сказочное золото. Где-то вдали шумела большая вода, а Олег, сидя на подоконнике, смеялся и хлопал в ладоши в ритм. Сам он танцевать никогда не любил, а вот смотреть, как это делают другие — всегда пожалуйста. Что-то внутри приятно затеплилось — подумать только, он будто бы никогда и не забывал об этом, будто бы и не отрывался отсюда, не уезжал, не покидал. Не провёл столько лет в голландской школе и на тренировках с разными мастерами. Не учился стрелять в семейном тире. Неспокойные, взбудораженные, но приятные мысли оттеснили ненадолго мстителя с птичьим лицом, а дверь палаты, по ту сторону которой разливались знакомые ноты, аккуратно приоткрылась. Примятая дождём рыжая голова просунулась внутрь, будто не до конца уверенная, надо ли тащить вслед остальное тело, но почти тут же на это решившись. Серое от волнения, тревожное, испещрённое мелкими морщинками лицо почти сразу поймало свет потолочной лампы и посветлело — всё не так плохо, как можно было бы подумать. Тонкие пальцы крепко сжимали знакомый поводок, а торопливое и шумное дыхание без слов намекало на то, кто решил составить Серёже компанию. Соболь ворвался в палату первым, вырвавшись из незнакомых рук, и почти мгновенно запрыгнул на постель, собирая на себе, кажется, будущие проклятия всех санитарок. Мокрый язык бодро прошёлся по лицу Олега, а холодный нос ткнулся в ухо, пыхтя и издавая смешанные счастливые звуки. Разумовский спокойно и неспешно вплыл следом, прикрывая дверь от излишнего шума. Медицинский халат посетителя нелепо болтался на нём, а сам он, перепрыгнув в белую рубашку с брюками, светло улыбнулся и сел на стул поблизости. Выразительные руки вцепились в спинку сиденья, а сам он чуть наклонил голову вбок, окончательно успокаиваясь от такой идиллической картины. — А я всё сижу и думаю, можно мне к тебе или нет, а ты меня уже сам вызываешь? — Сергей негромко рассмеялся, прикрыв рот кулаком, и почти тут же одёрнул сам себя, будто напоминая о приличиях. Олег не особенно понимал, зачем. В конце концов, в последний раз разговор полился так хорошо и так спокойно, как будто они и не расставались никогда. К чему теперь одёргивать себя и думать, что сболтнёшь лишнее? — Ты как тут? Меня не пускали на тебя посмотреть. — А это как тебя так с ним сюда пропустили? Мне даже в участке велели оставить его снаружи, а ты мне его аж в палату припёр. Кому глазки строил, признавайся? — Олега трудно было упрекнуть в неблагодарности, и даже сейчас голос, мигом прорезавшийся после бурной ночи и зазвучавший счастливо и спокойно, полностью выдавал всю его радость. Это нормально. Почему-то при Серёже он не считал нужным прятаться или маскироваться, — Соболь, Соболь, да, да, всё. Хороший мальчик, молодец, умница. Он знаешь что сделал вчера? Он этого…короче, он его за руку укусил, и поэтому я отделался только спиной. Врачи сказали, мне исключительно повезло. — А ты всегда был везучим, сколько я тебя помню. А что касается твоего друга — скажем так, госпожа вахтёрша уж очень прониклась твоей историей. Я умею драматизировать, если захочу. Пряники будут тебе свидетелями, — бархатистый смешок прокатился по палате, а взгляд под чуть прикрытыми веками стал совсем лукавым, почти что лисьим. Разумеется, Олег помнил день, в который он самоуверенно свистнул из общей кухни целую банку с пряниками, а потом, когда пропажа была обнаружена, а улики указывали именно на них двоих, Серёжа устроил целое представление перед Татьяной Михайловной. Округлял глаза, трепетно рассказывая о том, как любил имбирные пряники всю свою жизнь, и как редко случается до них добраться. Добродушная молодая воспитательница лишь покачала головой, поцеловала Серёжу в лоб и, забрав банку, оставила похищение их секретом, никому не настучав. Долго потом Серёжа хихикал, вспоминая, как Олег поверил в то, что слёзы были настоящие. Он всегда отлично знал, насколько безвинно и трогательно выглядит, и порой бесчестно этим пользовался. Пригревая пушистое огромное тело Соболя на ногах, Олег был готов чуть ли не размурчаться — они к нему пришли. — Подумай только, я просыпаюсь — а о пожаре в Новой уже весь город гудит. Я сразу в панику, собираюсь, мчусь туда, ещё и тело ломит ужасно, как будто не вино пили, а виски без ничего. А там всё опечатано, не пустили посмотреть, и пёс твой бегает, тебя разыскивает. Спасибо хоть сказали, где тебя теперь искать, — как же странно было уставшими от чёрного дыма ноздрями улавливать, похоже, новый парфюм Разумовского, отдающий какими-то пряностями вроде гвоздики. Разве ему когда-нибудь нравились такие запахи? Впрочем, Олег забыл об этом почти сразу, в конце концов, его вкусы могли значительно измениться за чёртовых четырнадцать лет. «Нашёл до чего докопаться, господи. Как будто это действительно то, что тебя волнует. Главное, что он пришёл тебя навестить, вон, даже Соболя привёл. Хотя, если подумать, такой запах даже ему подходит. Но бергамот лучше. Не знаю почему. Зачем я об этом думаю?» — Мне сказали, что я сознание потерял по пути в больницу — шок сошёл на нет, и я отрубился. Дальше всё вообще как в тумане, а мне ещё и на суд ехать через два дня. Будто бы сговорились все, не иначе. Ещё и записи с камер, кажется, кто-то из-под носа полиции стащил. Что с них вообще толку, если этот ублюдок был в маске, не пойму? — Олег пытался включить голову, пытался и дальше оставаться сосредоточенным и напряжённым, да толку было ноль. Не хотелось, да и не надо было. В конце концов, искать ночного мстителя теперь задача полиции. Вот только расслабиться после пережитого как-то совсем не получалось. И Серёжа, в общем-то, снова без зазрения совести прочёл его мысли, осторожно положив тонкую руку на плечо. Под кожей хорошо очерчивались синие сосуды. Красиво. Будто мрамор. — Не забивай себе голову. Полиция со всем разберётся. А я вот, как назло, хотел тебя позвать на открытие Vmeste. Как раз через два дня официальная презентация, во второй половине дня. Куча народу будет, все те, кто поддерживал. А с тобой такое случилось, что… — А ну-ка цыц. — Волков-Камаев фыркнул так взбудораженно и громко, что даже пёс, сидящий на его коленях и бодро облизывающий лицо, замер и окинул хозяина непонимающим взглядом. Нет уж, чем меньше он проведёт в белых стенах больницы, тем лучше. К чёрту всё, включая этого огненного урода. Это не то, почему он должен пропустить подобное, — Суд будет утром, с девяти часов. Успею. Такое нельзя пропускать, и я не пропущу, понял? Обещаю. — Я не вправе тебя просить. — синие глаза заблестели такой яркой, звёздной благодарностью, что где-то внутри Олега загудело понимание — теперь иначе уже никак. Можно было понять, почему. Серый всегда опасался публичных выступлений и, как назло, оказался обязан время от времени выкатываться к толпе людей и, мило улыбаясь, что-то рассказывать. Жертва, положенная на алтарь мечты всей жизни, как и множество других мелочей. Поддержка перед таким уровнем выступления была нужна ему, как никогда. Опрятные брови почти сразу тревожно сдвинулись, как только пытливая мысль добралась до сроков, — А тебя отсюда кто-то отпускал? Речь об ожоге второй степени, это тебе не игрушки. Если раньше времени сбежишь из стационара, всякое может случиться. Уж мне-то поверь, я знаю, я не раз и не два пальцы обжигал. «Было такое, как же. Знай себе совал пальцы в горящую бочку и хихикал от того, как тебя жжёт. Никогда не понимал, зачем ты так, это ж было жуть как больно. Чёрт знает, почему на руках теперь ни одного шрама. Балбесина. Ничего со мной не сделается. А если шрам и останется — перекрою чем-нибудь. Может, татуировку набить?» — А, впрочем, кого я учить пытаюсь. — бархатистый, отчего-то уверенный и спокойный смех разнёсся по палате, мягко облетая все углы. Тонкие пальцы гладили Олега по плечу, словно ребёнка, и отчего-то слегка подрагивали. Почти не заметно, но всё-таки различимо. Уличный дождливый мрак отражался в глазах мелкой рябью, а тонкие губы растянулись в почти что бытовой усмешке, — Ты всё равно тут надолго не задержишься. Смоешься, как только болеть перестанет, если не раньше. Ты никогда не любил больницы. У тебя в одной из них мать умерла. Та, которая настоящая. От кровопотери. Я ведь правильно помню? — Правильно. — воспоминание, намеренно закопанное как можно глубже, вдарило по нервам. Зачем Серёжа вообще об этом сказал? Почему так спокойно и так уверенно, будто держал в голове? Олег помнил, как потерял своих настоящих родителей, помнил, почему не хотел хранить отчество, данное биологическим отцом, сменив его на новое. Чудовище, что звалось когда-то загадочным словом «папа» убило свою жену — множественные удары ножом кое-как дали ей дожить до больницы, в которой маленькому Олегу незнакомая тётя сказала страшное «прости, солнышко». Много раз Олег просил не вспоминать это никогда, — Давай не будем, Серый. — Чёрт, прости. Я не знаю, что на меня нашло. — глаза, до этого спокойные и донельзя уверенные, теперь суетливо забегали, как будто Разумовский спугнул сам себя. Сбросил пелену непонятной, пустой усмешки, вернувшись в обычный свой вид, — Я помню, мы зареклись говорить об этом. Я в последнее время совсем не слежу за словами. Правда, прости. Больше не буду. — Ничего, я тебя понял. Авось не растаю, — Олег рассмеялся, сминая былые травмы и выбрасывая в мусорку внутри своей же башки. Ну уж нет, никакие гнилые воспоминания не испортят ему новую жизнь. У него есть новые, настоящие мать и отец, любящие его. У него есть шанс прожить жизнь так, как он хочет, у него есть везение спастись из пламенных объятий убийцы, и, в конце концов, у него есть старый друг Серёжа. Тот, что сейчас так славно и светло улыбается, понимая, что его простили. Тот, что знает его наизусть с самого-самого начала. И по сей день. Два последующих дня до судебного заседания прошли, надо признаться, довольно-таки мучительно. Лечащий врач отбрыкивался от преждевременной выписки всеми средствами, да только смысла было ноль — с правосудием не поспоришь, особенно когда Олег, переминаясь с ноги на ногу, так старательно пытается свинтить вон. В итоге, сдавшись и выписав рецепт на целый ряд препаратов для заживления, он отпустил Волкова-Камаева штурмовать зал суда. Высоченный и величественный, он ни под каким предлогом не должен был вмещать в себе кислотную персону Кирилла Гречкина. Заседание было закрытым, и слава богу — иначе золотого паренька с кривыми зубами, что так омерзительно втягивал остатки лимонада из пластикового стакана посреди тишины, кто-нибудь разорвал бы. Отец Кирилла, кажется, разорвал свою жилистую задницу надвое, лишь бы обстряпать всё как можно скорее, и, о ужас, это сработало. Те немногие, что сколько-нибудь относились к делу, кротко сидели полукругом, по очереди выходя и высказывая свою версию событий, и каждый раз любой из них, что находился на стороне крошечной погибшей, зверски затыкался деловыми и грубыми защитниками Кирилла. Он окружил себя серыми пустыми адвокатами, словно телохранителями, позволяя тем рявкать сперва на воспитательницу, что держалась достойно, после — на Олега, игнорирующего их, а напоследок — и на юного Лёшу, что едва ли держался от гневных слёз, рассказывая, как всё было. Где-то поблизости воздвиглась знакомая фигура Игоря Грома — злая, свирепая, готовая к вердикту на все сто процентов, взвинченная и, кажется, даже на расстоянии посылающая мальчишке поддержку. Майор выглядел так, словно вот-вот был готов загореться от гнева, и не то чтобы Олег не понимал его. Потому что, как бы краем глаза Волков-Камаев не бросал снова взгляд на яркий силуэт расплывшегося по креслу Кирилла, в его пустых глазах всё ещё не было ничего, кроме омерзительной пустоты. Слепой уверенности в своей неуязвимости, мерзкой насмешки над всем этим судебным шредером для чужих душ, через который его силком протаскивает система, чтобы выплюнуть на свободу. Сухая фигура судьи, господина Бенгальского, держалась спокойно и бесстрастно, но что-то внутри Олега точно знало, чем всё это кончится. Знало, с какой силой надорвётся сердце юного Лёши. Знало, каким кошмарным пламенем будет охвачена душа жаждущего справедливости майора Грома. Знало, как будет плакать кроткая и тщедушная воспитательница, черты лица которой, пусть и изрядно скованные возрастом, точно выглядели знакомыми. Злобная, звериная клоунада, настоящий пир на костях маленькой девочки, что крепко спала в объятиях земли. Олег почти физически чувствовал мокрый холод, сковавший зал, когда Лёша, последний свидетель, говорил то, что сохранил напоследок. Что шло прямиком из его наивного, сильного сердца. — И если в мире есть хоть какая-то справедливость, — мокрые глаза горели ярким блеском, живым презрением и надеждой одновременно, а нелёгкие руки мальчик спрятал в карманы, будто боясь выдать свою слабость перед судьбой, — Кирилл Гречкин должен быть наказан. Когда процессия, состоящая из Кирилла, серой плеяды его адвокатов и целой орды случайных журналистов, вывалилась из зала суда, ведомая грязным, серым удовлетворением, Олег почти физически почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Когда эта толпа, двигающаяся к выходу вон, закружила в себе всех участников, не давая освободиться. Когда Лёша, сам не свой от гнева, задушенный адской несправедливостью ситуации, сорвался в человеческий клубок, а в его светлых, тёплых глазах мелькало лишь желание если не уничтожить мерзавца, то хотя бы заглянуть в его глаза в надежде увидеть там хоть что-то живое. Когда майор Гром, вовремя успевший выдернуть мальчишку обратно, оградив от необдуманных рисков, вцепился в его худощавые плечи, встряхивая и стискивая как следует, наговаривая что-то важное вслух. Кирилл шёл к выходу вальяжно и неспешно, грубо заигрывая с журналисткой, а в один момент, соприкоснувшись скользким победным взглядом с Олегом, самодовольно мурлыкнул и сомкнул губы, посылая издевательский воздушный поцелуй. На мгновение Волкову-Камаеву показалось, что ещё секунда — и он сам, игнорируя людской поток, сорвётся с места и растерзает дрянь на множество крошечных кусочков. Голову застелила красная пелена живой злобы. — Олег Павлович, пару слов о судебном процессе, пожалуйста? — Олег, Олег, скажите, что вы думаете о справедливости вынесенного приговора? Как бы вы поступили на месте судьи Бенгальского? Олег? — Скажите пожалуйста, то, что вы проходили по делу в качестве свидетеля, связано с вашим знакомством с Кириллом Гречкиным? «Пошёл нахуй, пошёл нахуй, пошёл нахуй, сдохни, сдохни, сгори в Аду. Ты не должен ходить с Лёшей по одной земле. Ты не должен дышать одним воздухом с нормальными людьми, дрянь, сволочь, отребье. Тебя не должны были рожать на свет. Твои мать и отец должны были умереть до того, как подумали о ребёнке. Ты ебучая ошибка природы. Провались в Ад, провались сквозь землю куда-нибудь нахрен, исчезни, исчезни, сдохни!» — Олег Павлович? — знакомый голос выдернул его из бурлящего гневного котла, пробившись сквозь безликую болтовню СМИ. Приятный, чуть подрагивающий от волнения, он позволил сознанию проснуться. Краем глаз Олег уловил, как майор второпях, пользуясь тем, что журналисты отвлеклись на другого человека, выводит юного Макарова из здания подальше, а Кирилл победно звенит ключами от своей машины. Зрение подло мутилось, когда нежная женская рука аккуратно взяла его за плечо в попытке привлечь внимание к невысокой, опрятной фигуре в бесформенной длинной юбке и бежевом свитере, прячущем силуэт. Русые волосы, собранные в красивую причёску, вились по правому плечу, — Простите за беспокойство. Я Татьяна Михайловна, воспитательница Лёши. Это ведь вы в прошлый раз забрали его из полицейского участка? Я хотела вас отблагодарить. Я должна была предупредить его, чтобы остался внутри, остерегался журналистов. Он мне всё рассказал, как было. — Вам бы, как с руки будет, велеть ему больше не садиться в машины с незнакомцами. — Олег честно попытался перевести всё в шутку по двум причинам. Первая состояла в том, что уж очень он не любил злиться при ком-то чужом, а тем более таком славном и вежливом. А вторая на поверку была куда более личной. Это лицо он помнил очень хорошо, пусть четырнадцать лет тому назад оно было значительно моложе, время не сковало его мелкими морщинками, а усталость, что неизбежно берёт своё от работы с детьми, не отпечаталась под глазами, — Хотя, куда там. Себя таким же помню, в башке вообще никакой безопасности не было. Может, у вас и в этот раз для меня найдётся керосиновая тряпка, а? Толпа журналистов, преследовавшая Кирилла, почти полностью схлынула наружу, позволяя в полной мере насладиться спектром эмоций, что промелькнул на лице прекрасной женщины Татьяны Михайловны Лукиной за эти пару секунд. Олег почти воочию видел, как из памяти достаются старинные обрывки — она, тогда юная и целеустремлённая, полная желания помочь всем сиротам в стране, горько сетует на маленького тогда ещё Волкова, что решил поближе познакомиться с краской, которой на днях покрыли забор. Ярко-синие пятна по всей голове и лицу не выводились ничем, кроме адского горючего, и добрых два часа молодая Танечка убила на то, чтобы привести ребёнка в божеский вид. Нежные руки грубеют от жгучей смеси, а Олег покорно терпит и жмурится, понимая, что сам виноват. В какое-то мгновение светлые глаза воспитательницы загорелись огоньком понимания, а потрескавшиеся губы округлились в удивлении. Коридоры суда озарились коротким восторженным вздохом. — Олежек? Это на самом деле ты, Волков? — и, почти сразу получив в ответ мягкий кивок, Татьяна Михайловна расплылась в нежной улыбке, прильнув к нему и крепко обняв приятными сухими руками. Эта женщина всегда знала, как сгладить любые углы, как хоть немного залечить любые рваные раны. Знала первые нотки любой детской песенки, знала, чем отмываются чудовищные пятна асфальта с одежды и, конечно же, знала, как искать подход к каждому из причудливых воспитанников. Получалось не всегда, но она старалась, — С ума сойти, а ты какими такими судьбами в России? Я думала, что ты больше сюда никогда не приедешь, от тебя совсем никаких новостей. А я всё никак не могла понять, откуда же я твою вторую фамилию знаю. А ведь это те самые люди, что тебя забрали. Суровый муж и жена-татарочка. Это как ты там устроился? — Жаловаться не на что, Татьяна Михайловна. — на секунду Олег снова почувствовал себя маленьким мальчиком. Безмятежным, без грамма страха перед будущим, бесстрашным перед большим миром, в котором таится столько бед и сложностей, — Я сюда вообще-то по делам приехал, да как-то само закрутилось. Пришлось задержаться, вон, даже Серёжу повидал. — Божечки, я на вас удивляюсь. Столько лет прошло, а вы с ним всё ещё друзья, вас в пору малышам в пример ставить. А Серёжа Разумовский к нам и сам иногда заезжает, он очень благодарный мальчик. И очень добрый. Разве только как будто вечно не в своей тарелке. А вообще, знаешь что? — она ненадолго замялась, улыбаясь в ладонь, как будто от стеснения перед ним, почти полностью забытым, — Ты бы приехал к нам как-нибудь вместе с ним, раз уж ты снова в России? Ничего там узнать не сможешь, вот увидишь. Силами Серёжи там сейчас всё совсем по-другому. Он столько вложил в наш детский дом. Там теперь ничто не как раньше. — Обязательно забегу. — от одного взгляда на эту женщину хотелось улыбаться. Олег не помнил, как она появилась среди других, но хорошо видел, как все вокруг вздохнули с облегчением. Потому что уж очень хорошо она балансировала жёсткую диктатуру Марии Ивановны, заведующей с квадратным, почти мужским лицом и грубым голосом. Сейчас, наверное, эта жуткая женщина уже на пенсии, а прежде молодая и полная надежд Танечка до сих пор покорно служит на благо оставленных, брошенных и никому не нужных детей, теряя их из-за таких, как Гречкин. Перед глазами стояло измученное лицо Лёши Макарова. Несправедливо. Омерзительно, — Куда ж я денусь. Полюбуюсь, чего вы там без меня наворотили. Вот увидите. «Он не оставил вас одних, не бросил, подал руку помощи. И почему я вообще не сомневался в нём? А теперь и правда, там наверное всё по-другому. Интересно, а что сейчас на месте нашей дыры в заборе? Или там, где мы залезали на чердак? А на пляже? Надо будет поболтать об этом с Серым. До презентации полчаса, добраться как раз успею» Торопливый шаг нёс его по коридорам, прочь, подальше от пропахшего гнилью и пыльными коврами здания суда, подальше от чужого горя, с которым он ничего не мог поделать. Галстук отвратительно душил, от ощущения мокрой жары было некуда деваться, а остатки журналистов пролетали мимо так быстро, что Олег даже не успевал сконцентрироваться от собственного широкого шага. С печальным взглядом Татьяна Михайловна пообещала сделать всё, чтобы уберечь Лёшу, а после призналась — догадывалась, что так и будет. Где-то год тому назад Гречкин-младший уже влетел в подобную аварию, сбив двух студентов, пусть и не насмерть. Тогда его отец, второпях заткнув деньгами все щели, откупился от жертв, и дело не завели. Наверное, результат и правда был предсказуем. Чёрной тенью в костюме Олег искал способ второпях куда-нибудь сбежать, и вот, наконец-то, заветный запах уличной мороси и шум автомобилей, основной выход на большое крыльцо. Поглощённый своими мыслями, он даже не сразу заметил небольшую фигурку, что настойчиво встряла точно посреди открытых массивных дверей, вперившись в него ясными зелёными глазами и отказываясь пропускать. — Эй. Эй! Я к тебе обращаюсь. — молодой голос, совсем юный, а уже изрядно прореженный неприятными рубцами хамства, ворвался в голову Олега вместе с ядовито-сладкими клубами пара. Химический яблочный запах почти физически ощутимо впитывался в костюм, а голос, фыркающий недовольно где-то на уровне его плеча, как оказалось, принадлежал молодой девчонке. Тонкая, складная, точно из какого-нибудь журнала для подростков, прячущая плоскую фигуру под коротким кроп-топом и рваными широкими джинсами, а в тонких пальцах крутящая электронную сигарету, она вперилась в Олега таким цепким и внимательным взглядом, словно тот самолично, на её глазах, растоптал её антистресс-игрушку. Блестящие, пышные волосы цвета песка опрятно прикрывали уши, а надменность в глазах была так отчаянно перемешана с гневом, что трудно было определить, в каком настроении этот вчерашний ребёнок. Впрочем, если память Олега не подводила, то выглядела девочка весьма дорого — он легко узнавал бренды, новенькие вещи с показов, а особенно запахи, которые мог себе позволить не каждый. Уловив, наконец, его внимание, девчонка мрачно усмехнулась, — Наконец-то. Это же ты Камаев, да? — Во-первых, Волков-Камаев. — видит Бог, ещё раз его заставит поправлять свою фамилию новый богатенький ребёнок, и он кого-нибудь прибьёт. Вероятно, этого самого ребёнка, — Во-вторых, тебе лет-то сколько, так со мной разговаривать? В чём дело? Я тороплюсь. Одна попытка обойти назойливую девчонку, вторая, третья — та просто отказывалась его пропускать, каждый раз уверенно делая шаг в сторону. Олег почти физически ощущал, как утекает время, за которое он должен добраться до высотки Vmeste. Нервы, и без того изрядно потрёпанные судом, стремительно натягивались, а девочка, упрямо выдыхая клубы пара повсюду, включая его лицо, всё никак не сдавалась. И только спустя минуту, увидев на лице куда более взрослого оппонента смирение и усталость, коротко и быстро улыбнулась. — Ну вот, отлично. Мне всё равно, как твоя фамилия произносится. Меня Майя зовут, Майя Светлова. Знаешь ведь, кто мой папа? — о, ещё бы. Марат Светлов, отец двух дочерей и один из самых именитых парфюмеров Петербурга. Старшая его дочь, Ольга, давно вышла замуж, а младшая, похоже, до сих пор бодро висела на его шее, как на качелях. Олег не любил состязаться в том, чьи родители круче, иначе быстро бы заткнул девочку за пояс. Но подобного рода хвастовство всегда неприятно, да и потом, пусть чувствует превосходство, пока может. Она ведь ещё совсем ребёнок, кажется, — У меня к тебе дело есть, важное. Киря больше не мой парень, и мне нужна помощь кого-нибудь, понимаешь, из нашей лиги. «А, вот оно что. Это про тебя он мне все уши прожужжал. Угораздило же тебя, для романа с ним надо выдержку иметь. Впрочем, если на тебя посмотреть, друг друга вы вполне стоили. Тебе хотя бы хватило совести его бросить, на том спасибо, бестолковая» — Штука в чём. У папочки скоро ужин с его новой деловой партнёршей, а я пообещала, что приведу на ужин своего парня. Это очень важно. А Киря, понимаешь ли, мудак страшный. Его нельзя папе показывать, да и вообще, мы больше не пара. Я и так искала повод, чтобы расстаться, а теперь и париться не надо. — брань, вылетающая из матовых розовых губ вчерашней школьницы, да ещё и вперемешку с тем, что она предлагала, повергала Олега в какой-то дикий сюрреализм и нереальность происходящего, — Я хочу, чтобы ты побыл моим парнем на один раз. На этот ужин. Ты выглядишь как кто-то, кто понравится папе, он бумеров любит. — Ах вот что. — Олег усмехнулся, честно попытавшись собрать в одном только этом смешке всё своё презрение, отвращение и неприязнь к положению вещей. Ещё никогда, кажется, на его памяти, с ним не разговаривали в таком нахальном тоне, и уж тем более не предлагали ничего подобного, словно он что-то должен этой малявке, — Спешу и падаю, туфли теряю. Тебе хоть восемнадцать есть, чтобы такие спектакли со взрослым мужиком разыгрывать? — А вот и есть, а то бы Кирю давно посадили, — ага, как же, она прекрасно знает, что нет, и это написано на её лице тенью неуверенности в судебной системе. Деловито сложив ручки на груди, Майя прищурилась, как домашняя кошка, и снизила тон, — Это твоя вилла на речке погорела на днях, я знаю. Хочешь, познакомлю с тем, кто может помочь? Я обычно в такую грязь не лазаю, если папа узнает, что я туда хожу, он мне башку откусит. Но у моего настоящего парня есть там знакомые. Они всех-всех знают. Может, и про твоего поджигателя чего нароешь? Но только в том случае, если обещаешь сходить со мной на ужин. Всего разок, чтобы папа одобрил. Потом я отстану, правда, — Майя выдохнула несколько клубов яблочного пара ему в лицо, пытаясь попутно состроить трогательное лицо маленькой девочки, — Ну пожа-алуйста? Стискивая в пальцах руль автомобиля, для которого нанимать личного водителя Олег более не стал, он второпях пытался обмозговать положение. Услышав заветное согласие, маленькая Майя радостно запрыгала на месте, разбрызгивая воду огромными белыми кроссовками, скорость под педалями быстро росла, а время утекало совсем беспардонно. Ну уж нет, опоздать на презентацию Серого только потому, что какая-то малявка не давала ему выйти? Чего не хватало. Петербург свистел за окном стремительными мокрыми картинками, а мысли летели куда быстрее. Теперь его ждёт ужин со Светловым, во время которого придётся много врать, а после — посещение мистического торговца информацией, что мог бы хоть что-то рассказать о том, откуда родом мститель в костюме. Впрочем, сейчас это было и не особенно важно — важно было то, что до презентации соцсети осталось всего несколько минут, когда Олег, второпях по-идиотски припарковавшись среди множества прочих машин, влетел в здание высотки, на ходу поправляя галстук. Башня, особенно на сравнении с прошлым визитом, была неприлично переполнена человеческим потоком, и где среди всего этого искать Серёжу? Люди болтали без конца, мяли в пальцах пригласительные и занимали свои места в большом, высоком зале цилиндрической формы, когда Олег бегом влетел в помещение рядом со сценой, почти сразу столкнувшись взглядом с ним. Скованный по рукам и ногам, едва ли способный пошевелиться от тревожного паралича, Серёжа обернулся резким рывком, испугавшись шагов за спиной, и тут же выдохнул. Облегчение, отозвавшееся в голове приходом Олега, было ни с чем не спутать. — Ты пришёл. Всё-таки, — голос, надорванный от волнения, внезапно странно захрипел, когда Волков-Камаев, всего за пару секунд преодолев расстояние между ними, оказался рядом и крепко обнял его за плечи. Чистейшая белая рубашка приятно захрустела под пальцами, а напряжение, держащее каждую мышцу Разумовского, чувствовалось слишком хорошо, — Я и не рассчитывал. Как прошёл суд? Всё в порядке? Пожалуйста, возьми очки, посмотри тоже. — Тихо, тсс. Не болтай. — Олег не спешил его отпускать, честно пытаясь хоть немного позволить расслабиться, — Ты сейчас от перенапряжения лопнешь. Выдохни. Дыши глубоко. Я тебе потом всё расскажу, когда закончишь. Как себя чувствуешь? — Я не могу. А вдруг им не понравится? Я никогда ничего подобного не делал, понимаешь? — сиплый шёпот понемногу сменялся на прорезающийся, живой голос, а сам Серёжа, кое-как заставляя себя ровно дышать, крепко держался за чужой пиджак, будто боясь, что влетевший в последние минуты друг просто внезапно растает, — Что тогда будет? — Этого не случится, Серый. Я тебя знаю лучше всех на свете, и я тебе говорю — понравится. Ты в этом самый лучший. Как бы ни прошла презентация, я буду тобой гордиться, помнишь? Конечно помнишь. — мерные поглаживания по спине, торопливое дыхание и перемешанные друг с другом запахи. Накрепко переплетаясь, волновались оба, пусть и каждый по-своему, — Всё будет хорошо. Я в тебя верю. Ты лучше всех. Иди и порви их, понял меня? Кое-как заставив себя оторваться, Сергей Разумовский кивнул, сделал глубокий вдох напоследок, и, внимая славному голосу помощницы, что развлекала гостей в большом, светящемся зале, чуть скованной походкой направился к ним. Говорить. Представлять. Рассказывать, пряча глаза под тёмными очками, словно стесняясь взглянуть миру в лицо. Олегу же оставалось только взять с тумбочки очки дополненной реальности и обратиться в слух. Чужое тепло отзывалось на руках неровным пульсом, а всё остальное вдруг перестало иметь значение. На первом месте сейчас был Серёжа и мечта всей его жизни, воплощающаяся на глазах. То, что заставило его спаять себя воедино. То, что всегда стоит того.