Злой человек

Никогда Олег не мог полностью доверять людям, которые начинают принимать внутрь что-либо, изменяющее сознание, чуть ли не с самого утра. Кем надо быть и чем руководствоваться, чтобы напиваться, а то и того хуже, среди бела дня, когда впереди слишком много времени, за которое может произойти что угодно. Как бы то ни было, как бы он к такому не относился, но на рэйв-станцию, носящую сомнительное название «Рыба» они отправились не слишком поздно. Есть вероятность, что тело Ольги Исаевой прямо сейчас внимательно рассматривают в морге, еле сдерживаясь, чтобы не сблевать от ужасного сладкого запаха горелого мяса. И, если Олег хотел прекратить привлекать к себе лишнее внимание слишком сосредоточенной рожей, об этом придётся на время насильно позабыть. Тем более, что сегодня, о боже, они даже были не на его машине — Разумовский настоял на том, что хочет отвезти его сам, лично, хотя до этого нечасто вообще об этом упоминал. «Дай мне тебя побаловать» — смеялся он, уверенно и свободно глядя куда-то сквозь дорогу перед собой. Спорить не получалось, а любые попытки заговорить на тему панического звонка практически тут же беспардонно сминались и вышвыривались в приоткрытое окно. Было очевидно, Серёжа не желал это вспоминать, а поделиться своими страхами напрямую просто не хватает доверия. Оно и понятно, хрупкая штука, подлежащая восстановлению по частям. Впрочем, вёл он свой автомобиль сливового цвета вполне уверенно, волноваться всяко пока было не о чем. Олег тогда думал, что, быть может, потом снова спросит. Когда будет сподручнее, когда эта своеобразная маниакальная фаза кончится. Когда Серёжа честнее, не строит из себя всесильного, не делает вид, что ему всё нипочём. — Прибыли, волче. Полюбуйся, ну и местечко. И всё-таки, кто тебе его насоветовал? Дверца хлопнула, и оба по очереди покинули салон. Пусть Игнат когда-то и ляпнул, что раньше это место было заброшенным заводом, однако на поверку зрелище, открывшееся Олегу, оказалось выше всяких ожиданий. Огромная советская коробка из кирпичей, зловеще присматривающая за посетителями матовыми окнами из зелёного толстенного стекла, кипела новой жизнью. Уже сейчас, посреди пасмурного, тёмного дня, удивительно яркие лучи света рвались из каждой свободной щели, крепко сцепившись с запахом дыма, чьих-то фруктовых духов и отчего-то кока-колы. Фиолетовые, зелёные, невыносимо-алые, голубые — в произвольном порядке они рвались на свободу, в мрачный Петербург, но растворялись посреди начинающегося дождя. По правую сторону серого громоздкого здания прятался микроавтобус чёрного цвета, переливающийся странными перламутровыми наклейками с изображением планет и звёзд и неоновым блеском — наглухо запертый, кажется. Поблизости отирались компании и парочки известной породы, вывалившиеся подышать свежим воздухом, ненадолго вернуться в реальность или, того хуже, просто выброшенные охраной за дебош. Где-то раздавались характерные звуки большой и чистой любви, где-то — знакомый запах анаши, ползущий из-за ближайшей водосточной трубы. Внутри себя Олег усмехнулся, напоминая себе бессловесно о временах старшей школы там, в Амстердаме. Тучи неспешно, ворчливо сгущались, роняя первые мелкие капли на беспечные обкуренные головы молодых рэйверов, а жизнь вокруг била ключом. Запах ржавых труб, мерное гудение старого здания, что отзывалось на густой бас музыки, бесконечные яркие круглые лампочки и накрепко выведенная пурпурной неоновой краской рыбина с крестиками вместо глаз, что красовалась над входом. Захочешь — не спутаешь. — Кто надо, тот и сказал. — всеми силами он старался, чтобы это не прозвучало грубо, и, похоже, справился, — Нет, правда, меня больше интересует, почём ты это место знаешь? Ты даже с навигатором не сверялся, когда сюда ехал. Не в обиду, но ты… — …меньше всех похож на того, кто в такие клубы ездит? — привычно поставив машину на сигнализацию, Разумовский потянулся, лениво кутаясь в чёрный плащ-пальто поверх яркой конструкции, и улыбнулся премило, — Перед другими у «Рыбы» есть преимущество. Здесь никогда не запоминают лиц. Удобно, знаешь ли, когда ненавидишь всё живое и хочешь забыться на ночь. Никто тебя не осудит, не узнает, не покажет пальцем, понимаешь? Здесь все безликие и счастливые. Бываю редко, но метко — если вдруг очень штормит. «Как сегодня тебя штормило, да? Ты пытаешься вышвырнуть это из головы, сделать вид, что это было с кем-то другим, не с тобой. Что больше не повторится, да только оно «не повторяется», кажется, все эти четырнадцать лет. Зачем, за что ты с собой так? Чёрт, родной, ты хотя бы не торчишь на чём-нибудь? Тревожно мне, не могу, сердце тянет» — И, предвосхищая твой вопрос, волче — не наркотики. Мне не понравилось. Чего ты встал, как истукан, двинули, двинули, а то не дождутся тебя твои эти знакомые. И, не успел толком Олег ответить хоть что-нибудь, уловить идею о том, что Разумовский, возможно, и правда читает его мысли, да хоть вдох сделать, как морозные пальцы, бледные почему-то, напряжённые, обвились непослушно вокруг его запястья и потянули за собой. Прочь, внутрь, к огромным ржавым воротам, посреди которых пряталась чёрная матовая дверь, так дико смотрящаяся посреди постсоветского разрушения. Ручка коротко скрипнула металлом под рукой Серого, и практически в то же мгновение перед обоими открылся совершенно другой, чужой мир. Чёрно-лиловое сияние подхватило под локти своими нежными руками, а откуда-то сверху обрушилась целая волна запахов, звуков и нечеловеческих вибраций. Пульсирующая в ушах музыка разливалась нервными, рваными волнами от светящегося неоновым белым светом диджейского пульта. Огромный зал, когда-то хранящий в себе бесчисленные станки, капли пота рабочих и бесконечный производственный шум, был наполнен человеческой массой так, как, казалось бы, невозможно. Причудливые, яркие люди танцевали, слэмились, шевелились без объективной причины, целовались и обнимались. Круговорот запахов, что растекался по углам, грозился начать сводить с ума — в этой сияющей коробке, что каждые две секунды окрашивалась новым цветом, по бетонному полу ползло всё, что только можно. Дым, блёстки, поломанные неоновые палочки под ногами, разлитый чьей-то неловкой рукой алкоголь, что продавался здесь строго в железных советских кружках. Где-то высоко под потолком, посреди старинных толстых труб, стянутых грубыми швами, под белым сиянием софитов развевались волнами огромные пласты небесно-голубой полупрозрачной ткани. Похоже на море, шумящее своим материнским спокойствием над подводным миром клуба. Яркие цирковые тени и светящиеся узоры, плывущие по обшарпанным стенам, жили своей жизнью. Удушливая волна человеческого безрассудства подхватила обоих, едва ли позволяя толком осмотреться в поисках нужной цели. Мерцающее сияние, похожее на пульс, отзывалось на невыспавшемся, но отчего-то дьявольски довольном лице Разумовского, когда тот, не отпуская чужое запястье ни на одну лишнюю секунду, плавно и чуть возвышенно обводил золотым взглядом зал. Как лиса, выискивающая подходящую дичь. — Здесь народ не вьётся вокруг тебя в панике от твоего статуса. Здесь он, если хочешь, принимает тебя в свои объятия. — и, мягко скользнув за барную стойку, что напоминала своим оформлением огромного синего кракена, Серый подал короткий знак местному бармену, пареньку, чьего лица было толком не рассмотреть из-за бесконечного блеска пирсинга где попало, — А дальше с тобой случится то, что ты хочешь. Хотел бы написать какого-нибудь «Олега в стране чудес»? — Может и хочу. Только сначала закончить дела, хорошо? — Волков-Камаев слишком спешил. Ёрзал взглядом, словно по наитию пытаясь выловить в толпе движущихся человеческих конечностей именно те, что нужно. Даже не зная и близко того, как те выглядят. Тревожность пожирала изнутри, не умея найти себе достойного выхода, а Разумовским своим лисьим поведением, что так резало глаза после услышанного по телефону, только подливал масла в воображаемый синий холодный огонь, — Ты со мной? Ну, искать этих ребят. Или останешься? — Ты уж на меня не сердись, волче, но оставлю эту задачку тебе. Не маленький, справишься. Как закончишь — сам найдёшь где-нибудь здесь, ладно? Не хочу общаться. Хочу только выпить вот из этой фиолетовой кружечки, что бы в ней ни было. Приходи, а то брошу тебя тут, потеряешься. Когда Олег удалялся в толпу, внимательно всматриваясь в странные морские декорации помещения, остаточный спокойный смех, золотистый, играющий в ушах тонкими струнами, всё ещё отдавался где-то в голове, бессовестно перебивая местную гипнотическую музыку. Вроде как такое в современном мире называется витч-хаус. Окутывающее голову бесконечным рваным эхо и гудящими ритмами, оно позволяет тебе погрузиться под воду почти буквально. Под такую музыку ты потерян, но в то же время куда чувствительнее, чем прежде. Как будто бы всё резко становится значимее от плавающих электронных нот. Заметнее. Чётче. Каждый отблеск в непривычно золотых глазах Серёжи, каждая морщинка век, каждая тень на теле. Было в этом что-то дьявольское, что-то, напоминающее незакрытый гештальт, если уж на то пошло. Как если бы прямо сейчас он действительно хотел вернуться, выпить с ним, не раз и не два, взять за руки и танцевать, танцевать без конца, слушая этот смех столько, сколько понадобится. Мягкий, сладкий, покровительственный немного, от которого на душе начинают танцевать чертенята. Стиснуть его обеими руками и только и знать, что чувствовать каждое мелкое движение спины. Олег коротко тряхнул головой, почти силком заставив себя выпасть из прострации, и только тогда обнаружил себя посреди этого уж слишком большого зала, что когда-то был цехом. Огромный аквариум, выполненный в форме полностью прозрачного, стеклянного рубля, полнился мучительно-синим светом и полупрозрачными медузами, что мерно переваливались от одного края к другому в идеальном беспорядке. Следов барной стойки не было, она скрылась за человеческим потоком, оставив там же и лисий образ Серёжи, а парень за диджейским пультом всё наращивал и наращивал агрессию в каждом последующем треке. Высокий, лысый молодой тип, скованный татуировками так сильно и плотно, что они и правда выглядели как дополнительный слой кожи. Пугающе худой, он по-змеиному гнулся там, за пультом, танцуя собственный танец, отдавая какие-то команды и жесты руками в перчатках, а задний фон, полностью состоящий из постоянно моргающих глаз разного цвета и размера, лишь довершал картинку местного цветного безумия. Тревога, необъяснимая, беспричинная, вгрызлась в горло, как будто он снова ничего не мог контролировать, как будто ему снова пятнадцать. Распаляющийся жар от человеческой массы вокруг прилипал навязчиво и даже мерзко, так легко оказалось потеряться в беснующейся, гибкой, подвижной толпе. Откуда-то потянуло запахом тёплых монет, затошнило. Весь мир притормозил, вцепляясь Олегу в мозг и проталкивая через происходящее силком — нет, точно, следует потом показаться Эстебану. «И как я вообще собрался искать то, не знаю что? Как выглядят эти люди? Что с них спросу, с таких же обдолбанных и странных, как и все остальные вокруг? Тупая затея. Может, стоило выпить? Дурацкие цветные кружки чёрт знает с чем. Твою ж, как шумно, я не слышу своих мыслей. Надо подумать. Местные главные вряд ли в толпе, должны где-то прятаться. И самый простой вариант, который я вижу — вон та лестница, ведёт на верхний ярус, там совсем никого нет. О, чёрт!» Взгляд, рассеянно бредущий до этого по случайным людям, внезапно выхватил неоднозначную и самую, пожалуй, заметную среди прочих фигуру, практически тут же велев Олегу очнуться снова. Мир ускорился в несколько раз, силком выбрасывая в общий поток, не давая подумать. Девушка. Молодая, вряд ли старше самого Олега уж точно, и тоненькая, словно тростинка, даже пугающе тонкая, болезненно. Белоснежная, что кибернетическое привидение, маленькая, максимум сто шестьдесят, она медленно плыла среди прочих людей на высоченных, таких же белоснежных, как и весь остальной образ, ботинках — серьёзно, подошва была высотой почти с её же голову. Аккуратно выстриженные серебряные волосы с коротенькой, чисто символической чёлочкой, едва прикрывали уши, неоновые цветные браслетики сверкали на запястьях, вокруг лба ободком был тщательно закреплён ангельский нимб, переливающийся яркой радугой, а глаза прятались под широкими, стрекозиными солнечными очками в блестящей оправе. Быть может, именно из-за последнего фактора она, ненамеренно зацепив ботинком чью-то чужую ногу, весьма грациозно полетела на пол. И именно поэтому Олег, сделавший короткий рывок от аквариума, успел подхватить незнакомку за фарфоровые плечи не иначе, как чудом. На ощупь она была такая же, как и на вид, и столь же резко контрастировала с ним — ледяная, будто гипсовая, но при этом как-то уж слишком подвижная. Неспешно выпрямившись, незнакомка честно и искренне улыбнулась — это выглядело так, словно с Олегом пытался флиртовать андроид — и только тогда приподняла очки, чтобы рассмотреть его получше. Белые глаза без какой-либо радужки и даже зрачка вцепились в Волкова-Камаева с нескрываемым, почти лабораторным интересом. — Спасибо. Я иногда запутываюсь в ногах. — невысокий голос, спокойный, почти что стальной, какой можно услышать, занимаясь аудированием на уроках английского. Намеренно механический, игрушечный почти. Не отстраняясь, незнакомка уверенно пожала Олегу руку, и один из неоновых браслетов, ярко-зелёный, послушно скользнул на его запястье. Губы блестели светлым глиттером, а лицо, похоже, было искусственно выбелено гримом, — Зачем ты здесь? — Честно? — это была настолько странная встреча, до сих пор сопровождаемая витч-хаусом в ушах, что Олег сдался почти сразу, — Мне бы найти местных главных. Тех, кто держит станцию. Знаю то, что их зовут Музыка и Мотор. А больше ничего не знаю, беда, а? — Смешной. Ищешь, а кого — не знаешь. Зачем они нужны? Хочешь пакетик или пузырёк? — она осматривала чужака оценивающе, не имея в белоснежных глазах совершенно никакого выражения, а настойчивый запах масляных красок, происходящий откуда-то с её шеи, начинал надоедать всё сильнее, — За первым к Мотору, за вторым — к Музыке. Или ты по-другому? — Меня к вам Бустер послал. Сказал, что вы в местных элитных кругах разбираетесь и сможете кое-чем мне помочь. Должок вернуть. Не пакетиком, не пузырьком, прости Господи, а информацией. «Что смотришь? Что изучаешь? Да знаю я, ты, поди, и есть Музыка, вон как на тебя все косятся с одобрением. Да и потом, кажется, ты тут пока самая пришибленная. Думаешь, пускать ли меня. Долго молчишь, долго взвешиваешь. И чего же ты такая тоненькая, аж прикасаться страшно. Чёрт, ты будто из тех, кто в утренние хлопья с таблетками сверху бросает молоко в пакете, не открыв» — Везучий. Не отставай, потеряешься. — вынесла она вердикт и вновь механически улыбнулась, бережно беря Олега за руку, словно потерянного ребёнка. Пусть и тоненькая, пусть и хрупкая на этих своих безумных вычурных ботах, но уверенная и плавающая среди местных явно не первый год. Повела через толпу, через чужие липкие руки, выныривающие из толпы и хватающие его за плечи — потанцуй, побудь с нами, позволь себе проглотить ком тревоги в глотке. Дальше и дальше, по узкой пластмассовой лестнице, что переливается и призывно мигает цветными вспышками, по длинному коридору на верхнем ярусе, откуда видно всю эту бесконечную в своём забывчивом счастье толпу. Отсюда и Серёжу видно — сидит, пьёт что-то из стальной кружки, впившись взглядом в ближайших людей. Хотелось бы помахать, да не увидит. Шаг за шагом, Музыка всё тянула и тянула его за собой, пока под её тонкими пальцами не загудела толстенная дверь с огромным вентилем посередине, впуская обоих в личное помещение, — Пожалуй. Сядь куда-то, я скоро вернусь. Принести плату надо. Сейчас. Надо признаться, только теперь, когда массивная дверь сомкнулась за ними, а лампочка над ней послушно загорелась зелёным, стало немного полегче. Бесконечный шум исчез, оставляя только малозаметную Граймс, что негромко играла с одинокой колонки под потолком. Личная комната, зелёно-фиолетовая, окутанная странной духотой, невзирая на исправно и неблагодарно работающий кондиционер под потолком, являла собой небольшое пространство размером со среднюю гостиную. Трюмо, по которому в хаотическом порядке разбросаны предметы грима, было местами безобразно изуродовано вручную, превратившись в угловатое нечто с зеркалом — надпись синей помадой «надо духовно расти, иначе пиздец» на стене поблизости только довершала изящество картины. Криво висящий над широченным диваном портрет Наполеона также был безжалостно разрисован местными обитателями, а вместо лица и вовсе имел чьё-то чужое — современное, даже откуда-то знакомое. Из новостных сводок? Он не помнил. Напротив дивана обаятельно гудел ламповый телевизор с накинутым поверху ярко-розовым париком, даже что-то неплохо показывающий, пусть и наполовину состоя из вытащенных проводов. На тумбочке были в хаотичном порядке разбросаны предметы бижутерии, нанизанные на цепочку лезвия от бритвы, шарики марблс и какие-то таблетки. По другую сторону, рядом с дверью, что полностью сливалась с фоном и, видимо, вела к чёрному ходу, была ещё одна маленькая комнатка, откуда веяло странным холодом, а путь туда был не особо тщательно прикрыт тяжёлыми пластиковыми полосами, как в масс-маркетах. Почти всё помещение было отделано старой советской плиткой, на которой было порой так много рисунков маркерами, что и не различить оригинал. Надписи, напоминалки, адресованные Мотору, кривенькие человечки и котики, цитаты из ниоткуда и космические тела. Пока глаза второпях разбегались, а воображение срочно придумывало, как он будет описывать эту комнату Серёже, когда спустится, Музыка мягко выплыла из морозильной комнаты, держа в руках небольшую коробочку, напоминающую девчоночью шкатулку для хранения личного дневника. — Чумной Доктор. — заговорщицки выдала она, глядя чуть исподлобья. Очки, кажется, утонули в неизвестности, как и яркий ангельский нимб. Блестящая перламутровая курточка из тонкого пластика рябила в глазах, а широченные белые брюки заставляли думать лишь о том, как часто она в принципе падает за день, — Знаю, весь Питер знает. Знает и обожает. Ты за ним пришёл. — Я разве что-то тебе про него говорил? — подозрительный тон вырвался как-то сам собой. Откуда вдруг утечка? Разве он хоть кому-то признавался в своих целях здесь? — Нет. Приходил до тебя, другой. Вот такой. — потянувшись и схватившись пальцами за оба уголка рта, Музыка растянула его в ужасающей улыбке, довольно точно изобразив господина Стрелкова из ФСБ, — Смешной был. Сказал, мы маргиналы. В бахилах ходил, шуршал. Ругался. А теперь ты. «Ох, ещё бы. Кажется, теперь не будет мне от него спасения. Угораздило же поругаться в первый день знакомства. А, плевать, не жалею. Только так и общаться с теми, кто издевается над людьми в трауре. Умудрился выдать меня. И чего это его сюда понесло, как на них вышел, гадёныш?» — Я ему тоже предложила. За информацию. А он не стал. Попробуешь ты. Ладно? — весь её говор, округлённый до безобразия, механический, отстранённый, звучал как-то концептуально неправильно, особенно сквозь пустой белый взгляд. Впрочем, почти сразу увидев положительную реакцию Олега в виде деловитого кивка, она мягко улыбнулась и открыла коробочку, практически сразу предупредив, — Не ори. Не люблю кричащих людей. И, чёрт подери, можно было понять, что именно она имела в виду, любезно приоткрыв шкатулку на своих коленях, запустив туда руки и достав содержимое. В одной ладони Музыка крепко сжимала небольшую советскую стопку, наполненную чем-то густым и невероятно-оранжевым, а во второй, пугающе чёрное от освещения, панически колотилось чьё-то небольшое сердце. Совсем маленькое, оно спокойно помещалось на её миниатюрной ладошке, завораживающе постукивая и оставляя мелкие следы крови на бледной коже девушки. Олег смотрел на немое предложение добрых несколько секунд, и только потом поднял глаза на Музыку. Даже не обратил внимания на то, как лёгким красным цветом со стороны входа окрасилось освещение. Куда уж там. Ярко-оранжевый напиток переливался неоновым светом солнца. — И это мне надо… — Съешь. И запьёшь «Прикосновением Мохаве» — не вырвет. Змеиное. Живое. Делаешь? «Стоп, что? Ты нахрен сейчас просишь меня сделать что? Во имя Господа, может всё это и не стоит того? Я вот прямо сейчас смотрю на него, и оно настоящее, бьётся, только что живое было. Может, стоит свалить отсюда, пока осознание того, что я нахер собираюсь творить, не добралось полностью? А не видать мне тогда подозреваемых никаких. Боже, Олег, за каким хером мама воспитала тебя таким вежливым и таким, блять, любителем помолчать? Ты же скорее сдохнешь, чем выскажешь это всё в полной мере. Запить чем? Почему оно светится? Серый не поверит» Мысли неслись торопливо и рвано, разрозненно, неправильно цепляясь крючками за внутренности. Кажется, такой аттракцион с сердцем проделывают где-то во Вьетнаме? И, прежде чем голова Волкова-Камаева успела сопоставить одно с другим, напомнить себе о своих непростых отношениях со змеями, которых он справедливо побаивался, как руки почти механически потянулись к странному подношению. Тонкие губы Музыки сомкнулись в ниточку, когда чужие пальцы обвили стопку, когда осторожно, но цепко схватили бьющееся змеиное сердечко и одним хлёстким движением отправили его прямо в рот гостя. Один глоток — не прошло, не проскользнуло. Пара движений челюсти, вкус крови, намертво впившийся в язык и нёбо — всё будто во сне, будто не по-настоящему. Второй глоток прошёл куда удачнее, вязкая, железная на вкус масса проскользнула в горло, словно кусочек стейка из «Adam». Не желая думать о том, что именно сейчас спускается по его пищеводу, Олег не стал тратить время, тут же в один глоток опустошив толстенную стеклянную стопку с потёртым изображением петуха на ней. «Прикосновение Мохаве», чем бы оно ни было, было солёное и крепко приправлено перцем, что тут же отдался в лёгких и приглушил подступающий рвотный позыв. Яркие сверкающие следы стекали по стенкам из стекла обратно, оставляя цветные дорожки, а Музыка очарованно улыбалась, как медицинское светило, только что совершившее прорыв. Мягко подхихикнув о своём, девушка потянулась к замершему от тревоги Олегу рукой в остатках змеиной крови, и медленно, по-настоящему гипнотически, провела ей по лицу гостя, оставляя мокрую чёрную пятерню где-то на уровне глаз. Теперь Серый точно нихрена не поймёт, что случилось. — Ну и нахуя? Новый голос, ворвавшийся в их почти что интимный диалог без единого слова, заставил Олега не просто вздрогнуть, а до кучи ещё и выронить рюмку. Мужской, сиплый, сквозящий усталостью от громкого систематического крика, принадлежал он персоне явно соответственной, что успела просочиться сюда незамеченной и, кажется, даже немного понаблюдать. Олег уже видел этого парня, там, за диджейским пультом. Полностью обритый, высокий и почти целиком забитый татуировками, Мотор собственной персоной со скепсисом глядел на обоих, пряча угловатые плечи под кислотно-зелёной шубой из каких-то тканевых и меховых обрезков. Тяжёлый взгляд исподлобья изучающе окинул Олега, видимо, давно не сталкиваясь с незнакомцами в этой комнатке. Чёрные от татуировок в стиле блэкворк руки, с которых словно стекала тьма, беспокойно хрустели пальцами, будто на повышенной скорости, а кожаные узкие штаны, стягивающие худые ноги, местами поскрипывали при движении. — А ты когда успел сюда дойти? У тебя ещё четыре часа треков. Куда? — почти сразу Музыка зазвучала чуть пристыженно, но скорее для галочки, чем на самом деле. Уловив в залитых чернилами глазах парня недоверие, она успокаивающе закачала головой, словно зафиксированная кукла, и вновь замурчала своим мягким низким голосом, — Кто на пульте? — Хаосит. Пришлось его запрячь, пока ты тут почём зря змеек моих кромсаешь. — со скрипом просочившись внутрь окончательно, Мотор резкими движениями добрался до невидимой дверцы по ту сторону комнаты, вытащил из кармана шубы связку ключей и принялся с характерным звоном искать нужный, — Он же от Бустера, на кой хер его испытывать? Мы ему пять пакетов торчим, не помнишь? Он скорее от себя кусок отрежет, чем позволит недовес. — Ой. — это было, пожалуй, самое «я-не-чувствую-никакой-вины» ой, что только Олег слышал за свою жизнь. Медленно, чтобы не свалиться, Музыка поднялась на ноги и переплыла куда-то за трюмо, вооружаясь целой горой всяких скляночек, бутылочек и коробочек с ватными дисками. Никак собралась снимать грим? — Всё равно. Он хороший. Дай ему нашу папку. Я обещала. — Мда? — ещё один недоверчивый, острый, чёрный от вмешательства татуировщика взгляд, после которого, мягко выдохнув, Мотор сдался. Развёл руками в яркой пушистой шубе и, наконец вскрыв дверь, озарил комнатку ярким синим светом спрятанной внутри кладовки. Пусть и краем глаза, но Олег успел увидеть достаточно белоснежных от своего содержимого зиплоков, опрятных коробочек с нарисованными смайликами, пузырьков с таблетками всех мастей и, разумеется, заветных синих кристаллов. Целые пласты марок с разными рисунками игриво прятались по папкам, а ближе к нижним полкам и вовсе прятались керамические бутылки с бирками неизвестного назначения. И это только при беглом взгляде — при должном усердии там, наверное, можно было бы и какой-нибудь сомнацин отыскать, а то и молоко-плюс для старого доброго ультранасилия. Хрустящие пальцы Мотора быстро отыскали искомое и, во избежание дальнейшего любопытства гостя, сомкнули дверь. Плотная пластиковая папка плюхнулась на тумбочку рядом почти что с грохотом, а сам он рухнул следом, на диван, распластавшись, будто морская звезда в татуировках, — Номерок свой черкни тут. Вернёшь, как попрошу. Ты здесь, понимаешь, морда новая, незнакомая, и попал сюда только потому что сестра, душа добрая, тебя впустила. Хотя, по чесноку, нас этот тип в маске пугает не меньше. Отбитый наглухо. — И что за папка? — послушно оставляя непривычные цифры российского номера на предложенной бумажке, Олег пытался в полной мере осознать, в логове какого масштаба персонажей оказался. Да они, похоже, спонсируют веселящими веществами полгорода, если не весь. — Почти клиентская база. — мурлыкнула Музыка из-за трюмо, постепенно избавляясь от своей пугающей маски, один элемент за другим. Белые линзы открыли под собой обычные, пусть и чуть красноватые, голубые глаза, а постепенно слезающий грим — веснушки. Похоже, собиралась покинуть станцию, — Здесь учёт всех тех, кто странный. Кто станет людей жечь? Кто нарядится в супергероя? У кого есть на это время, деньги и, это, как её, активная гражданская позиция? Там про все-ех чудаков с деньгами написано. Заметки, детальки. Изучишь. Потом вернёшь, как я буду здесь, а Мотор на автобусе. Мы тут, понимаешь ли, по очереди тречим. «Ишь ты, а вы двое и правда хорошо в этом понимаете. Что ни страница, то миниатюрное личное дело кого-нибудь. О, а вот и Кирилл — ирония, лицо выжжено сигаретой, написано «выбыл». Это вы так называете сожжение заживо? Ого, а это кто? Выглядит как мёртвый кибер-гот. А это, ух ты, надо же, я же их вчера видел по телевизору, а по ним и не скажешь. Стоп. Это что, Серёжа?» — Чего? — цепкий взгляд Мотора не смог не уловить повышенное внимание, уделённое странному портрету Разумовского на одной из страниц. Хмурый, напряжённый, снова прячущий взгляд за каре, но совсем на себя не похожий чем-то, — Этот-то? Брал у нас пузырёк разок, да больше не стал. Никак его из базы не вычеркнем. Ходит сюда иногда, но только бухает. А ты что, знаешь его? — В детдоме вместе росли. — автоматически обронил Олег, методично листая страницы и настойчиво игнорируя факт появления среди всех этих странных лиц Серёжи. Могут ли наркотики быть достойным объяснением того, как сильно и радикально его переклинило в последний раз? Ведь прежде, когда приступы случались, всё никогда не доходило до полной потери воспоминаний. Словно он силком выдернул из головы испуганный звонок и выбросил за окно. Как же хотелось верить, что нет — дело в чём-то другом, да и зачем дилерам врать? Волков-Камаев нервным движением схлопнул папку, пряча её в личную сумку, и встал на ноги, очевидно, собираясь уйти, — Само собой, никому ни слова. Не дурак. — Да даже если и дурак, все в курсе. Никого не удивишь. Если этот рыжий — твой парень, то клянусь, ничего он у нас не жрёт. Сам знаю, как это важно. Мне из Хаосита это пришлось силком выколачивать, когда мутили. — угрюмо усмехнулся Мотор, окидывая взглядом свою сестру. Та, перевесившись через коротенькую спинку стула, выгнулась так неестественно, что стало страшно за её спину, и забормотала что-то под нос. Поймав на ней также испуганный взгляд гостя, окончательно разулыбался, обнажив металлические протезы, и хохотнул, — Да не ссы ты. Она не под солями, она от рождения такая. Напугала тебя небось, а? — До свидания, — выпалил Олег на выдохе. Не очень вежливо. — Зато честно. Тихо, систер, тихо, не падай только. И да, как пойдёшь — скоро вечер. Не доверяй пацанам в линзах, они все конченые тут. Топай давай. Никогда в жизни Олег не подумал бы, что атмосфера рэйв-станции со всем накуренным душным воздухом вдруг сможет показаться ему глотком свежести. Огромное, наполненное шумом и танцами пространство окутало его спасительными объятиями, когда огромная стальная дверь с вентилем послушно закрылась, а её владельцы остались внутри. О чём-то секретном болтать друг с другом. Шептаться, обсуждать, выправлять осанку. В голове осадком держалась духота и дрянное освещение, а в глотке — жгучий перец и остатки змеиной крови. Твою мать, и куда только завело это любительское расследование? Сегодняшним утром горелый труп, а вечером змеиные органы жрать? Что же тогда, страшно представить, ждёт его ночью? Ну, впрочем, думал он тогда, спускаясь второпях по цветной лестнице в общий зал, всё не так уж и плохо. Он действительно договорился с ними, познакомился с местной нарко-элитой, заполучил папку с личными делами. Которую изучит завтра и попробует понять, почему там Серёжа. А сейчас главной задачей, как ни крути, было отыскать настоящего Серёжу здесь, в толпе. Даже с высоты лестницы было видно, что в баре его больше нет, а поверхностный взгляд не давал совсем никакой информации. Слившись с толпой и даже ради приличия окликнув бармена, ответов Олег не получил — исчез твой рыжий, когда влил в себя третью фиолетовую кружечку чего-то неизвестно чего. Слился с толпой и шарится где-то, не сказав ни слова. Почти автоматическим движением рука скользнула в карман, за телефоном — во всех костюмах, включая этот, чудной, мучительно, ослепительно синий, того цвета, что называется индиго, подобранный Серёжей, он держал вещи в одинаковом порядке. Толпа уже не казалась враждебной, а вот пустые гудки по ту сторону заветного набора цифр с каждой секундой напрягали всё заметнее. Чьи-то руки скользили поблизости, словно ожившие кровеносные сосуды, хватались, цеплялись, просили остаться, каждый раз подло соскальзывая с новенького костюма. Сладкий дым полз всюду, между людьми, поперёк ступеней лестницы, и, конечно же, вдоль широкой, расписанной неоновыми красками стены, обволакивая облаками хорошо знакомый силуэт. Ещё один звонок, уже последний, и снова без ответа. Серёжа держался бетонной стены и не шевелился, хотя в глазах плескалась не первая кружка местной причудливой окраски. Золотой взгляд блестел пытливо и почти хищно, не мигая и не сходя с места, как если бы его владелец, столь же эффектный и отчего-то сейчас такой чарующий, сидел в многолетней засаде. Яркое освещение бликами скакало по яркой рубашке, волосам и лицу, а пальцы крепко сжимали в руках отчаянно разрывающийся от звонков смартфон. Поймав на себе взгляд Олега, он лишь вновь разулыбался тонкими губами, позволяя растрёпанным волосам падать на лицо и затуманивать зрение. Чёрт возьми, какой же красивый. — Ух ты. Это кто тебя такой дланью наградил? — вот же, а ведь Олег совсем забыл про отпечаток из крови змеи, что Музыка оставила на его лице, как какой-то ритуальный знак. Впрочем, и хотел бы он рассказать об эксцентричных владельцах этого места, об их инициации и складе в кладовке, даже рот открыл, но практически в ту же секунду гибкое движение пальца Серёжи, что мелькнул к губам и бережно приостановил их, всё поменяло, — Ладно, не трать силы, волче. Завтра расскажешь. Давай пока останемся здесь, хотя бы до вечера. Если, конечно, ты мне не откажешь. — Только если ты мне расскажешь, на кой чёрт ты всё-таки нацепил линзы. — если честно, спорить у него сейчас просто не осталось сил. После всего этого странного испытания компания Серёжи была настоящим бальзамом на душу. С ним он больше не был один. Умей он хоть трижды постоять за себя, но изнутри, пожалуй, было спокойно только с ним, — Тогда всё что захочешь. — Прямо всё? — на залитом светом лице проснулся знакомый лисий взгляд. Лукавый, острый, какой бывает у тех, кто только что придумал отличный, но не особенно морально правильный план действий. Дождавшись в ответ немого вопроса, Разумовский мурлыкнул, — Тогда закрой глаза. «Хорошо. Что бы ты там ни задумал. Судя по ощущениям, ты тянешь меня за подбородок. Хочешь, чтобы я открыл рот — ладно, открою. Хочешь, чтобы я выпил с тобой? Почему нет, хуже мне от этого точно не будет. Стоп, это ещё что, это твои пальцы? Господи. Это неправильно. Это смущает. Ты как будто подавляешь меня одним этим жестом. Это охренеть как странно, но я не хочу тебя останавливать. Подожди. Странный вкус. Это марка! Грёбаная кислота!» В следующее мгновение пальцы выскользнули изо рта Олега и тут же, будто заранее всё продумав, накрепко зажали ему рот — не вздумай выплюнуть. Заветный квадратик расползся по языку и верхнему нёбу, оставив странное фруктовое послевкусие. Распахнув глаза в яркой смеси возмущения и восторга, Олег практически сразу столкнулся с золотыми глазами напротив — яркими, блестящими, полными прекрасных искр и какой-то удивительной, потаённой тьмы. Такую источает сокровищница, охраняемая мистическим существом. Чёрное золото. Настоящее искусство, прямо сейчас нарушающее все дозволенные границы. — Не смотри на меня так, волче. Это твоя. Идём, давай, давай потанцуем! И он пошёл. Чувствуя, как чужеродное вещество расходится в крови, расползаясь цепкими кислотными объятиями. Как стук сердца ускоряется, становится громче, отдаётся в ушах ужасным звоном. Как волна музыки, что теперь контролировалась другим парнем с яркими розовыми дредами, очевидно, Хаоситом, сменилась на что-то ещё более запутанное. Как Серёжа, ведущий его за руку в толпу, буквально превращается в порыв вдохновения. Каждое его движение совершенно. Гибкое огненное существо в фиолетовой рубашке, он погрузился в собственный транс, позволяя себе танцевать так, как тогда, в ярком солнечном воспоминании — медленно, широко расставив руки в стороны, словно живой, телесный самолёт. Должно быть, выкрал марку, когда забрал с собой пиджак, куда Олег её засунул ещё в первый день в Питере. Вот ведь лисица, вот ведь хитрая рыжая зараза, думалось тогда, но до чего же совершенная. В каждом движении, в каждом минутном выражении лица чувствовалась жизнь. Он двигался и любил то, что слышит. Он позволяет подойти к себе со спины и начать танцевать в унисон. Позволяет ритмам захватить их обоих, позволяет миру и времени бесконечно тянуться вокруг, лишь бы не превращалось. Стало так мучительно жарко, что Олег едва ли помнил, почему уронил пиджак с плеч на бетонный пол. Всё вокруг так неправильно смазалось, а чётким, подведённым, будто по контуру, оставался лишь Серёжа — тут, поблизости, да так, что можно было податься вперёд и коснуться носом его волос. Уловить запах перца, специй, пряной смеси, что тянется за ним невидимым шлейфом. Вдохнуть подольше — раз он не стесняется так открыто кормить наркотиками с рук, то почему Олег должен? Это богемный торчащий Петербург, тут всем наплевать. Прекрасный мир. Господи, как же жарко. Руки свело на мгновение мелкой дрожью, кажется, подлый квадратик с черепашками-ниндзя принялся за дело. И в какой-то момент, ощутив короткие порывы тремора, Разумовский обернулся, вновь впившись золотым взглядом очарованного хищника прямо в душу. Всё в эту минуту потеряло смысл. Всего предыдущего дня не существовало больше — ни слёз малышки Майи, ни скандалов и ссор с ФСБ, ни расследования, ни сладкого запаха горелого человеческого тела. Не то что станция, а весь мир вокруг неё замедлился и забылся, позволяя им остаться в одиночестве — глядя друг на друга так, словно увидели впервые. Двумя пальцами, ещё чуть влажными, подчиняясь плавающим нотам, Серёжа коснулся его скулы, выделяя её и отчего-то не переставая мягко посмеиваться. Бархатисто, музыкально, чёрт возьми, он весь как произведение искусства, почему, почему, почему? Олег не знал. Не хотел знать. Хотел просто наслаждаться. — Во-олче. У тебя руки дрожат. И ты раскалённый, как батарея, — свет окутал его с головой, чётко разрезая тени на кусочки. Из полос яркого цветного сияния и податливых теней, Олег был готов поклясться, вырисовывался силуэт ангельских крыльев. Огромных, угловатых от формы лучей, раскидистых и потрясающе красивых. Казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть давления кислоты на организм, и это огненное искусство взлетит на них под потолок, красуясь в тканевых волнах искусственного моря. Всё бы мог Олег отдать, чтобы увидеть это. Фиолетовые, зелёные, розовые, чёрные, они меняли окрас так, как им удобно, оставаясь осколками на полу и стенах. — Серый, я хотел сказать. Не смейся только, хорошо? — и, проглотив раскалённый ком в глотке под давлением вопросительного взгляда в опасной близости, Олег чуть склонился к нему, чуть ли не рушась на плечо, и зашептал, теряя на ходу голос, — Тебе очень идёт это. Охереть как идёт. — «Это» — это что? Линзы мои или эта рубашка? — он спросил скорее в шутку, чем на самом деле пытаясь поставить перед выбором. Прекрасно знал, что натворил, и каковы у такого последствия. Знал и знает, почему температура так резко взлетела, сопротивляясь вмешательству веществ. Знает, почему сводит дрожью обычно стальные руки. И, конечно же, знает, что сейчас от него просто невозможно оторвать взгляда. Знал и пользовался, с лукавой нежностью глядя сквозь медные взъерошенные пряди волос наружу. Нахер линзы. У него такие красивые глаза. — Нет же, нет, я имею в виду, — Олег чуть ли не задохнулся, но, проглотив новую порцию сладкого воздуха, зачарованно уставился в ответ, не пытаясь противиться, — твои крылья. Музыка окончательно захлестнула огромный зал, что всё больше и больше наполнялся новой кровью. Но сейчас в мире существовал только Сергей Разумовский, которому невероятно идут очерченные неоном и тенями крылья за спиной, созданные преломлениями света. Который совершенен и знает об этом. Который вызывает внутри настоящий бурлящий Ад из эмоций, которые затапливают до самого горла и стискивают рассудок в сиреневых когтях. Сергей Разумовский, который, прислушавшись к ответу, очарованно и нежно рассмеялся и, подавшись поближе, обжёг сухой от перечного алкоголя рот Олега своими губами. Так, как они всегда хотели это сделать. Так, как следовало сделать очень, очень давно. Фиолетовая бездна из музыки и блестящего света утянула его за собой, а всё остальное вдруг перестало иметь значение. Ледяные пальцы Серёжи обожгли шею мягким прикосновением, голова беспомощно закружилась, окончательно подчиняя всё всевидящим золотым глазам, а иллюзорные крылья, кажется, начали шуметь сами собой. Гул нарастал, а среди густых дымных мыслей атомным цветком расцвело понимание. «ЭТО. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО. ПРОИСХОДИТ»