Злой человек

Наверное, он соврал бы, сказав хоть кому-нибудь вслух, что не хотел бы застать чёрную смерть на месте расправы. Ничто не вело его к Ольге Исаевой, лишь один разговор, умудрившийся из незнакомки уронить её в глазах Олега куда-то в категорию «та дрянь, которая меня бесит». Едва ли себя осознавая, держа ручку двери автомобиля такси так крепко, что аж пальцы побелели, прорезая взглядом лобовое стекло перед собой и опалив водителя хриплым «гони», Олег не мог думать ни о чём постороннем. Все мысли слетелись, словно пугающие в детстве осы, к зданию РосГарантБанка, где невыносимое чудовище в маске учиняло новую смерть, куда более зрелищную и глумливую. Ореол из украденных денег рассыпался по мостовым, собирая поблизости пронырливые людские души, что до сих пор отирались рядом и второпях собирали оставшееся — неважно, кому оно прежде принадлежало. Кажется, Чумной Доктор взорвал хранилище, оставив его на растерзание разогретой толпе. Олег смотрел на Исаеву, примотанную к костру из хрустящих купюр, словно злобная капиталистическая ведьма, порой косился на чат где-то рядом, но не мог проронить ни слова. Точно слышал, как она смачно сплюнула грубым «сука!», смотря в лицо своей смерти и, кажется, даже её не боясь. До последнего веря, что выкрутится, привычно раздавит носком блестящей туфельки, наступит и забудет, как обычно. И во всей деталях сумев рассмотреть, как струя пламени поглотила её, мигом заплясав фантасмагорическим танцем на горе из купюр, добытых чужими слезами. Чудовищный крик разорвал наушники на клочки, так ощущалось и жгло напалмом. Офис полыхал, омерзительный портрет пожирали дьявольские языки огня, а Чумной Доктор, не проронив больше ни слова, лишь смотрел вперёд, на своих зрителей, даже не удостоив жертву последним взглядом. Эти люди для него навсегда останутся мусором. Опухолью, выкидышем порочной системы, который следовало сжечь и тут же забыть, будто никогда и не было. И правда, почти врачебное отношение. Петербург сегодня, до последнего терзаясь между летом и осенью, беспощадно выбрал второе, но спустя мокрые текучие часы времени даже холод было трудно заметить. Чёрная смерть исчезла, каким-то чудом разминувшись с девочкой, что на роскошной машине, подаренной уважаемым папочкой, чуть ли не влетела от ужаса в здание горящего банка. Оставила после себя дождь, мокрые купюры и страшный человеческий муравейник, дерущийся за их остатки, словно звери. Где-то засвистели кулаки, треснули чьи-то челюсти. Таксист отказался подъезжать слишком близко, и остаток пути, как сейчас помня, Олег прорывался бегом, сквозь злобную счастливую толпу, куда-то к зданию, где от Чумного Доктора остались лишь языки пламени, запах горелого мяса и злое восхищение людей. Хмурые пожарные, чья работа в последнее время стала сложнее в несколько раз, отчаянно затыкали огонь при каждой попытке вырваться наружу, а один из них, крепко держа за оба плеча, не пускал в здание слишком, до ужаса знакомую шестнадцатилетнюю девочку. Не подумав, Олег бросился следом, как можно ближе, и только тогда осознал то, насколько же на Майю было страшно смотреть. Чудом избежав смерти и не догадываясь об этом даже краем своей головы, она колотила пожарного руками и ногами, захлёбываясь слезами жгучего, несправедливого ужаса. Так звучит настоящая паника. — Пусти! Пусти, сволочь, пусти, там Оля! Там же Оля, она же умрёт там одна! Почему вы не спасаете Олю? — голос, обычно такой потешно капризный, деланный, ребяческий, сейчас надрывался в кошмарном неверии. Очевидно, она отказывалась принимать то, что произошло на трансляции. Не понимала до конца, и разве можно в этом хоть кого-нибудь винить? Дождь смешивал всё в одну кошмарную смазанную картинку, когда Олег, перехватив девочку под обе руки, обрушил поневоле всё её отчаяние на себя. Накрепко прижатая к куртке от спортивного костюма обеими руками, Майя лупила его кулаками в грудь, вырывалась и даже не могла сосредоточить взгляд. Раскалённая, красно-розовая на лицо, заплаканная и теряющая дыхание, Светлова постепенно выдыхалась, а силы к сопротивлению заканчивались сами собой. Она дрожала каждой клеточкой, бросая торопливые взгляды на то, как огонь постепенно затихает, а где-то вдали начинают гудеть полицейские сирены. Красно-синие огни охватили улицу, разгоняя остатки человеческой массы, ползающей по полу с обрывками денег, кордоны и жёлтые ленты оцепили всё вокруг, не впуская и не выпуская ничто и никого. Часы казались минутами, вокруг суетились криминалисты, коронеры и простые ребята при погонах. Ливень, пусть и постепенно сходящий на нет, мучил их всех, делая зрелище ещё более безрадостным. Мысли в голове Олега отказывались собираться вместе, хоть как-нибудь срабатывать. Ещё совсем недавно эта женщина, выставив порезче свои акульи зубы, огрызалась на него в попытках уличить в приставаниях к сестрёнке. И что теперь? Теперь эта сестрёнка, сводимая дрожью, кое-как сидела рядом с ним на ближайшем поребрике, пригреваясь чужой курткой, и тряслась от зубодробительного горя, что сковал по рукам и ногам. Слёзы смешивались с дождевыми каплями и падали на мостовую, мешали дышать, заставляли захлёбываться в неверии. Всё не по-настоящему, нет, ничего с Олей не случилось, это всё чья-то ужасная злая шутка. — О…олеж. Почему? — задыхаясь от кома в горле, тихонько спросила она, никак не решаясь нажать на экране своего модного блестящего мобильника номер отца на скоростном наборе. Олег осторожным движением отобрал у девочки устройство. Точно не она должна сообщать такие новости. Пусть этим займётся полиция, коронер, да хоть сам Олег, но не его заплаканная младшая дочка. Спрятав телефон пока подальше, Волков-Камаев запахнул на ней поплотнее свою куртку, позволяя греться и держаться поближе. Майя уязвима. Ей почти всегда нужна помощь. — Не знаю, солнце. Не знаю. «Знаю, увы. Потому что твоя сестра — злобная меркантильная ведьма, которая мучила народ и не оглядывалась. То, что она стала мишенью для Чумного Доктора, было вопросом времени. Ни с кем не считалась, никого не уважала и погибла одна, под взглядами всей страны. Знаю, Майя. Знаю, но тебе не скажу. Думаю, сама догадаешься, когда голова станет чуть яснее» Запах горелого мяса плыл сладким пластом повсюду, обвивая убитую горем девчушку. В этом одном «почему» было слишком много разных вопросов. Почему именно Оля, её Оля? Почему все воспоминания, связанные с ней, где-то детские, а где-то вполне ясные, вдруг закровили живым мучением? Почему все они приносят сейчас такую боль? Почему так ужасно рвёт сердце? Почему все остальные счастливы, если умер человек? Почему Оля, та самая, с которой, судя по всему, было связано слишком много, оказалась настолько чёрствой, что от неё предпочли просто избавиться? Почему не послушала отца, почему стала такой, приманила чёрную смерть одним своим существованием? Однажды Майя найдёт в себе силы поговорить об этом, но не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. И, скорее всего, даже не через год. Олю унёс с собой ангел смерти, с которым её младшая сестра разминулась в пару минут, приехав поболтать, как обычно. Олег почти физически чувствовал, как взгляд мутнеет, не разрешая толком соображать. Где-то в отдалении зашумели чужие машины, кажется, внешне похожие на те, что в России возят важных персон. Светлов? Вряд ли, не обернулся бы за такое короткое время. А если не он, то какая к чёрту разница. Взгляд выхватил из толпы напряжённую, словно на заведённой пружинке, фигуру Игоря Грома. Пропитанный гарью и тревогой силуэт в кепке, взведённый, зыркающий в разные стороны, только что ненадолго вывалился из банка, видимо, чтобы снова обрести способность дышать. Страшно было представить, какой кошмарный сладкий запах царил там, внутри. Острый взгляд впился в Олега в ответ, практически тут же изменив выражение и строго прищурившись. — Майя. Я отойду. Побудь здесь, никуда не уходи, я тебя потом сам домой увезу. Ладно? Она не сказала в ответ ни слова, по инерции кутаясь в чужую куртку. Пугающе быстро из самоуверенной, грубой девчонки без воспитания она превратилась в немой комочек, сидящий на мокром поребрике без каких-либо сил к сопротивлению. Надо будет, когда полиция их отпустит, отвезти её домой и отогреть. В безопасное место, где впрочем, тоже всё напоминает о сестре. — В чём дело, майор? — не обратить внимания на выразительный взгляд Игоря, под которым крылось, кажется, целое море вопросов, было невозможно. От майора пахло гарью и тревогой, где-то здесь блуждало его прямое начальство, пожилой коренастый мужчина с пышными усами, а неуловимая личность в маске снова насмехалась над следствием, — Почему так смотрите? На мне узоров нет, и цветы не растут, как это говорится. Хотите спросить — спрашивайте. — Ты чего опять тут крутишься? — прямолинейный Гром не стал тянуть кота за хвост, и что-то внутри Олега его уважало. Не в привычках этого парня было ходить вокруг да около, юлить и выкручиваться. Кто бы что ни говорил о российской полиции, такие экземпляры всегда в каком-то смысле восхищали. Вспомнить хотя бы участкового, Константина Семёновича, которого потом перевели в центральное управление. Было в них, надо признаться, что-то общее, — Уже вторая жертва, а ты тут как тут, ещё тело догореть не успело. Тебе чё тут всё время надо? Хочешь, чтобы он и с тобой свои дела закончил, или что? На что его догоняешь? — Верите мне вы или нет, но оба раза — совпадение. В случае с Кириллом я был в доме ближайших соседей, на вечеринке. Это могут подтвердить гости, полагаю. А здесь я оказался, потому что испугался. За девочку. Так получилось, что мы с ней вроде как хорошие приятели. — Олег честно старался держаться спокойно и холодно, пусть и не до конца понимая, откуда в голосе майора столько претензий. Как если бы в голове Игоря давно клубилось слишком много идей на тему поведения странного гостя из Голландии, но вывалить их вслух раньше времени он не может — непрофессионально. Будто хочет упрекнуть, но не знает точно, в чём, — Майя ехала сюда к старшей сестре и не видела трансляцию. Я хотел её остановить, а они, слава богу, разминулись. Игорь соприкоснулся взглядом с Майей, которая, не умея больше сидеть на месте и всё ещё прячась под чужой курткой, суетливо слонялась рядом с открытой машиной «скорой». Без цели, без плана, порой кротко дёргая медиков за халаты, словно потерянный ребёнок, и что-то спрашивая. Короткая пауза, повисшая где-то между, отозвалась в его остром взгляде сожалением и смурным сочувствием. Гром встряхнулся, покачав второпях головой, и быстрым движением прощупал себя, как будто осматривая внутренние карманы. Пальцы скользнули в один из них и рывком вытащили помятый, прошедший, судя по всему, через Ад, жёлтый журнал. Вроде тех, в которых постоянно пишут сплетни о престарелых эстрадных певцах, алкогольных трипах каких-нибудь молодых пустышек-рэперов отечественного производства, а также с осуждением, но нотками интереса присматриваются к тем, о чьей личной жизни известно меньше всего. Вот и здесь, практически под самым названием, на котором до сих пор красовалась капля засохшего соуса от шавермы, к удивлению Олега красовалась знакомая фотография. День презентации обновления, он крепко обнимает Серёжу за плечо и уводит прочь от живой толпы из камер и блестящих взглядов. Кажется, в тот раз кто-то из них и правда успел выскользнуть вперёд в попытке перекрыть дорогу, но Олег оттолкнул того прочь, не задумавшись даже. Испуганное и полное смятения лицо Разумовского спрятано под волосами, а Волков-Камаев, не успев пока заметить фотографа, огрызается на кого-то сзади, как дикий зверь. Более того, под столь детальным изображением человеческой социофобии мерзким толстым шрифтом красовалась надпись: «Новая личность в окружении Сергея Разумовского — просто друг или нечто большее?». «Ну охереть теперь. Гиены проклятые. Делать вам больше что ли нечего, да даже если бы оно и было так, вам какая нахрен разница? Отвалите от него, слетелись, как мухи. Ему страшно, твою мать, почему вы это обсасываете, в гействе уличить пытаетесь? Спать не можете без информации о том, с кем там в отношениях Серёжа? Уф, надеюсь, это до него не доберётся» — И на кой вы мне это показываете, майор? — тяжёлый взгляд, которым Олег одарил собеседника, определённо стоил какого-нибудь момента поинтереснее, — Сплетнями интересуетесь? — Почти. — Игорь коротко усмехнулся в собственную щетину, очевидно пытаясь сделать ситуацию менее идиотской, но явно с этим не справляясь, — Так, узнать кое-что. Вы с Разумовским давно знакомы? Вообще, как у вас двоих всё устроено? Ты раньше рядом с ним не появлялся. — Ясное дело, что не появлялся, меня не было в стране много лет. С Сергеем, если хотите, мы друзья. — Олег коротко поёжился, мокрый питерский ветер прорывался под водолазку, в которой он остался после пробежки. Куртка всё ещё болталась не девочке где-то поблизости, — В детдоме вместе росли. Я решил навестить его, когда вернулся в страну по делам. Этого достаточно? — Да чё ты огрызаешься, я же не наезжаю. — отмахнулся Игорь, разведя руками в обе стороны и бросая тщетные взгляды на людей вокруг, как если бы пытался контролировать всё одновременно и в один момент, — Просто проверяю, считай так. Да, вот что, ты мне напомнил — загляну к нему как-нибудь, как будет с руки. Может, он чего вычислит по этой сволочи в маске. Всё-таки с мозгами парень, авось разберёт, откуда трансляции идут каждый раз. Взломает. — Дело ваше. Да только не получится ничего. Там же специально так сделано, что никого нельзя вычислить. Намеренно, для гласности, — по крайней мере, Олег так это понял. От мира программирования он был чертовски далёк, его голова скорее была подточена под чистую оружейную механику. Связывала одно с другим, находя самые выгодные решения. И поневоле восхищалась теми, кто собрал по кусочкам костюм чёрной смерти с экрана. — Это уж я сам решу, получится или нет. — каким-то обречённым движением смяв журнал в большой цветной ком, майор не переставал оглядываться, с открытой неприязнью глядя на чёрные элитные автомобили, что окружили место преступления, словно хищные птицы. Проследовав за его взглядом, Олег выделил для себя фигуру, что явно отличалась от остальных, хотя бы тем, что рядовые полицейские с чуть испуганным уважением уступали ему дорогу. Довольно низкорослый, вальяжно вышагивающий по месту преступления, как по подиуму и сверкающий лысиной на весь город, незнакомец с хозяйским видом окидывал пространство вокруг чуть хищным взглядом. Личный телохранитель этого типа и вовсе отсылал Олега к ранним воспоминаниям о том, как он смотрел вольную борьбу по телевизору. Одним своим видом. Игорь же, обратив внимание на то, с каким интересом и непониманием Волков-Камаев пялится на незваных гостей, что явно чувствуют себя тут хозяевами, забурчал себе под нос, будто стесняясь пожаловаться, — А вот и ФСБ собственной персоной, из самой столицы. Охренеть, а? Впёрся, как на праздник, улыбку такую давит, что смотреть страшно. Вот надо влезть без мыла, нос везде засунуть и всё по-своему сделать. Приехал и ходит тут, зубами сверкает. — А, вот чего вы такой злой сегодня. — с горькой ехидцей усмехнулся Олег, почти физически тут же ощутив на себе заинтересованный взгляд майора, — Он у вас, сдаётся мне, дело отобрал. Я прав? — Больно умный, что ли? — и хотел бы, наверное, Гром сказать это с какой-то долей претензии, да не получалось. Усталость, справедливая прозрачная злость и работа мысли, что занимала всю его голову, так или иначе брали своё, позволяя лишь по-доброму фыркнуть, с деланным возмущением, — Выходит, да. Главный сказал, теперь я дело не веду. Они приехали и безо всяких разговоров его взяли. Будто я не справлялся. Представляешь себе? Охреневшие. «Только нам тут для полного счастья ФСБ не хватало. Как бы этот лысый не оказался следующим, вот что думаю. А даже если и вычислит то, куда я лезу, я что, не договорюсь? Конечно договорюсь. Но это может стать проблемой, с ним мы явно на разных языках говорим. Ох, майор, тебе я хотя бы доверять мог, у тебя совесть на месте. Вроде. Стоп, это ещё что за шум? Кто кричит?» — Это я как понимать должна? Вы кто? Не имеете права меня прогонять, там моя сестра! Слышите? Вы нихера не имеете права, вы знаете вообще, кто мой папа? Пустите! Знакомый голос, привычным защитным механизмом прорезавшийся через шум сирен, хмурую болтовню коронеров и мерзкий запах углей и плоти, выбил Олега из потока рассуждений. Суетливый взгляд метнулся туда, где в последний раз кроткой фигуркой ходила Майя, и, предсказуемо её не обнаружив, уловил потасовку около открытой машины «скорой». Запах, доносящийся из дверей жёлтой реанимационки, заставлял ноги подкашиваться, однако Светловой, что настойчиво пыталась прорваться внутрь, было всё равно. Коротким белым призывом мелькнула простыня, очерченная силуэтом мёртвого тела. Слишком отчётливо Олег видел обгорелую женскую руку, в один момент подло свесившуюся с носилок. Исаеву наконец погрузили и скоро увезут в морг. Учитывая, что могло сделать с ней прямое пламя, льющееся потоком, Олег догадывался, как скоро младшую сестру, как единственную родственницу рядом, позовут на опознание. Чёрт, это ведь не самая простая процедура, а уж тем более для такой девочки. Сердце подневольно сжалось при одной мысли об этом, и Олег, коротко обменявшись прощальными кивками с майором, буквально за пару рывков преодолел расстояние до жутко пахнущей машины реанимации. На общем сине-сером фоне событий она маячила мерзким бельмом, но Майя, пытающаяся прорваться туда через силы здоровенных парней в костюмах, была совсем иного мнения. Никто, пожалуй, не любил покойницу, чьей смерти желала половина Петербурга, сильнее этой девочки. Довольно пугающе. — Повторяю в последний раз, для особенно тугих. — никаких сомнений, этот лысый тип из ФСБ. Неуместно гибкий в каждом мелком движении, как будто слишком подвижный, он окатывал девочку напротив одним слепым, рыбьим взглядом за другим, словно желая, чтобы она наконец заткнулась и перестала так громко горевать и страдать, — Это место преступления. А это — тело, которое должны обследовать в морге, и только потом вас к нему пустят. И мне плевать, кто вы и кто ваш драгоценный папочка, не мешайте мне делать мою работу. А то ненароком соскользнёт пальчик у нашего патологоанатома, остаток лица изуродует, что делать будем? — Нет, нет-нет-нет, ты не посмеешь! Охерел, лысый? Да я тебя! Да я из тебя! — кажется, ещё немного, и Майя просто захлебнулась бы, настолько сильно от таких заявлений у неё вдруг охрип голос. Выплюнув слова на последнем воздухе, она закрыла лицо обеими руками, стиснув щёки до боли, как если бы пыталась заставить себя проснуться от ужасного сна. Хрупкие плечи под дутой курточкой затряслись под новым натиском слёз, как будто прошлые уже успели высохнуть вперемешку с не такой уж и водостойкой тушью. На глазах она ломалась, сдавалась под тяжестью горя и наплевательства, с которым от неё отмахиваются, кажется, в первый раз. Олег, возникший поблизости чёрной тенью, обнял девочку одним движением, позволяя ткнуться себе в плечо горячим носом и неслышно плакать туда, в чёрную водолазку. — Поверьте, вы не хотите знать, что случится, если, как вы выразились, пальчик соскользнёт у меня. Представьтесь, с кем имею честь? — иногда, пусть и не особенно часто, Олегу доводилось выходить за пределы обычного порядка вежливости и холодности. Как и сейчас, когда напряжение и неприязнь сочилась сквозь зубы, звуча почти как прямая угроза, а взгляд впился в лысого чужака намертво, словно дикий волк своими зубами. Он не прятал своего отвращения и желания дать незнакомцу прямо в морду, и охотно демонстрировал, что единственный фактор, сдерживающий его прямо сейчас — закон Российской Федерации, — Вы считаете нормальным так разговаривать с потерпевшей? Как временный опекун этой девушки, я… — …вы довольно паршиво справляетесь. — фыркнул в ответ чужак, закатывая глаза куда-то под свою лысину. Кажется, он презирал сам факт этого разговора, не то что своего оппонента. И, Олег был готов Богом поклясться, тут же выкатил самую, чёрт возьми, пугающе-невыносимую улыбку из всех возможных. От неё почти физически повеяло вонью тёплых монет, допросными комнатами и чистым презрением. Белоснежные виниры заблестели, словно драгоценные камни, заставляя невольно поморщиться, а глаза источали столько пассивной агрессии, сколько прежде точно видеть не доводилось, — Евгений Стрелков, Федеральная Служба Безопасности. Полагаю, вам известно, что бывает, когда мешают государственному расследованию? Ваша, с позволения сказать, подопечная просто не знает своего места и не даёт мне работать. Я здесь не для того, чтобы выполнять каждый мелкий каприз местной элиты. Это, судя по всему, ваша прерогатива. «Ну да, хотя бы потому что твоя прерогатива сейчас — нахер пойти и не отсвечивать, сволочь» — А вы, как я полагаю, хорошо представляете, что случается, когда о неподобающем поведении служащего становится известно его прямому начальству? Не то чтобы я на что-то намекаю, всё-таки с господином Шишкиным я давно не общался. Если не ошибаюсь, он сейчас генерал-полковник? Просветите меня? — Олег врал. Напрямую с Егором Ростиславовичем Шишкиным, что сейчас занимал один из руководящих постов в ФСБ, он никогда не контактировал, пусть тот и был хорошим другом его отца. Но хорошо представлял, как и в каком тоне можно будет повести разговор, если представиться нужным образом и в нужный момент. Стрелков, казалось в тот момент, буквально побелел от болезненной смеси гнева и тревоги, почти тут же съев собственную улыбку куда-то внутрь. Пауза, глухо повисшая между ними, грозилась заискрить живым током. — Олеж. — скрипучий голос Майи, неожиданно прорезавшийся сквозь сухую тишину, звучал совершенно невыносимо. Девочка отказывалась оторвать лицо от асфальта, а тембр не желал подниматься выше сиплого надтреснутого шёпота, — Можно мне домой? Пожалуйста? — Хорошо, хорошо. Идём. Покажи мне, где оставила машину, я тебя отвезу. — практически в то же мгновение тон Волкова-Камаева переменился сам собой. Говорить тихо, спокойно, вбирая в себя столько её горя и негатива, сколько она согласится с тобой разделить. Позволять ей цепляться за себя и кутаться в куртку. Не обращать никакого внимания на Стрелкова, что до сих пор буравит спину бессловесным «мы ещё поговорим». На всех наплевать. Домой. «Это меня нахрен с ума сводит. Сперва по вине богатого избалованного мерзавца один ребёнок теряет сестру. А потом появляется Чумной Доктор и наносит точно такую же рану другому ребёнку. С другим миром, другой жизнью, но тем же умением любить и ценить своих. И вроде бы у всех ясны причины и следствия, но почему так нечестно? Боже, Майя. Хоть бы себе не навредила, маленькая. Совсем ни к чёрту. Надеюсь, опознание проводить не придётся» Дом Светловых окатил их ледяным молчанием, каждая чёрная стрелка мрамора будто отворачивалась от маленькой хозяйки, что даже не удосужилась снять с себя куртку, разуться, да хотя бы глаза поднять на экономку Анну, что встретила процессию у двери. Олег, кажется, в последний раз ошибочно принял её за горничную. Не произнеся ни слова, она впустила в дом обоих, велев оставить Соболя снаружи, улыбаясь устало и почти без сил. Всё здание молчало, позволяя Майе подняться в свою спальню в гробовой тишине, а экономке — помогать ей сколько-нибудь раздеться. Промокшая спортивная куртка Олега вернулась в его руки, а совсем ещё недавно белоснежные кроссовки на огромной подошве — в специальный ящик, который потом отправится в чистку. Светлова бессильно просочилась в свою спальню — такую же светлую, просторную, в любое другое время безумно красивую. Тяжёлые мягкие шторы, такая странная и неуместная для всего остального дома лепнина под высоченным потолком, витиеватая белая мебель, словно у маленькой принцессы, большое окно до самого пола, открывающее вид на лесопарк. Ничего из этого для Майи сейчас не несло никакого смысла. Разве только белая кошечка, пушистая везде, кроме правого бока, подобравшись на колени заплаканной хозяйки вызвала хоть какой-то отклик внутри. Видимо, и есть та самая Малинка, вероломно подожжённая живодёркой Снежной. Механическим движением поглаживая мурчащее существо, Майя буравила пустым взглядом пространство между Олегом и своей экономкой, словно попытка собраться с мыслями причиняла ей физическую боль. В обычно светлые зелёные глаза было сейчас просто страшно смотреть — настолько сильно природный причудливый цвет потерялся среди красной сети капилляров. — Спасибо, Олеж. Я тебя не буду больше таскать. Иди, пожалуйста, ладно? Правда, спасибо тебе. Ты не сердись только, я просто хочу побыть сама по себе немного. Одна. С Малинкой. Я тебе потом позвоню, если что, хорошо? — всего один обмен взглядами, короткий кивок — да, он согласен. Он придёт снова, если его позовут на помощь. Снова даст свою куртку, возьмёт за плечо, как младшую сестрёнку, и спрячет подальше ото всех. Когда-нибудь она вырастет и будет сама себя защищать, а до тех пор, думалось тогда, у неё хотя бы есть друзья. Как бы чего не случилось. Но, видимо, все измышления Олега на эту тему слишком уж детально отобразились на сером лице, и девочка продолжила на выдохе, будто пытаясь успокоить чужое буйное воображение, — Не бойся ты. Я тут не одна, со мной Аня. Правда, я позвоню, когда буду в норме. Честно. Не скам. — Ну, раз не скам, — первые сленговые словечки, пробивающиеся кислотным ростком в необычно кроткой и потерянной речи Майи — уже хороший сигнал. Так ощущал и думал Олег, молча перемигнувшись с Анной и покидая комнату маленькой принцессы, оставив обеих за массивной витиеватой дверью с блестящей табличкой «Майя». Совершенно другая, со словом «Оля», лаконичная и матово-чёрная, красовалась точно напротив, безмолвно напоминая о том, что больше там никто и никогда жить не будет. На мгновение дом снова погрузился в тишину, сквозь которую, игнорируя любые двери, чуткий слух Олега уловил обрывок фразы. — Знаешь, Ань? — короткая вопросительная пауза, стеклянная, хрупкая, по которой следующие слова прошлись куском наждачки, — Лучше бы меня этот, в маске, вместо Оли забрал. Вот так. Из-за двери заструился знакомый яблочный пар и неслышные увещевания экономки. Их следовало оставить одних, и Олег, покинувший дом и наглухо закрывший двери, так и поступил. Как бы ему хотелось в этот момент верить в то, что когда Майя проспится, а голова хоть немного очистится, эти слова останутся там, за серой пеленой горя, а не будут пилить её всю оставшуюся жизнь. Почти механическим движением он отстегнул Соболя от перил входной лестницы, склонился на колено и крепко обнял пса обеими руками. — Правильно ты внутрь не пошёл. Там внутри кошка была, напугали бы её. Пойдём, тут рядом лесопарк есть, побегаешь. Хоть кто-то сегодня хорошо проведёт время, а? В такое время, как будто нарочно, здесь не было почти никого. Облагороженный лесопарк в отдалённом, элитном районе Петербурга нависал над головами редких семейных парочек, что гуляли здесь под широкими зонтами, да прислуги с детскими колясками время от времени. Никто из них, прячась под плакучими ивами, натурально плачущими от дождевых капель, не огрызался в сторону «псины без намордника», и это было даже как-то странно. Словно в сегодняшний день всем резко стало наплевать на окружающих. Все прятались в своих мирках, шушукались и переговаривались, и только лохматый, чуть мокрый пёс старательно приносил обратно вышвырнутую как можно дальше хозяином палку. Старался, блестел глазами, отвлекал, как умел — вдруг снова поможет, вдруг вместе дежурной усталой улыбки вылезет настоящая? «Всегда получалось. А теперь никак. Не могу перестать об этом думать. Чёрт, ну хоть на него не переноси свои дурацкие мысли, он ни в чём не виноват. Поиграть с тобой хочет, чтобы ты смеялся и радовался, как в тот раз, когда в лечении случился прорыв. Эстебан так нами гордился. А ты раскис, заплачь ещё до кучи. Может, как вернусь, снова записаться? Может быть, да только хрен знает, когда я теперь окажусь в Амстердаме. Не хочу без Серёжи. Лови палку, мальчик!» Для того, чтобы вырваться из тенет размышлений и наконец сообразить, что смартфон во внутреннем кармане пытается докричаться до него в полный голос, Олегу потребовалось уж точно больше минуты. В последнее время это состояние и правда обостряется, а ведь, кажется, только-только полностью выкарабкался? Снова эти тугие реакции, как если бы голову окружал туман, а тело, идеально выверенное тренировками, оказалось на поверку несмазанным механизмом, который надо двигать силком. Медленные мысли и действия. Он ведь уже это прошёл? Кажется, выкарабкиваясь из тяжёлых, маслянистых мыслей о сегодняшнем дне, Олег даже и не взглянул на номер, что отобразился поверх экрана блокировки, взяв трубку автоматически. — Алло? — и голос будто бы не его. Чужой какой-то. Нечеловеческий. Нехорошо. — Олег? Олег, ты здесь? — и только теперь, услышав, наконец, кто его вызывает и, что самое страшное, каким тоном, Волков-Камаев как будто схлопотал пощёчину. Серёжа. И не просто Серёжа, а охренеть какой испуганный, потерянный и совершенно не понимающий, что происходит Серёжа. Он слишком хорошо знал, как звучит этот голос — каким он доносился из-под одеяла, где Разумовский прятался от детских кошмаров, и каким отзывался в трубке. Надорванным, еле нашедшим силы выдавить из себя хоть что-то кроме сиплого шёпота. Убитым, втоптанным в асфальт и растёртым в порошок. Мурашки тревоги высыпались на шею и плечи огромной волной, впиваясь крошечными иголками, — Пожалуйста, помоги мне. Мне страшно, очень, очень страшно. Здесь так темно. Почему? Откуда темнота? И перья, какие-то перья! Пожалуйста, Олег, приезжай, я ничего не понимаю, у меня так болят глаза, почему, пожалуйста! Связь смолкла жалостливыми беспомощными гудками так же быстро, как и завелась. Мучительное неведение впилось в голову ржавой спицей. На уровне колена, выронив из зубов покусанную палочку, Соболь отчего-то заплакал. Заскулил, будто от неизвестной природы тоски, и сорвался к выходу из парка. Он всегда понимал хозяина слишком хорошо. Следовало спешить. Самые разные картины рисовались перед вспыльчивым, детальным и ярким воображением Олега, пока мокрые от капель дождя пальцы кое-как вызывали машину. Господи, угораздило же оставить свою у высотки. Чаевые значительно сверх меры — и вот они, не заводя споров о животном в салоне, мчатся на максимальной позволенной скорости туда, к высотке, к деловой центр, что отстраивал одно высотное здание за другим, провоцируя петербуржцев на едкие комментарии. Мир вокруг стянулся серыми грубыми нитями и заглох, оставляя голову Олега цвести пугающими воспоминаниями. Теми самыми, когда он понял, что никак не способен помочь Серёже с тем, что штурмует по ночам его голову. Быть может, в каком-то смысле ровесники не ошибались, говоря, что он «двинутый» разве только говорили грубо, по-детски жестоко. С Серёжей с самого начала что-то было не так, пусть и понятно это стало только после их расставания. Впрочем, оно и не странно, угораздило человека оказаться сиротой, творческой натурой, одиночкой, с нестандартными увлечениями, да ещё и в девяностых. Множество вещей нанесло в своё время колотые раны его душе, а занимался ли он ими по мере взросления? Ох, это вряд ли. Даже сейчас, раз за разом прокручивая в голове надрывающийся голос из телефонной трубки и вспоминая первый раз, когда ему довелось это увидеть, Олег точно знал — ничто на свете не заставит Серёжу прислушиваться к себе. Ценить и заботиться о своём теле и своей голове. Он предпочтёт проигнорировать приём пищи, если будет занят чем-то действительно увлекательным. Он с лёгкостью пропустит сон в течение трёх суток, а потом потеряет сознание за столом. И что уж говорить о врачах — «да куда там, только без причины людей беспокоить, всё у меня хорошо, я просто себе придумал». В первый раз, когда Олег это видел, он нарочно обжёг себе кожу на правой ноге. И было это, судя по его словам, ровно настолько больно, насколько выглядело. Потом стыдился, избегал, умалчивал и говорил, что больше не повторится — повторилось. Потому-то у него и не было друзей. Особенно злые дети его, такого странного, больного, отбитого и двинутого, обижали, а остальные предпочитали отмалчиваться, да иногда показывать пальцем. Система топтала, взрослые отмахивались, а дурное для страны время наступало на череп. Серёжа Разумовский был очень тревожным ребёнком, но России девяностых было плевать. У неё, как у занятой сухой мамочки, было слишком много своих, больших дел. «Да что же ты, что случилось, почему снова? Почему всё откатывается обратно? Оставайся на месте, Бога ради, Серёжа, ещё чуть-чуть — вот, уже в лифт сажусь! Сейчас приду, и всех разгоню, что бы там тебя ни напугало. Пиздец, пиздец, я не хочу вспоминать о том, как страшно звучал твой голос. Ничего, сейчас приду, и всё будет хорошо. Серёжа, Серёжа, Серёжа!» Тишина, что царила молчаливой густой тьмой в синем офисе, буквально обожгла влетевшего в неё с разгона Олега, своими прикосновениями. Свет не горел по всему помещению, а снисходительная в такой темноте Венера, как тогда показалось, смотрела на гостя с лёгким презрением — явился, не запылился. А ещё дольше не мог добираться, без тебя с ним могло случиться что угодно! Прячущиеся в своих стеклянных ячейках скульптуры прятались от него, а пространство вокруг беспомощно пустовало. Где же, где? Панически блестящий от испуга и взвинченной внутренней пружины, что натянулась до боли где-то в глотке, Олег было заметался, попытался найти хотя бы пальто, чтобы исключить версию, в которой Разумовский не дождался и вышел на улицу. И только тогда, моментально повернув голову на знакомый звук, обратил внимание, что Соболь, упершись мокрым чёрным носом в дверь ванной, что непростительно сливалась, как и мини-бар, с общим фоном, негромко гавкает. Точно! Из-под серого покрытия непростительно тоненько просачивался свет, и почти что в ту же секунду Олег, не желая тратить время, вцепился в ручку и открыл ванную комнату одним рывком. И, надо признаться, увиденное оказалось буквально наименьшим зрелищем, что он сколько-нибудь ожидал увидеть. Олег отлично помнил, как Серёжа выглядит, когда это снова одолевает его — но совершенно не так он смотрелся сейчас. Удивительно прямая осанка, что будто совсем не доставляла Серёже трудностей. Фиолетовая мягкая рубашка с закатанными до локтя рукавами и еле заметным узором, накрепко заправленная в брюки. Фантастический запах перечного одеколона, что доносился откуда-то из-за его уха, лукаво прячась под волосами. Прямые, прекрасно уложенные эти самые огненные волосы, издающие матовый блеск под потолочной лампой, да так, что аж рука тянется их погладить. И, само собой, удивительно спокойное, уверенное и полностью поддающееся самоконтролю лицо, что так приятно улыбалось самому же себе из кристально-чистого, прямо-таки неприлично блестящего зеркала. Как если бы поверхность, охваченную белой тёплой подсветкой, только что вымыли с бытовой химией. Спокойный взгляд блестел из-под век, едва заметно отбрасывая золотое сияние. Он что, надел цветные линзы? С каких вдруг пор он вообще их носит? Почему так спокоен, почему такой нарядный, почему зеркало такое омерзительно чистое, почему, почему, почему? — А, вот и ты! — не сразу оторвавшись от своего же отражения, будто капризный принц из детской сказки, Разумовский плавным, лёгким движением развернулся на носках, практически тут же встретившись с другом глазами. И правда, на самом деле жёлтые, почти что золотые. С чего бы вдруг такие перемены? — Видел сегодняшние новости. Угораздило же тебя снова оказаться поблизости. Как там твоя маленькая подружка? Справляется? И вообще, почему ты на меня так смотришь, ты словно призрака увидел. Или тебе костюм нравится? Сам выбирал. — Стоп-стоп, притормози, ты меня так в гроб вгонишь. — один глубокий вдох, второй, третий. Ничего, по крайней мере, с ним всё в порядке на текущий момент, навредить себе снова он не пытается. Но вот откуда ноги растут у всего остального, почему он стоит обувью на своей любимой матовой чёрной плитке и чего это, чёрт возьми, он так нарядился, всё это оставалось загадкой, — Хочешь сказать, не ты только что звонил и просил меня быть здесь как можно скорее? — О чём это ты? — бросив на свой смартфон дежурный взгляд, меньше секунды, Серёжа почти сразу покачал головой, будто ласково упрекая его, такого глупенького, который снова забыл такую простую вещь, — Ты же знаешь, я всегда пишу в мессенджере. Терпеть не могу телефонные звонки. Ай, ладно, сейчас нет никакой разницы, главное, что ты здесь. Давай-ка, я подготовил тебе костюм, переоденешься — и поедем в «Рыбу». Тебе как раз не повредит немного…отключиться. Ведомый пластичными, мягкими, покровительственными движениями, Олег не смог заставить себя спорить. Одежда, любовно подобранная чужими руками, заскользила между пальцами, офис охватила музыка с лёгкой подачи Марго, а голову бурила лишь одна непослушная мысль. «Что вообще здесь нахрен происходит?»