Злой человек

Непростительно быстро вчерашний вояж оборвался, выбросив Олега обратно, в объективную реальность. Не то чтобы он на самом деле жалел об этом — надо признаться, теперь, на трезвую голову вспоминая все вчерашние жуткие образы, которые, вопреки любым прогнозам, довольно хорошо сохранились, становилось чертовски не по себе. Дышащее здание, мертвецы в стенах, бездна вместо небес, брр. Поверить в произошедшее было как-то даже до скрипа сложно, а из улик имелись только рисунки на теле смешанной техники, где-то колдунами с иголками, а где-то губами Серёжи. Все звуки звучали уж слишком громко, а цвета как будто решили устроить себе передышку, окрасив всё вокруг в карандашный серый. Лифт шумел слишком сильно, крошечные люди за огромным стеклянным окном высотки слишком быстро бегали, а любой рефлекс тела казался словно ускоренным. Как если бы мир вокруг отчего-то проснулся более медленным, чем вчера, а тебя не предупредили. Ну что ж, неплохо. Хотя бы без паники и тревоги. Когда-то Олег читал, что от кислотных марок такое бывает. Слава богу, вроде обошлось. «Как пить охота, прям глотка высохла. Язык тоже сухой, тьфу. Ещё и башка кружится, как после поступления в универ. Опыт интересный, конечно, но больше никогда в жизни, я полагаю. Не знаю даже теперь, что найду, когда двери откроются. Ох, Серёжа-Серёжа, и чем же вчера всё закончилось? О чём и как с тобой сейчас говорить? А, впрочем, разберусь. Не чужие, поди» Но, стоило дверцам кабинета бесшумно открыться с его лёгкой, чуть иссушенной руки, как часть вопросов куда-то мгновенно подевалась, провалившись в пол. Мягкий облачный свет, свойственный Петербургу и уже понемногу входящий в привычку, обнимал застеклённые скульптуры, бликовал от нежного лица Венеры и, само собой, аккуратно касался самого хозяина помещения. Зрелище почему-то было приятное — расстеленный диван, ещё не собранный с ночи, смятый плед, мелкие следы беспорядка, которых тут обычно до странного не хватает, и, конечно же, сам Серёжа. От вчерашнего дьявольского облика, что остался в сознании фиолетовым отпечатком, не осталось и следа, Разумовский как будто очнулся от странного гипнотического сна. Сидел себе за столом, перебирая что-то на ноутбуке, простенький и бытовой. В мягкой синей мастерке, футболке со смешной надписью про войну с драконами, джинсах да кедах. Укладка потерпела крах в неравном бою с подушкой, решив немного распушиться, а мягкий взгляд голубых глаз тут же оторвался от монитора, переключаясь на гостя. Переборов, очевидно, сонливость, оставшуюся после ночного приключения, вокруг глаз собрались мелкие морщинки, а сам он искренне разулыбался, будто бы только того и ждал. И правда, совершенно другой, как не бывает, словно внутри переключили рычаг с красного на зелёный. В этом освещении рельеф лица было отлично видно, охваченный белым солнцем, а каждая мелкая эмоция проявлялась тут же. — Эй, это ты! — действительно, только его и ждал. Улыбка зацвела на тонких губах искренне и совершенно по-простому, незатейливо даже, как если бы он только что нашёл позабытую в кармане карамельку. Коротким движением, одним кивком, Серёжа одновременно и поприветствовал своего гостя и поманил поближе, словно что-то показать, — Я уж думал, ты вечность собираешься спать. Хорошо, что застал меня, мне уходить скоро. Как голова? — Боюсь даже представить, сколько сейчас времени. Не бойся, полный порядок. Башка чуть кружится, и пить хочу, как сволочь. Впрочем, обычная вечеринка в Амстердаме, а? — Олег не пытался сгладить обстановку нарочно, он действительно не находил тут ничего страшного. Взгляд мельком упал на кажущиеся бесконечными автоматы с газировкой из-за рубежа, и кошки в глотке заскребли только сильнее, — Не будешь против, если что-нибудь утащу? — На твой выбор. Нажми на номер, который хочешь получить, а потом на кнопку ниже остальных. Она подсветится. — и только с нескольких последующих взглядов, брошенных на фигуру Серёжи, пока руки сами собой вынимали из поддона виноградную газировку, стало немного понятнее. Нет, он не заспанный, он не мирный и спокойный, он не умиротворённый, хотя таким и кажется. При каждой попытке пересечься взглядами непослушно убегает куда-то в стол. Чуть-чуть, едва заметно, но взвинчен, будто озадаченный ненужным звонком, что отнимает нервы. И уж точно не сонный, не-а, просто пытается успокоить себя, уставившись в монитор, — Чего там смотришь? — О, тебе тоже надо поглядеть. Мы вчера Соболя здесь оставили, помнишь? — и, дождавшись, когда Волков-Камаев окажется рядом, Серёжа чуть повернул монитор, демонстрируя видео с камер наблюдения, что были расставлены, похоже, по всему этажу, где поселились гости. Достаточно чёткая фигура пса сновала туда-сюда, периодически поднимая голову вверх, гавкая и вдохновенно вываливая язык. Соболь обычно вёл себя так с новыми людьми, которые ему по какой-то причине понравились, — Кажется, за ночь он отлично поладил с Марго. Я сперва не мог понять, чего это он так бегает, как будто кого-то видит. А потом понял, она с ним болтает. — Ишь ты! — надо признаться, это зрелище окутало сердце смешливым живым теплом. Большой маламут, бегающий в разные стороны, будто щенок, и ищущий непонятливым взглядом, где же таинственная невидимая дама с приятным голосом? Это определённо было лучшим зрелищем за сегодняшний день, проспанный наполовину. Ох, чёрт, уже почти пять часов вечера. Это кислота вперемешку со змеиным сердцем заставляет столько спать? — А Марго что, так умеет? Я думал, у неё всё-таки ограниченное количество фраз. Точно без расчёта на собаку. — Всё в порядке, Олег! — прозвучало с огромного экрана, растянутого на задней стене офиса, знакомым славным голоском. Явить свой лик Марго сегодня не решилась, но хватило того, как Соболь, словно заведённый, подорвался вдруг и принялся вынюхивать всё вокруг, вдруг получится встретиться? — Мой изначальный словарный запас и правда был куда меньше, но я очень быстро обучаюсь! Тем более, когда нахожусь в компании такого хорошего мальчика. «Всё настолько мило, что я даже не знаю, как подступиться. Вчера ты говорил, что мне будет стыдно, что я отстранюсь, а теперь сам убегаешь от одного моего взгляда. Или думаешь, что я ничего не помню? Нет уж, не хочу я такие вещи откладывать, убежишь ещё по своим делам» — Серёж. — мягко усмехнулся он, практически сразу привлекая к себе внимание. Отлично знал, как Разумовского подкупает именно это обращение, куда чётче и проникновеннее привычного «Серый». Но даже сейчас, преодолевая желание уставиться в лицо, тот вертелся, никак не умея заставить себя сфокусироваться. И правда, почему-то совсем другой. Пальцы аккуратно прижали воротник бадлона, оттягивая его подальше от цветной шеи, — Татуировка на спине это, конечно, мощь, но с ней, думаю, тема закрыта. А вот к этому у меня есть вопросы. — Олег, я… — несмотря на то, что тон разговора был совсем не напряжённый, и уж точно никто и ни в чём не собирался его упрекать, Разумовский вдруг вжался куда-то в стул, как будто искренне не понимая, чего от него хотят. Небесные глаза торопливо забегали, словно внутри себя он пытался собрать мысли в кучку, но абсолютно безуспешно, — Видишь ли, я не смогу объяснить, просто… — Сергей, прошу прощения, но к вам посетитель! — должно быть, если бы программа Марго умела распознавать выражения взгляда, то практически сразу извинилась бы снова, только уже перед Олегом, что одарил её непередаваемой смесью эмоций, — Он из полиции. Я не шучу. — Впусти его. Кажется, я уже знаю, о чём будет разговор. Мы поговорим, обещаю. Правда. Серёжа подорвался со своего места, словно ошпаренный, мигом перебираясь в чуть более деловую плоскость, насколько для него это вообще было возможно, а Олег отчего-то догадывался, кто прямо сейчас бесцеремонно войдёт в эти двери. И, о чудо, не прогадал — будто выждав нужного момента, знакомая фигура в дурацкой кепке и потрёпанной коричневой кожанке проскользнула через стекло, тут же оказываясь подневольным заложником офиса, полного искусства. Быть может, Игорь и планировал зайти уверенно и дерзко, как обычно, но здешняя атмосфера, кажется, обрубила эти намерения ещё в совершенно пустом белом холле. Теперь майор больше походил на чуть смущённого посетителя музея, который боится ненамеренно что-нибудь уронить или задеть. Руки выскользнули из карманов, безвольно повиснув, а взгляд по-настоящему удивлённо шарился вокруг, пытаясь уловить каждую деталь и сосредоточиться. Глаза пробежались по безумной лепнине за рабочим столом, по автоматам с импортными вкусностями, по самому Олегу, что предпочёл деликатно отойти в сторону вместе с банкой газировки, по Венере, по Соболю, да и по самому хозяину офиса, раз уж на то пошло. Маламут приблизился, в пару движений опознав знакомый запах, и предсказуемо получил от Игоря мягкое потрёпывание за ухом. Хороший мужик. Собак любит. В голове будто поставили галочку. — Майор полиции Игорь Гром, — буркнул он, словно и правда опасаясь говорить слишком громко, вдруг чего развалится. Представился Серёже, на Олега кинув лишь странный прищур. — Добрый день. — чёрт возьми, именно в этот момент Серёжа выглядел одновременно больше всего и меньше всего похожим на главу огромной IT-компании, — Чай, кофе, газировка? — Воу. — справедливо выдохнул Игорь, по-мальчишески заглядываясь на автоматы со сладостями, тянущиеся к самому потолку, но всё равно зачем-то себя одёргивая, — А это зачем столько? Это потому что по детству не доставалось? Время хреновое было, обычным-то детям ничего не достать толком, куда уж детдомовцам. Упущенное нагоняете. — Думаю да, примерно так. — взгляд, озадаченный и полный вопросов на тему того, откуда это Игорю столько известно, прилетел Олегу в лицо. В ответ Волков-Камаев молча кивнул, давая про себя отмашку, не волнуйся, всё в пределах нормы, — В каком-то смысле закрываю гештальт. Да. Точно. — Я, это, насчёт видео. Чумного Доктора, — неловко, очень неловко, но по-человечески быстро, словно не желая мучить ни себя, ни их, майор перескочил к головной теме. «Болван. Говорил я тебе, что не сможешь ты ничего отсюда извлечь, никто тебе не скажет, откуда оно там взялось. Серёжа элементарно сам этого знать не может. И чего пристал, чего докопался. Ни дня без полиции. Ещё и пялится странно, с претензией. И «выкать» вдруг научился» — Я так и понял. — кажется, взвинченная пружинка внутри Серёжи только что чуть позволила себе спустить напряжение, а ему самому — вернуться к столу, заводя нормальную, относительно светскую беседу. Речь полилась, будто соловьиная, — Дело в том, что я уже удалил оригинал, но, как вы понимаете, это привело только к более активному распространению копий. Алгоритм соцсети посчитал это популярной темой и принялся распространять… — Я не про это. — даже сейчас Игорь звучал отстранённо, словно до сих пор пытаясь анализировать всё вокруг и отчаянно собирал детали. Взгляд скользил туда-сюда, порой тревожно и по-настоящему напряжённо возвращаясь к Олегу, — Мне надо выяснить, с чьего аппарата велась трансляция. Ваш…друг сказал, что ничего не получится, но я всё-таки решил… — Боюсь, что Олег правильно сказал. — Серёжа максимально деликатно, но точно оборвал свои полномочия именно в этих словах. Пальцы торопливо мялись, порой похрустывая, он определённо не был готов к этому разговору, и пошёл на него только чтобы увильнуть от другого, ещё более неловкого и ответственного. Хрустел костяшками, пытался настроить прямой взгляд, но постоянно увиливал, говорил так, словно накануне речь заучил. Как ни крути, выпитое накануне ещё морочило ему голову, — Благодаря децентрализованной системе шифрования никто не может отслеживать пользователей соцсети. Это технически невозможно. Даже я здесь не помощник. — Хм. — с каждой минутой блуждающий взгляд майора становился всё более пытливым и подозрительным. Медленно перехватив все социофобные привычки Серёжи и будто записав их во внутренний блокнот, он перевёл глаза на Олега, вдруг отчего-то нахмурившись. Куда бы ни привела его цепочка мыслей, становилось напряжённее. Что-то надумал. Что-то хочет знать, но в лоб не спрашивает, — Зачем же изобретать то, что вы не можете контролировать? — Потому что свобода слова — неотъемлемое право любого человека, — где-то внутри Олега прямо сейчас раздулась гордость. Он отлично помнил, как Разумовский отпарировал этими словами впервые, отстаивая своё право описывать нацизм и скинхэдов в частности в своём докладе по обществознанию, который тогда готовил публично. Предмет ввели совсем недавно, а тринадцатилетнему мальчику, по мнению комиссии, такие темы были не по возрасту. Серёжа тогда, точно как сейчас, вперился острым ярким взглядом в комиссию, полнясь огнём справедливости и желания освещать то, о чём все говорить стесняются, но не особо помогло. Разве только в получении приза зрительских симпатий, которым он потом гордился. Времена шли вперёд, а аргументы мало того, что не менялись, так ещё и оставались рабочими. — Хотели дать людям свободу слова, — мрачно усмехнулся Игорь, будто решив зацепить, — а вместо этого подарили маньяку трибуну с микрофоном. Комната посерела в один миг. На пару тонов так точно. Даже не с самого близкого расстояния Олег точно видел и знал, как мягкая, кроткая попытка Серёжи доброжелательно поговорить очевидно сменила свой курс. Даже внешне Разумовский закрылся, спрятав неловкую сожалеющую улыбку за острыми скулами — это был вполне себе наезд. Совершенно беспочвенный и грубый. Заставивший отступить, перебраться за рабочий стол и, собрав руки в замок, незаметно перейти в режим обороны. Теперь он не хочет делиться, а только защищаться. Возмущённый, задетый за живое отчего-то. Постороннему человеку ничего не стоило перевести Серёжу в оборону, он ещё мальчиком привык огрызаться сразу, при малейших признаках неприязни. А у Олега, кажется, совсем перестало получаться делать вид, что он не слушает. — А вы, собственно, какое отношение к этому имеете? — старается не рассердиться, не выдать себя, сохранить лицо делового человека, но отлично знает, что у него не получается, — Просто ко мне уже приходил человек…с улыбкой. Из органов. Мы с ним всё обсудили. — Да, он просил меня кое-что уточнить, — майор отвёл взгляд в сторону, в окно, куда угодно, лишь бы не попасться перед обоими на лжи, совершенно безуспешно. «Ты этим делом больше не занимаешься. Какого хрена вообще. Когда это сюда заходил Стрелков, он что, донимал Серёжу? Сперва он ходит тут и светит своей дерьмовой улыбкой, а теперь ты стреляешь глазами так, словно подцепить хочешь, да не за что? Ты всё выяснил, пошёл вон отсюда, не тебе здесь морали читать, не тебе его цеплять. Пошёл отсюда, пошёл отсюда» — Вас отстранили, майор. Вы не имеете права расследовать от имени органов. — Олег наконец-то разрешил себе вмешаться, как только повисла небольшая пауза. Слова сорвались с губ сами, почти что не слушаясь, словно ожидая этого весь их странный разговор. Взгляды практически сразу пересеклись, сцепляясь в малопонятной, мутной, подозрительной неприязни. Нет уж, может, Игорь и был нормальным парнем, собак любил, горел своим делом, но в данный момент хотелось только сказать ему уверенное «отвали». Голова мерзко и злобно шумела, заставляя тревожиться и закипать практически на пустом месте, как будто весь воздух был насыщен мелкими искрами, вот-вот грозящимися собраться в молнию, — И по какому тогда праву вы сюда врываетесь и болтаете, что правильно, а что нет? Vmeste — для свободных людей, и никто не виноват, что среди таких оказываются мерзавцы. Вы хотите что-то предъявить? — А ты знаешь, хочу. — практически в то же мгновение выражение не только взгляда, но и всего лица Грома переменилось, будто его спустили с поводка. Всего пара шагов, и он, уже думать забывший об основной теме разговора, впился глазами в Олега, как если бы хотел выжечь насквозь. Впрочем, в данный момент это было взаимно, — Ты чего лезешь, куда не просят? Не твоё дело, я, твою мать, полицейский, работа у меня такая, рыть и не стучаться. Ходишь тут, подслушиваешь, пасёшь, чтобы он ничего лишнего не сказал? А я не поленился, позвонил в Пулково, они мне рассказали, когда ты приехал. С тебя-то всё и началось. Может, об этом скажешь? Ты — единственный, кого этот псих не убил, и началось всё с твоего приезда. «Да как ты смеешь!» — Да как ты смеешь! — обжигающая мысль вырвалась сама собой, как живой фейерверк, как только Олег осознал глубину подозрений, — Это я что, по-твоему, собственное убийство организовал? Мне настолько, по-твоему мнению, нехрен делать? Ты уже который день пялишься на меня, как пёс цепной, а сорваться не можешь, сказать нечего. Дыру на мне протрёшь. — Рот закрой. Ты стоишь тут живой. Единственный из трёх жертв. Со следующими двумя ты был не просто знаком, а конкретно так посрался — камеры в банке тебя зафиксировали, а про Гречкина каждая собака знает. И ты единственный, кажись, ничем перед этим гадом не провинился, а всё равно получил ожог на спину. Это как? — один толчок в грудь, второй, третий. Игорь нарывался на драку, не умея сдержаться и дыша своими подозрениями даже не в затылок, а нос к носу. Нет, нет, нет, до этого дойти было просто не должно, не здесь и не сейчас. Скопившийся под грудью ком недомолвок никак не смел навредить чему-либо вокруг. Не при Серёже. — Не гавкай. Ты полицейский, сам сказал. Вот и предъяви хоть что-то, если есть возможность, а если нет — замолчи, развернись и свинти отсюда со своими идеями! — А то чё? — как ни крути, но понемногу Игорь стушёвывался, пусть и не переставал огрызаться. Похоже, в какой-то момент сумел сам себя осадить и притушить горящие в сердце мысли на тему. Вот только напоследок, будто нарочно, сбросил ядерную бомбу, — А ведь такой костюм кто попало не сделает, а. Как думаешь, «Stardust Industries» справилась бы? Да у тебя все карты под рукой. — Хватит. — в пыльный, злобный, затуманенный диалог Серёжа вклинился так резко, что оба послушно заткнулись, точно не взрослые взмыленные мужики, один из которых с похмелья и с кислотной абстиненцией, а второй измотан по самую глотку, а трёхмесячные котята. Тишина, повисшая в комнате, казалась настолько хрупкой и ненадёжной, что распадалась на волокна. На тяжёлое дыхание Грома, на чуть скрипнувшие зубы Олега и на взвинченного, испуганного, злобно-оборонительного Серёжу, что метал на обоих затравленные, диковатые взгляды. Надолго, с определённым выражением, просящим уединённого разговора, его глаза застопорились на Олеге, и только тогда Разумовский сумел выдохнуть, — Простите, вам пора. Не переживайте, я вас не выдам. Чем больше людей заняты расследованием, тем лучше. Но вам лучше идти. Сейчас. — Понял, понял. — майор окончательно притих, снова привычно засунув руки в карманы и отступая к двери своим истёртым питерскими улицами силуэтом. Похоже, его события в городе выматывают ничуть не меньше, даже если и отстранённого. Напоследок бросив мрачный взгляд на Олега, он пробормотал под козырёк, обращаясь явно к Серёже, — Вы мне звоните, если вдруг что. Мало ли, что может случиться. До свидания. Ответом ему стало молчание, окончательно сковавшее помещение, когда стеклянные двери офиса сомкнулись. И только сейчас, когда пышущая напряжением фигура майора исчезла с глаз, внутри Олег ощутил острый, ржавый укол совести. Неприятно вышло. Взвился с ничего, как будто кто-то по башке ударил. Быть может, со стороны это и казалось странным, но Волков-Камаев слишком хорошо помнил это состояние, что преследовало его почти три года вспышками иррационального гнева. Плохо, очень плохо, всё откатывается назад, одна ступенька за другой. Один мерный, глубокий вдох, второй, и грудная клетка сумела расслабиться, наконец-то позволив вычистить разум и взглянуть на Серёжу. Взгляд, что врезался в него в ответ, оказался мучительно многословным. Прекрасный рыжий Серёжа, стоящий за своим столом, словно фигурка на пружинке, почти физически походил на аллюзию чаши терпения. В глазах плескалось слишком много всего разом. Тело, как будто не своё, сорвалось с места, принявшись носить по офису туда-сюда, а тонкие пальцы — хвататься за голову, не находя себе места нигде. — Это что такое было, Олег? — теперь, когда необходимость изображать из себя делового человека, стойкого к переживаниям, отпала, мелодичный голос Разумовского дрогнул, не раз и не два, окрашиваясь на глазах нездоровой тревогой. Даже отсюда, с расстояния метра, было отлично слышно торопливое дыхание, пытающееся восстановиться. Здесь, под носом, в его офисе, чуть не разразилась драка, да ещё и по такому жуткому поводу. Олег приготовился пытаться не оправдать, но хотя бы объяснить своё поведение, — Они что, тебя в самом деле подозревают? «Так ты не про это. Ты не спрашиваешь, почему я так себя повёл, а спрашиваешь, что им известно? Боже, тебя ведь не меньше прочих пугает эта мура с Чумным Доктором. Наверное, так будет лучше. Не хочу пока тебе рассказывать, почему взбесился. Ох, Серёжа. Мне стыдно» — Пожалуйста, не молчи. Олег. Олег! — в какое-то мгновение, будто по волшебству, дрожащий голос выщелкнул, как у марионетки, сорвавшись на высокую ноту, разнесшуюся по пустому офису, на глазах темнеющему от туч за панорамой окон, — Что он этим хотел сказать? Почему ты вообще в списке подозреваемых? Мне плевать, отстранён он или нет, а если к тебе прицепится ФСБ? Этот улыбчивый тип, он приходил, пока ты спал. Тоже о тебе спрашивал. Почему? — Нет, подожди. Стоп, стоп. Послушай меня, Серый, я просто… — Что ты натворил? Пожалуйста, скажи, что это неправда. Почему они все спрашивают о тебе, почему подозревают? Я бы списал это на характер майора, но человек из ФСБ говорил тоже самое! Ты ведь в этой ситуации жертва, я был в больнице, я видел твою спину. Такое не выйдет инсценировать, или… Господи, я ничего не понимаю. Что происходит? — что бы это ни значило, но Серёжа был не в порядке. Совсем не в порядке. Надрывные громкие ноты голоса почти сразу оборвались, сменившись на испуганный, панический полушёпот. Он ходил туда-сюда, словно в ожидании какого-то Божьего наказания, буравил взглядом серый тёплый пол и порой тянул себя за волосы. И даже сейчас, сквозь пелену остывающей злости, Олег отлично знал, что в этом всём нет ни капли преувеличения. Разумовский и правда почти что в ужасе, но не может толком понять, почему. В какой момент эмоции, которые было реально подавить, вдруг стали такими сильными? Такое с ним уже случалось, в тот день, когда детдомовская собака, синьора Дольче, решила прогуляться за территорию, никого не предупредив, и исчезла на целую неделю. Тогда Серёжа не мог ничего. Нередко он пропускал обеды, прогуливал уроки, выискивая любимицу повсюду, не рисовал и даже почти не спал, не находя себе места от стремительно растущего ужаса. Спасением стал Константин Семёнович, приведший грязную, но живую и здоровую собаку обратно, отыскав где-то на другом конце района. Тогда Олег тоже не знал, что делать. — Серый, я же говорю, переживать не о чем. У него ничего на меня нет, кроме идиотских совпадений. — вообще-то, произнеся это, Олег рассчитывал, что отметит беспочвенность любых претензий. Мол, не бойся, в любом случае мне ничего не угрожает. И только спустя пару мгновений, за которые и без того не румяное лицо Серёжи посерело от ужаса, тут же себя одёрнул, испугавшись, — Ох, матушки. Чёрт возьми, нет, я не это имел в виду. — Олег. — он приблизился, честно пытаясь сохранить при себе остатки самообладания и не сорваться в панику снова, но ещё и ещё раз собственные нервы подвели его. За несколько секунд парализующего страха он явил зрелище, что Волков-Камаев, пожалуй, захотел бы видеть меньше всего на свете. Ведомый своими отчаянными мыслями, буквально сорвавшимися с цепи из нервных соединений, Разумовский вдруг обрушился на пол, крепко вцепившись белыми от напряжения пальцами в чужие брюки рядом. Встал на колени, сжимая добела ткань одежды, и смотрел снизу вверх, впиваясь небесными мутными глазами в самую душу. Что-то изнутри вывернуло Олега наизнанку при одном только виде этого зрелища. Вонзилось в сердце ржавой пилой, медленно распиливая то надвое. Так быть не должно, ни в каком виде, ни в каком мире. Первичное непонимание и растерянность от таких жутких жестов почти сразу сменилось решительным «нет», — Олег, я тебя умоляю. Если у тебя есть хоть какие-то секреты. Если ты действительно причастен к этому хоть на йоту, пожалуйста, скажи как есть. Что произошло? Пожалуйста, скажи, по-настоящему, я не могу, не могу даже думать о… — Ты что, сдурел? — громкий, возмущённый, но совсем не грозный голос Олега зазвенел в его горле калёным железом, стоящим на защите родных и близких. И секунды не прошло, как тот стремительно рухнул следом, практически тут же оказываясь с Серёжей на одном уровне и обеими своими руками хватая его за лицо. Холодное, даже чуть взмокшее от внезапной паники, но невыносимо своё, родное и любимое. Олег уставился на него тем взглядом, каким всегда выпытывал там, в стенах «Радуги» — покажи, кто тебя обидел. Всегда работало, — Никогда так больше не делай. Чтобы я больше не видел такого. Серый. Серёжа. Слышишь меня? Ты мой друг, и не надо тебе умолять и унижаться, понятно? Тихо, тихо. — Прости пожалуйста, прости, я просто, я не знаю. — беспокойно затараторил Серёжа, не умея никуда спрятаться от этого взгляда, и наконец-то, кажется, сдался, позволяя крепко обнять себя обеими руками. Олег хорошо чувствовал, даже слишком хорошо, как понемногу замедляется рваное дыхание, как торопливо и испуганно колотится сердце. Что-то здесь было очень, очень неправильно, но он понятия не имел, как к такому подступиться, — Пожалуйста, прости меня. Я так испугался. У них всё так складно выходило, что я…всё это меня дико пугает. — Ну, ну, всё. Единственное, что я от тебя скрыл — это случай в подполье, у Бустера. Я не сказал, потому что не хотел снова ехать в больницу. Всё остальное ты знаешь, я тебе жизнью клянусь. Слушаешь меня, Серёж? Всё это действительно череда совпадений. Я обязательно это докажу, и мы с тобой всем этим ищейкам нос утрём. Вот увидишь, так оно и будет. Веришь мне? — Верю. — Серёжа окончательно обмяк, кое-как позволив себе расслабить стянутые напряжением мышцы, и ткнулся холодным носом совсем рядом, в плечо, почти что в шею. Определённо, после странной ночи на рэйве, границы изрядно сдвинулись, но они поговорят об этом как-нибудь в другой раз. Несколько минут прошло в молчании прежде, чем он разрешил себе разрушить повисшую минорную тишину, — Ты не поможешь мне собраться? Надо ехать по делам, а голова совсем не варит. Ну и денёк, не представляю, как буду с инвесторами говорить. — Серьёзно? У тебя конференция? — чуть упрекающе, но по-доброму усмехнулся Олег, бережно наглаживая яркие волосы рядом, — Они там совсем у тебя с ума посходили? — Извини, — раздался в ответ мягкий, ласковый, чуть виноватый смешок. Когда-нибудь он перестанет извиняться по любой мелочи, за которую не в ответе. Но не сегодня. И не завтра. Когда Олег наконец-то позволил себе покинуть башню следом за Разумовским, окунув рассудок под очередные задатки дождя, голова была какой-то запредельно пустой. Он запланировал пойти на прогулку потому, что мысли просто не складывались там, дома. Соболь, пытаясь по-честному сбить с них обоих странное настроение, послушно ловил привычную яркую игрушку в форме ярко-зелёной пупырчатой палочки раз за разом, разминался и нюхал проходящих мимо собачников. Самая долго живущая игрушка, между прочим, пусть и изрядно поеденная, служила уже пару месяцев. Время от времени швыряя её куда-то вперёд себя в малолюдном сквере, Олег пытался заставить себя сосредоточиться. Это что же получается, он действительно подозреваемый по делу? Ладно майор Гром, технически он не официальное лицо в этом вопросе, но Стрелков и его расспросы изрядно напрягали. Меньше всего хотелось бы оказаться поневоле впутанным в новое судебное разбирательство, и это за такой короткий срок. А, строго говоря, уже и без разницы, на самом деле гораздо сильнее беспокоило другое. Состояние Серёжи, одни мысли о котором внушали невесёлую тревогу под сердцем. Каким таким образом один человек, вчера блистательно сыгравший роль крылатого демона с золотыми глазами, сегодня падает перед ним на колени и действительно боится того, что версия ментов может оказаться верной? Да даже если судить в отрыве от вчерашней ночи — такие приступы паники могут только навредить ему, и ничего больше. В те минуты почти физически чувствовалось, как накалены нервы, и как в любой момент они могли лопнуть с громким, жалобным звоном. К этой теме следует подбираться поосторожнее, не позволив Серёже замкнуться в своём вечном коконе из «всё нормально, правда». В такие моменты Олег жалел, что дипломат из него, как ни крути, неважный. Мокрый город жил своей жизнью, насвистывая под боком мелкими морскими сквозняками и, надо признаться, действуя даже хорошо. Волков-Камаев очень любил города на большой воде — то, какой в них запах, какой ветер, какие особенные люди, будто вечно обнимаемые потоками воздуха. Как будто легче остальных. Что в Амстердаме, что здесь. Под этот запах, под атмосферу, что обвивала мелкими улочками и ледяными каналами, под загадочный гомон людей всех мастей, возрастов и мировосприятий, становилось отчего-то легче думать. — Алло? Алло, милый? — он даже не услышал телефонную трель в своём кармане по-настоящему, уловив лишь вибрацию, за которой последовал такой приятный, такой необходимый сейчас мамин голос. Она звучала немного устало, как если бы весь день провела в делах и позволила себе рухнуть на широкую чёрную постель только сейчас. Олег сам не понял, с какой такой скоростью на лице вылезла податливая, спокойная улыбка, — Ну наконец-то. Что-то со связью. — И тебе добрый вечер, мам. — чуть хрипло разулыбался он в ответ, усмиряя темп своего привычного шага и сворачивая из скверика в какую-то сплошную цепочку из бесконечных питерских терракотовых дворов. Здесь было потише, проще сосредоточиться, — Я соскучился. Представляешь, что? Я тебе не так давно в переписке на рубцы жаловался, которые остались от пожара. Так вот, я их перекрыл. Татуировку сделал, на всю спину, очень даже ничего. — Божечки, ты чего, с ума сошёл! У незнакомцев-то, бог знает где. У нас что, мастера знакомого нет? Уф, ладно, Олежек, тогда с тебя потом фотография, как заживёт. — ненадолго подвиснув, мама внимательно помолчала, явно потирая лоб до морщинок и собирая мысли в кучку. Определённо, устала, — Обожди-ка, это как это, в один сеанс что ли? Ты сколько там лежал? — Почти двенадцать часов. В шесть рук ребята работали. Не переживай, мастера хорошие, будет чем похвастаться, как вернусь. — даже мысли о том, что теперь там, на другом конце иллюзорного провода, она настоящая, а не кислотное видение из далекого странного детства, делали немного теплее. Неожиданно для себя Олег обжёгся острой мыслью, что свербила пониже сердца далеко не только от тревоги — есть хочется. Хороший знак. Похоже, чужеродное вещество принялось сдавать позиции, забирая остатки абстиненции с собой, — Ладно, бог с ним. Ты почему звонишь? — Ну как это почему, солнышко. — забурчала мама, деланно включая чуть обиженный тон, мол, как это ты, умудрился забыть такой важный разговор. Она порой любила картинно поворчать, но каждый раз вся семья знала, какова цена этим представлениям на одного. Олег по-своему их обожал, они всегда заставляли смягчаться, — Ты что это, забыл, что с меня спрашивал? Мне, между прочим, пришлось за ого-го какие ниточки дёргать, чтобы выяснить, откуда родом костюм. — Точно! Прости, мам, совсем тут уже забегался, ничего башка не держит. — стыд и позор, по большому счёту. Всё позабыл с этими скандалами да пожарами. Даже воду не пьёт, как она велела, только марки жрёт, да органы змеиные, — Какие новости? — Новости есть, милый, но они тебе не понравятся. Привлечь пришлось, если ты помнишь, Анну-Марию. Она задействована как резерв у ряда конкурентов. Через её людей нужные бумаги удалось найти, пусть и не все. Заказчика, увы, я тебе не назову. — Мам, не тяни. Если потребовалась помощь Анны-Марии, то всё очень серьёзно. Кто? — HOLT International. Их перо. Никаких сомнений. Прости меня, детка. В голове в этот момент яркой, болезненной вспышкой сверкнула молния, опалив только начавшие собираться мысли. Олег остановился посреди безмолвного дворика, словно обухом по голове получив, всё тело в один момент отказалось двигаться хотя бы самую малость. Название, произнесённое мамой на таком чётком, выверенном русском, отпечаталось на мозгах жирным горелым клеймом. Основная и первая конкурирующая компания, с которой долгие годы война шла не на жизнь, а насмерть, и, конечно же, гадёныш Август, что сейчас, по трагическому стечению обстоятельств, стоит во главе. Это название звучало в их доме непростительно часто, да и не странно это было, но когда угодно, где угодно, но не здесь и не сейчас. Не теперь, когда выясняется, что семейство Хольт имеет к этому какое-либо отношение. И уж точно не теперь, когда шаг за шагом Олег снова подбирался к рецидиву. Они собрали этот чёртов костюм для кого-то, они снова пытаются его убить. Они. Снова. Пытаются. Его. Убить. — С…спасибо. Подробности есть? — Олег не услышал собственный голос, когда спросил это. Всё вокруг так стремительно заволакивало туманом, что уши отказывались что-либо воспринимать. Господи, только не снова. Только не при маме. Она не должна знать, что может случиться рецидив, она не должна снова начать волноваться, — Хоть какие-нибудь. — Есть, малыш. — сосредоточенно затарахтела мама в ответ, будто на расстоянии чувствуя обжигающие воспоминания, бьющие всякий раз без промаха, — Изготовлено их в общей сложности четыре. Снарядов, разумеется, много больше. Технические данные, какие успели собрать, я тебе перешлю. Проект замаскирован под охранную систему, сам знаешь, почему так надо. Олежек, сокровище моё, всё нормально? Я отсюда слышу, как у тебя сердце стучит. — Нет, ничего, я просто… — голова медленно, через пень-колоду, сгенерировала оправдание на ходу, словно он маленький мальчик, — Дорогу перехожу. Всё хорошо. Не против, если я перезвоню? У меня тут надо кое-что проверить. Я позвоню потом, правда. Если честно, он уже и не помнил, что именно ответила мама прежде, чем повесить трубку. Сырость ближайшей подворотни, в которую Олег второпях завернул, желая спрятаться, окутала терракотовой темнотой так быстро, словно он скрылся под одеялом. Нет, нет, это не должно снова вернуться. Он уже давно вырос, это в прошлом, это миновало. Он прошёл курс лечения, ему уже не нужна ничья помощь, он сильный, он справится. Надо всего лишь сделать так, как учил Эстебан, если вдруг это снова попробует вернуться. Обязательно сесть, желательно на пол, чтобы некуда было с него упасть. Колени перед собой, голову между ними, так, чтобы взгляд в землю. Закрыть глаза и дышать так долго и так глубоко, как только потребуется, чтобы сердце раскачало кровоток. Сосредоточиться на чём-то важном, ключевом для себя, и думать только об этом. Холод штукатурки вонзился в спину сквозь пальто, ветер свистел в ушах издевательским хохотом. Олег изолировался, как только смог, сливаясь с тенью подворотни и окончательно теряясь в бесконечном городе. Плохой день, отвратительный, паршивый. Где-то рядом приглушённо плакал Соболь. Точно знал, что происходит. Знал и переживал. «Мраморный пол. Лестница. Верёвка. Гёте. Витражные окна. Дева Мария. Железное ведро. Рисовые зёрна. Бой часов. Девять, десять, одиннадцать. Вода. Подвал. Мокрая тряпка. Холодная каменная ванна. Отключка. Клещи. Цветная татуировка. Нож. Шестнадцать. Шестнадцать. Шестнадцать» Вокруг беспощадно сгустилась тьма, и Олег Волков-Камаев бессловесно в неё сорвался.