Злой человек

Олегу мало когда было скучно в одиночестве, а потому, когда Серёжа полностью погрузился во все прелести удалённой работы, чуть ли не впитываясь в свой ноутбук со строками бесконечного кода, он и себе подобрал занятие. Кусочки мягкой индейки в сливках и карри беспощадно разнеслись оранжевыми запахами по этажу, оседая повсюду, а несколько сырых кусочков преспокойно были сжёваны мощными зубами Соболя. Тёпло-серый свет нежно ложился сквозь панорамные окна, импортный энергетик с черникой после ночи на колоннаде оказался весьма кстати, а в голове мельтешили, на пару со специями на сковороде, воспоминания. О встреченном на большой высоте рассвете, о тёплых тонких губах, отпечатавшихся на душе прикосновением. О первых лучах питерского солнца, которые знай себе расползались по серому зданию адмиралтейства, по первым утренним машинами, по огненным волосам рядом, что в таком свете искрились сказочными золотыми нитями. Олег был тогда готов покляться, что вопреки любой болтовне о том, что любовь, как и люди, взрослеет, он всё ещё чувствовал себя мальчишкой, что начитался сказок и теперь волнуется – а вдруг кто украдёт прекрасного мальчика с золотыми волосами? Солнце славно бликовало на вывеске «Севера», наливая её оранжевым сиянием – ранние пташки, работницы в опрятных синих фартучках, ещё имели силы славно улыбаться и искренне советовать что-нибудь на свой вкус. Штрудель, сказать по чести, и правда во рту таял. Аж душа радовалась. Не то чтобы Олег так сильно любил сладости, нет, Серёжа их куда сильнее жаловал. Но не похвалить эту припудренную сахаром красоту было бы, наверное, просто грешно. Он помнил, как пошли в сады. Как купили кофе в ближайшей чёрной «кофейной коробочке», подобно молодым студентам, как петляли по осенним тропам, по которым ещё не успел пройтись своей рабочей рукой дворник. Как болтали о чепухе, как Серёжа, размахивая руками, рассказывал истории о любом памятнике, резном заборе или изящном здании, что попадалось на пути. Он, казалось, знал бесконечно много обо всём на свете и наконец-таки получил возможность поделиться. Что на Невском раньше были трамвайные пути, страшно подумать. Что вот в этом доме Александр Блок прожил свои последние годы. А вот эта улица, Малая Садовая, раньше называлась, какой кошмар, улицей Пролеткульта. Серёжа был вдохновлён и в этом абсолютно прекрасен. Ветер обнимал его, проникал под тёплую толстовку, шутливо дразнил за волосы, а осенние яркие листья фантастических цветов не имели ни малейшего шанса перетянуть на себя внимание. Хотелось его целовать и целовать, особенно когда вдруг стало совсем прохладно, и, вопреки порывам студёного морского ветра, местным законам и ещё целой куче безобразных факторов, никогда не отпускать. Олег дразнился. Прятал его за большие памятники, за широкие стволы деревьев, торопливо целовал, пока никто не начал подсматривать. Прижимал к себе, пока Серёжа скрывал лицо и волосы под капюшоном – не нужно, чтобы кто-то узнал и распустил целую тонну слухов. Впрочем, город оказался по-своему беспощаден, в точности как мама, зазывающая домой. Солнце вытолкнуло на улицы множество разномастных горожан, взрослых и маленьких, спешащих по своим делам, а порывы ветра силком загоняли обратно. «И впрямь, как будто мама ведёт домой. Здесь всё такое. Родное, моё. Ведёт меня за руку, зазывает – домой, домой. Серёжа почти сразу сел работать, как только мы сумели друг от друга оторваться. Ещё бы, теперь нескоро отлипнем. Слишком много лет прошло. Ну и ладно, спешить-то мне некуда. Теперь я хочу кормить этого программиста и пакет идей индейкой и смотреть на него. Ну, может ещё раз его поцеловать в лоб. И в губы. А больше ничего не хочу» - Идём, родной. Принесём Серёже пообедать. Уже часа четыре сидит, не разогнувшись. Голова оставалась какой-то неприлично, глупо и прекрасно пустой. Будто набитой облаками, какими их представляют в мультиках. Похожими на пену для ванны. Та пустота, которая бывает, когда ты ребёнок, и у тебя сегодня день рождения. Олег это хорошо помнил, когда в первый раз позволил себе отпустить стыд и чувство обязанности перед новой семьёй, и праздновал вместе с мамой. Сердцу потеплело, протёртое специями. Остатки масла и карри стекали в раковину с пальцев, а Соболь заинтересованно тыкался ледяным носом повсюду – что, что, что там у тебя, чего такой счастливый? Вился под ногами, хвостом бил. Погулять бы с ним. - И как тут у тебя дела? – Олег ворвался в офис в обнимку с пряным запахом, поскорее подпихивая тарелку под нос погружённого в свои бесконечные строчки Разумовского. Поешь, ты когда завтракал-то? Серёже такой подход не особо нравился, и, наверное, будь он чуточку менее увлечён, уже закатил бы глаза и виновато замурлыкал что-то из разряда «Я и без того слишком плотно позавтракал, куда мне ещё?». Но, на счастье, умственной энергии он потратил ничуть не меньше, чем хотелось бы, и глаза при виде оказавшейся под носом тарелки сверкнули по-лисьи, заблестели, ожили, вырвавшись из тенет кодовых строк. Серёжа разулыбался на глазах, почесав замороченный лоб, и цепко схватил вилку, принесённую с собой. - Ой. А я и забыл как-то, что есть хочу. А ты помнишь. Спасибо. – мягкое мясо разошлось на зубах волокнами от первого же укуса, Серёжа прижмурился, чуть не мурлыча, и торопливо принялся за еду, сверкая глазами попутно пытаясь что-то проконтролировать на компактном тонком ноутбуке, где виртуальная помощница замерла в ожидании команды, - А чего, уже четыре часа? - Жуткий тип. Выпал из мира намертво, не видно, не слышно. – одно удовольствие было смотреть на то, с каким живым аппетитом и усердием Серёжа разжёвывает кусочки индейки, будто вороватая лесная лиса, дорвавшаяся до добычи, - Долго тебе ещё? - Пару часов точно просижу. Скорее бы весь офис на удалёнку перевести, честное слово. И хоть вообще не выходи. – потёр виски, загружен, едва ли выбрался из своих мыслей, буквально на пару минут, на покушать, - Скоро переведу, вот увидишь. И не будут меня колупать постоянно. Отвлекать не было ни смысла, ни желания. В таком состоянии будет лучше, чтобы Серёжа сделал всё необходимое в один заход и больше себя этим, что бы это ни было, не грузил. Следовало бы перестать его отвлекать по-хорошему и занять себя чем-нибудь. Ещё один глоток импортного пойла фиолетового цвета, короткий полёт мысли и, следом за ним, знакомая телефонная трель. - Неизвестный номер. Не то чтобы у многих вообще был мой номер. Алло? - Здрасте! – знакомый голос по ту сторону сигнала, совсем юный, почти что детский, только пытающийся сломаться. Мальчишеский, слегка бесцеремонный, - Пальто своё забирать будете? Вы его забыли в маминой машине. Мы пока в центре, успеете? - Макар, полагаю. – и правда, сверкнуло тогда в памяти, оставлял пальто. По глупости забыл в белоснежном майбахе, выскочив на Дыбенко. А ведь сам и не вспомнил бы. Вопросов появилось сразу несколько, но задать надо было самый главный, - Стесняюсь спросить, откуда мой номер? - А чё? Мама достала. Сказала, дочка Светлова дала. Вы с ней вроде друзья. – вокруг ребёнка гнездился приглушённый дрянной шум, как будто он прятался от большого человекопотока. Голова судорожно пыталась вспомнить, где сегодня особенно много людей, кроме вечно людного Невского? Никак не выходило сообразить, - Мы в Екатерингофе. Тут митинг. Мама с отцом на сцене, а я в машине сижу. Осторожно только, народу очень много, даже выходить стрёмно. - Хорошо. Я скоро буду. Лучше и правда не вылезай из машины, мало ли что. «Точно. Митинг по поводу свалки, уже третий по счёту, должен именно сегодня состояться. Хорошо, что успели утром погулять, пока ещё нет такой толпы. Боюсь думать, как там настроена толпа, если Зильченко их уже проигнорировал дважды. Ладно, зато и повод прогуляться образовался как-то сам. Серёжа смешной. Делает свои дела. Загрузился по самую макушку. Ох уж мне эта макушка, в самом деле, лохматая, яркая, цветная. Ну-ка» - Эй! – негромко возмутился Серёжа, схлопотав в эту самую макушку торопливый, отпечатавшийся теплом поцелуй. На тонком, вычерченном лице высветилась кроткая улыбка, чуть усталая, но искренняя, - Дела наклевались? Ты осторожнее. В городе неспокойно, митинг сегодня должен быть. Я бы и сам туда пошёл, если бы не работа. Там про свалку эту. Жуть что пишут. - Даю слово, мы будем аккуратно. – Олег ласково потрепал Соболя, что уже радостно суетился вокруг, стискивая в зубах поводок, по холке. Карабин крепко щёлкнул, прицепив любимого пса, а щадящее солнышко решило побаловать питерский народ сладкими лучами с остатками тепла. Причесаться, вместо пальто влезть в чёрное худи, чтобы, дай Бог, суметь слиться с толпой. Улыбнуться себе в зеркале для верности. Окинуть довольным взглядом опустошённую тарелку – домашний программист поел быстро, почти молниеносно, лишь бы снова нырнуть в работу. Это даже слегка завораживало, его способность погружаться в то, что и правда его интересует. Прежде с подобной страстью он мог только рисовать, тогда, в другой жизни. Погрузиться, нырнуть с головой, не слыша снаружи никого и ничего, и отказываясь вынырнуть, пока не получит нужный результат. Олег хорошо знал – если попытаться его выдернуть, вы получите только недовольного и обиженного на себя по принципу «я опять всё бросил на половине пути» Серёжу. Это было неправильно. Пускай погружается, пускай настраивает себя туда, куда ему удобно. Олег вдруг одёрнул себя – боже, он просто стоит и пялится на него, свернувшегося в креветку, уже минут пять вместо того, чтобы выйти. Что-то внутри рассмеялось, чёрт, ты и правда как мальчишка. Под одобрительное прощание Марго они покинули офис, позволяя свежему влажному ветру ворваться в опустевшие головы. Банка от энергетика звякнула в уличной мусорке, а солнечные лучи ласково перебирали шерстинки довольного пса. Прогуляться следовало от всей души, размяться и побегать, но прежде всего, конечно, забрать пальто. Прогретое такси – машину ФСБ до сих пор возвращать не спешили, даже после серии звонков на тему – преспокойно приняло их обоих, водитель с заискиванием поглядывал на огромного пса, тщетно пряча любопытство. - Перекопская, дом восемь? Это вы, никак, на митинг? Там сейчас народу, я слышал, уй бля… - Мне надо кое-кого там встретить. Хотя, наверное, и на митинг попасть не грешно. – скорее в пустоту, чем взволнованному таксисту, выдохнул Олег, не прекращая гладить пса по загривку. Соболь с неумолкаемым интересом выглядывал в окошко, притягивая детские взгляды. Собака, собака, мам, смотри, собака! Олег когда-то и сам таким был, обращая внимание Гайнель на каждый такой случай. А мама знай себе мотала на ус, запоминала, в какой восторг новообретённого сына приводят собаки. На сердце вдруг стало теплее, ласковее. Интересно, что бы она сказала о Серёже? Единственный раз, когда ей не нравился человек, которого Олег привёл домой, был с Каспаром, но разве же сейчас это важно? Вот бы познакомить. Вот бы посадить за один стол. Серёжа, конечно, будет стесняться, но только первое время. Мама умеет, всегда умела раскрывать людей в самом положительном смысле, - А что ещё об этом говорят? - Да там это хуепутало, простите мне мой французский, выступать будет. Ответ держать перед людьми. Они от него всё человеческого отношения добиться хотят, а он, вымя сучье, даже сказать чего-нибудь ссытся. Знает, что как крыса поступил, а не как человек. Люди задыхаются, дети маленькие, старики, а ему хоть бы хер. – кажется, этим довольно простым вопросом Олег мало того что открыл ящик Пандоры масштаба петербургского такси, так ещё и волей-неволей ощутил единомышленника в лице побитого жизнью дядьки за пятьдесят с седеющей жёсткой щетиной, что грозилась перебраться в состояние бороды. А тот, между тем, всё гневался, периодически взмахивая рукой по-театральному, - Совсем оборзели, житья никакого, думают всё, раз деньги есть, то на людей можно хуй класть. И за базар свой не отвечать. Хорошо хоть вы, молодёжь, по митингам ходите, может чего и выбьете из них. А то совсем охерели, совести нет, как будто… «А откуда тут взяться совести. От таких людей уже и не осталось ничего, кроме оболочек. Будто паразит заселяется в них и со временем заменяет собой всю душу и всю личность. А, хер с ними, на митинге и правда стоит поприсутствовать. Посмотрю хоть, что в народе говорят. Что он рассказывает? Анекдоты какие-то что ли про чиновников? Боже, я прослушал» Да и неважно оно, наверное, было. Машина притормозила аккурат перед мостом, ведущим в заполненный людьми Екатерингоф – водитель лишь развёл руками, ближе не подобраться. Скромные белоснежные беседки, облепленные мокрой листвой, пошатывающиеся от ветра деревья, перепуганные утки, сбившиеся в кучку в самом центре озера – всё навевало атмосферу тревожной, скомканной суеты. В ответ на негромкое «рядом» со стороны владельца Соболь тут же приструнил торопливый шаг, держась точно у самой ноги – ни к чему, если он чего-нибудь испугается и потеряется. Парк был напряжён до каждого клочка земли. Заряжен электричеством всех, кто пришёл защитить свой город. Люди стояли там, окружит безжалостно небольшую сцену голодной до ответов толпой. Менялись зарядами друг с другом. Их было много, нежданно много, разного пошива – молодёжь, осознанная и умная, тянущаяся к справедливости. Подростки, ещё не разобравшиеся до конца, но добрыми большими сердцами желающие лучшего. Старшие, уставшие от наплевательства и нелюбви большой страны к своим крошечным детям. Да что там, даже старики – измученные непростым прошлым и не желающие такого же будущего для детей и внуков. Кто-то явился в респираторах, кто-то в медицинских масках, а кто-то, из самых истерзанных, даже намазали кровь на губы – будто отхаркивая её в мучительной боли. Глаза разбегались на эту толпу, обступившую безо всяких апелляций красно-белую коробочку для выступлений, и лишь потом сосредоточились наконец на том, кто прятался внутри. Тучный, расплывчатый дядька, в самом деле на лицо похожий на моржа отдалённо. Испуганный, отсюда видно, боится людского гнева, не знает, как с ним бороться. Не умеет смотреть в глаза тем, кого травит каждый божий день. Не умеет держать ответ. Прячется от них, бегает маленькими глазками, потеет так, что аж блестит на лучах периодически сверкающего солнца. Филипп Зильченко собственной персоной боялся своего народа. Олег неторопливо оглядывал длинные ряды автомобилей, внутри себя прикидывая – нет, нет здесь знакомого майбаха, да и быть не может. Он если тут и припаркован, то где-то, где народ не дотянется чёрными руками до маленького сына. Отсюда Волков-Камаев мог видеть только Наталью – знакомую даму в тёмно-синем летящем платье, что, подобно какой-то извращённой версии жены декабриста, держалась мужа. Что-то внутри вздохнуло смурным бормотанием – такая любовь и к такому бесхеребтному существу? А, впрочем, была бы ему на самом деле хоть какая-то разница. Отмахнулся он внутри себя, устремляя глаза на сцену снова. Потные руки Зильченко короткими пальцами схватили микрофон – крепко, будто опасаясь выронить. Даже жалко было в какой-то мере. Совсем чуточку. - Молчать! – он из тех людей, кто командовать и приказы отдавать не умеет, но очень хочет. Маленькие тёмные глазки вспыхнули возмущением и пустым гневом, - Ничего такого страшного там и нет! От горстки твёрдых отходов ничего не сделается! Это провокация меня и моей семьи! - А известно ли вам, - выросла вдруг в первых рядах знакомая ярко-алая макушка Пчёлкиной. Тонкое запястье уверенно протянуло вперёд телефон для записи, а глаза почти хищнически впились в Зильченко, выжигая ответ на его душе, - что на свалке переработки ТБО присутствуют не только эти самые твёрдые отходы, как вы говорите, безопасные, но и целое море химических соединений? Они наносят колоссальный вред экосистеме и местным жителям, а также способствуют массовому разведению крыс. А как же случай с маленькой Настей Марченко, у которой нашли онкологию? Вам известно что-нибудь об этом, или рабочие свалки делают это без вашего ведома? Кого вы нанимаете для работы? Они соблюдают технику безопасности? У них хотя бы регистрация есть? Им есть куда заявить о своих правах? Толпа зашумела, поддакивая одному провокационному вопросу за другим, а Зильченко, только завидев запись, покрылся таким кошмарным багрянцем, как если бы грозился вот-вот лопнуть. Жена, держащаяся рядом, что-то торопливо зашептала ему в ухо, но тот отмахнулся, набухая, будто переспелая слива, и пренебрежительно, даже с отвращением фыркнул моржом. - Подумать только, крысы. Откуда у вас, всю жизнь в нищете проживших, вдруг взялся страх крыс? Раньше, если что, крысы вообще чуму разносили, вы сейчас, можно сказать, в выгодном положении, а языки попридержать не можете! Шли бы вы, девушка, лучше работать вместо того, чтобы лезть в то, в чём ваша симпатичная голова не смыслит! «Сейчас рванёт. Раз, два, три!» Рвануло знатно. Столь откровенный плевок в себя, своих стариков и детей, свою жизнь и свой быт, народ не был готов терпеть и глотать с ложки. Толпа взвыла звериным воплем, разрываемая сотнями различных по смыслу и окраске криков, попёрла вперёд, стесняя напряжённых полицейских, чуть ли не зарычала от гнева. Жена Зильченко беспомощно закрыла лицо руками, а перед глазами, где-то за мостом, наконец-то мелькнул белый майбах с наглухо чёрной тонировкой. Живая человеческая масса надавила на сцену, охрана митинга напряглась, смыкая ряды, лишь бы не допустить кровопролития. И хотел было Олег уже, усмехнувшись закономерному итогу, наконец отправиться за своим пальто, как вдруг Соболь, резко подняв нос в воздух, будто бы расплылся в улыбке. Взгляд, выражение чудесного собачьего лица, которое вдруг вспоминает приятного человека. Короткий бросок, взгляд на хозяина – можно я поищу того, кто кажется мне знакомым? И тут же, получив заветный кивок, Соболь устремился по следу куда-то к краю бесконечной толпы, уверенно и быстро, огибая людей, будто бы не впервые. - Нет экологической катастрофе! Руки прочь от нашего дома! – тут же в голове слегка прояснилось, когда знакомый голосок, надрывный, искренний и совсем молодой, прорвался сквозь толпу и коснулся ушей. Яркая красная толстовка сверкнула среди людей, горящие глаза опалили парк, а подмёрзшие от непростой погоды пальцы накрепко стиснули транспарант с кричащей надписью, выведенной вручную. «Нечем дышать!». Сердце отчего-то зарадовалось встретить здесь Лёшу Макарова, который, поди, эту табличку пару часов в своём детском доме рисовал. А может быть даже и не один, может коллективно с ещё какими-нибудь неравнодушными подростками. Смотришь на них, бывает, и даже на душе легчает, вот кому не наплевать, вот кто будет страну строить, вот кто будет всегда на её стороне. На стороне людей, - Хотим дышать, а не задыхаться! - Здравствуй, Лёш. – Олег здоровался по-дружески, будто бы они знакомы полжизни, чтобы не выглядеть для юной мятежной души тем самым душным взрослым, который делает вид, будто знает, как правильно. Нет уж. Воробьиные острые глаза вынырнули из-под капюшона, а на тонких погрызенных губах с пятнами присохшей крови растянулась неловкая улыбка. Как будто только что расслабилась где-то внутри пружина, натянутая наголо несколько дней кряду, - Я смотрю, ты времени зря не теряешь? Наверное, уже на всех городских митингах побывал. - Здрасте. – выдал Лёша в ответ чуть смущённо, тут же шмыгнув носом и подтерев его рукавом. Подмерзает, курточка хлипкая. Скорее всего, он из тех детей, кто до последнего не будет перебираться в тёплую одежду, бормоча, что ему не холодно. Бледная от холодая рука отпустила транспарант и опустилась на холку Соболя, погружаясь в тепло, а румяные щёки сжались в лёгких ямочках. Он тоже рад видеть. Не стесняется своих походов, - Привет, Соболь. Привет, привет. Хороший мальчик, хороший. Да блин, Олег Палыч, я же не виноват, что всё почти одновременно случилось. Я почти везде был. Только на никелевом не был и ещё на одном, который про условия труда рабочих. А вы тут чего? Тоже на митинг? - И на него тоже. Соболю нужны прогулки подольше, вот и гуляем по городу. А тут такое. Грех не постоять, не посмотреть. Из первых уст такое скотство услышать. – мрачно фыркнул Олег, внутри себя радуясь встрече с этим маленьким огоньком Петербурга. Разговоры с Лёшей всегда вселяли надежду. Подумалось тогда до глупого, ему бы пообщаться как-нибудь с Майей. Он бы и её, наверное, сейчас сумел бы воодушевить на что-то великое, - Слышал, что он сказал? - Ещё спрашиваете! Такую хрень ещё придумать надо, не то что сказать! Да чтоб людям, в лицо? Да плевать ему на всех, ему вообще ни до чего дела нет, кроме денег, которые он на этой свалке отмывает. Вы представляете, его оказывается государство финансирует, а он эти деньги нихрена никуда не вложил, только пилит и пилит, - мальчик мгновенно вспыхнул гневом и возмущением, как нескончаемая спичка, а щёки лишь сильнее заалели. И хотел было он уже продолжить, как вдруг переменился в лице, настраиваясь будто на что-то хорошее, глазами загорелся и окликнул кого-то, кто находился у Олега за спиной, - Ребят! Ребят, я здесь! «Так. Строго говоря, вы меньше всего подходите под слово «ребята». Плохо. Сильно старше его, почти мои ровесники, а кто-то и старше. Никакой символики вроде не носят, не скины, не нацики, а всё равно странные. Зачем вам, лбам здоровым, такой мальчик? Взрослые мужики, жизнью побитые уже, по вам заметно. Так, стоп. А что это за маска в руке у того, кто спереди?» Их было где-то пятеро человек. Крепкие, пусть и явно не подготовленные бойцы, но за себя постоять сумели бы. Кто-то бритоголовый, кто-то забитый наколками, да как бы не тюремными. Кто-то простой заводской мужик с мазутом глубоко под кожей. Всякие разные, непохожего пошива, но чем-то скреплённые. А у того из них, что был обритый наголо, в заметном берете поверх башки, в руке была накрепко сжата маска. И от одного только понимания, что она означает, где-то по загривку пробежалась волна мурашек. Это была когда-то белая маска-самоделка, грубо копирующая своей формой мёртвое птичье лицо Чумного Доктора. Кричащие злые рисунки поверх неё совсем не добавляли дружелюбия, а о её предназначении Олег догадался сам, мгновенно сложив два и два. У смерти с птичьим лицом появились последователи. Преданные фанаты. Те, кто готов под его эгидой пойти на что угодно и куда угодно. Те, кто избрал его символом для своих сумрачных мыслей. И не волновало бы это, наверное, Олега вовсе, если бы Лёша Макаров, ищущий справедливости воробушек, не смотрел на них прямо сейчас как на старых друзей и не подзывал бы сюда. Хищные взгляды. Внимательные. Нездоровые. - Чего тут у тебя, птенец? – тот, что с маской, ласково потрепал мальчика за капюшон, обыскивая взглядом стоящего напротив Олега. Будто пытаясь выцепить из памяти то, откуда вдруг его знает. Что-то подсказывало, что знакомство будет не из приятных – а Олег всегда доверял внутренней чуйке. Она никогда не подводила. Смотришь на них, вроде спокойных и ласковых к пацану, а сердце ноет – жди беды. Голос звонкий, но окрашенный возрастной хрипотцой, где-то лет сорок, наверное. Прячется за ним, не показывается, выжидает и впрямь как хищник из сумрачной тени. Тревога нарастала, - Это кто такой, друг твой? И собака вон какая, бойцовая поди? - Нет. – покачал Олег головой, честно стараясь звучать деликатно. Протянул руку для знакомства, в рукопожатии отозвалась ржавчина, шероховатость, усталость и скопленная годами сила. Не стоит недооценивать, точно, - На бойцовую не учил. Олег. Рад познакомиться. - Сполох, это Олег Палыч, друг мой хороший. Он тоже их всех ненавидит. – восторженно и взволнованно защебетал Лёша, и правда на их фоне выглядящий птенцом, не больше. Было в этом что-то пугающее, но что? В голове отозвалось страшным, потусторонним голосом их эфемерного предводителя, что шептал на ухо посреди чёрного леса – ты ведь тоже их ненавидишь. Всех, кто имеет сучью смелость говорить такое людям в лицо. Олег стряхнул с себя видение, запоминая для себя странное прозвище. Сполох. Так зовут парня в берете. Да и потом, как приятно оказалось слышать от Лёши, нелегко доверяющего, слово «друг» в свой адрес. Польстило будто бы, по голове погладило, - Олег Палыч, а это мои друзья. У нас нет пока названия, но мы поддерживаем Чумного Доктора официально, представляете? Оказывается, таких очень много по всему городу. Скоро маски делать будут, вот такие. У нас есть свои люди в нескольких СМИ и вообще, мы может столько сказать! - Зря ты ему лечишь, птенец. – вдруг снова заговорил Сполох. Хищный, птичий взгляд буравил Олега, грозясь протереть дыру, а что-то внутри говорило – вспомнил. Узнал. Где-то наверняка видел и имеет что сказать. Улыбка, растянувшаяся на лице издевательски, буквально истекала презрением и задавленным долгие годы гневом. Чужие пальцы на руке вдруг сжались ещё крепче, сдавив до хруста, будто в жажде сломать, - Не бойцовая псина, говоришь? А надо бы научить. Может, хоть защитить тебя сможет, когда щепки полетят. Ты, птенец, не распинайся. Это такая же гниль, как и та, что на сцене, у него просто маска покрасивше. Он тебя, как черёд настанет, проглотит и не заметит. Буржуй забугорный, ещё и пидор наверняка. Холёный, а внутри то же дерьмо, что и в остальных. Я о нём читал. Такой же. Паразит. «За плечо его обнял. Втирается, влезает в доверие. Плохо, очень плохо. Разузнать бы чего про этого Сполоха, кто такой, да откуда. Соболь. Тихо, не рычи. Не рычи, хороший. Сейчас ругаться не будем. Не при людях и тем более не при Лёше. Придумаем, как разобраться. Мне тоже втащить хочется, мальчик, мне тоже. Не рычи. Нет» - И что же ты там читал такое, Сполох, что со мной поделиться не хочешь? – Олег сам, надо сказать, удивился, услышав свой голос со стороны. Слишком спокойный, будто бы и не задетый ничем, осторожный и уверенный, хотя на деле кровь принялась закипать практически сразу. Сволочь, не знающая о нём ничего, кроме слухов в Интернете, дала себе право судить, да ещё и срать в голову ребёнку, который сейчас впитает что угодно, - Разве это вежливо, а? При человеке говорить так, будто его здесь нет. Мама тебя не научила? - А ты мать мою не знаешь. – усмехнулся в ответ, метнув дикий, злобный взгляд, окутанный алым туманом. Отпустил руку, прекратив давить, отступил из притворной, грязной вежливости на шаг назад, а за собой и Лёшу потянул ненавязчивым движением, будто старший брат, а то и ещё страшнее, отец, - При человеке мне может и было бы стыдно. Но не перед тобой. Как поётся – заржавело твоё золото. Скоро все посыплетесь. За всеми вами явится если не Чумной Доктор, то мы – его руки, глаза и уши. И тебя не защитит ни твоя псина, ни твои деньги, ни даже твои пушки. Будешь знать, падаль, как из страны соки пить. - Подожди, Сполох, - уверенно, но встревоженно, будто получив совсем не тот эффект от знакомства, какой хотелось бы, Лёша окликнул командира, заставляя того обернуться и переключить внимание, - Олег Палыч, он не такой человек. Не говори так. Он когда девяностые были, в моём детском доме рос, и знает, как люди живут. Он не такой. Ему не плевать. - Эх, птенец. Поживи с моё, и поймёшь, что ничего это не значит. Если рос в нищете – не значит, что не станешь сволочью, как получишь деньги. Снежную помнишь? Которую на ферме казнили. Вот то-то же. Меньше перед ними уши расставляй, а то как бы лапши не навешали. Пошли, птенец. Нам пора. Сегодня общий сбор, подброшу тебя. «Даже не удосужился объяснить, просто прикрылся красивыми словами. Интересно, нравится ли Чумному Доктору эта самопровозглашённая армия? Плевать, надо подумать, как Лёшу сберечь, чтобы ему на уши не присели. Отлично знает, сука, как лапшу вешать, какими словами говорить и к чему апеллировать. Чую, встретимся ещё. Тварь такая. Не понимает, а смуту сеет. Будто мало» - Ох, Господи, Олег, вы меня напугали до смерти. – Наталья Зильченко походила на курочку-наседку, увеличившуюся для защиты своей семьи в четыре раза за счёт перьев. Мужа её в машине не было, похоже, что он уехал на личном авто по другим делам, сбежав от возмущённой толпы и бросив той на растерзание полицию. А на заднем сидении, прячась за тонировкой и игнорируя всё вокруг, болтался маленький Макар, не умея оторвать руки от крошечного, будто игрушечного, щенка корги. Купили-таки, промелькнуло в голове, купили подарок. Щенок податливо пищал в ответ на прикосновения, всем интересовался и оставил своё тепло на заветном предмете одежды. Похожий на крошечное пушистое печенье, он приковывал к себе взгляд намертво, даже немного разряжая положение, - Пожалуйста, берите скорее своё пальто и идите с Богом. Мне приятно вас видеть, но мы торопимся. - Сил вам, честно говоря, после таких высказываний. Может, оно и хорошо, что вы завтра улетаете. Переждёте в Турции весь этот бардак, развеяться сможете. – Олег честно старался быть с ними ласковым. В конце концов, с остальной семьёй Зильченко его связывало только хорошее. Да и в целом, судя по настроению, от бездарно брошенных слов мужа Наталья была готова сгореть со стыда, - А тебя, Макар, с днём рождения. Хороший пёс у тебя. Ты его обязательно воспитывай, корги – они умные, как овчарки в маленьком теле. Будет верный друг тебе. - Спасибо! – простенько развёл руками мальчик, бережно вытаскивая пальто из-под маленького собачьего комочка персикового цвета, - Не разбалую. Хочу как у вас собаку, чтобы умная была. Пальто привычно скользнуло в руки, заботливой рукой выстиранное и пахнущее далеко не страшным человеческим костром, а кондиционером с лавандой. На сердце стало вдруг потеплее. Суетливая мамочка тут же начала браниться с мужем по телефону, заводя автомобиль, а Макар, перенеся щенка к себе на колени, будто самое драгоценное сокровище, успел только лишь попрощаться прежде, чем стекло спрятало его от внешнего мира, - До свидания! «До свидания, пацан. Хорошие вы двое всё-таки. Кажется, самолёт сегодня вечером, через несколько часов. Завтра на рассвете уже будут в Турции. Надеюсь, у пацана выйдет хороший праздник без их сумасшедшего отца. А нам с тобой, Соболь, пора отсюда подальше. Вот, видал, тебя в пример ставят маленьким щенкам, есть чем гордиться. До чего дошёл прогресс. Что, что такое, кто звонит? В этой толпе хрен чего услышишь. Номер незнакомый. Ну-ка» - Олег? Олег, слышишь меня? – заветный голос приласкал уши, пускай и с чужого номера. Ему несвойственно. Прежде всего потому, что представить Серёжу, просящего у кого-то телефон на один звонок, было практически невозможно. Более того, чтобы он ещё и добровольно расстался со своим или не уследил за ним? Марго ведь всегда говорит, когда надо подзарядить. Слишком много странностей за один полёт мысли. Всё ли хорошо? Наверняка нет. - Алло, Серёж? Чего звонишь? – впрочем, одна только мысль о разговоре с этой обаятельной рыжей головой, оставшейся дома наедине со змеиными строками кода, внушала спокойствие. Он даже соображать начинал лучше, как будто с лёгкой Серёжиной руки полочки в голове сами собой обретали порядок. Шум разгневанного народа как-то сам собой заглох на задворках сознания, а образ сам встал перед глазами. Сидит, прячется где-то там, в своей домашней мастерке, разогнул еле-еле спину и тянется в разные стороны, хрустя затекшим плечом. На лице сама собой вылезла бестолковая улыбка, - Что там за дела с твоей работой, баг нашёл? - Да, да, нашёл, - а вот голос странный, не понравился. Обеспокоенный, почти испуганный, но, слава всему, не как в прошлый раз. Ещё бы, с самого пробуждения, прервавшись только на покушать, человек мучительно искал в коде причину того, почему в новом обновлении Марго по запросу «котята в костюме клубники» находила далеко не детёнышей кошки в искомом костюме, а какую-то страшную инди-игру с уклоном в агрессивную психоделику. Главная проблема, кажется, была решена, а что же теперь за повод волноваться? Впрочем, на этот бессловесный вопрос Серёжа поспешил ответить сам, - Слушай, такое дело, ты не мог бы ко мне приехать? Забрать меня отсюда. Не знаю, как это объяснить, но я не знаю, как тут оказался. Я на Мурманской трассе. Я бы и сам мог, не дёргая тебя, но дело в том, что с собой ни денег, ни карты нет. Даже телефона нет, а у меня к нему всё привязано, сам знаешь. Олег? «Чего. Нет, подожди, чего? На шоссе, без телефона, денег и элементарной карточки, чтобы метро оплатить? Чудо Господне. Как с тобой такое произошло? Ты там вообще в порядке? Голос дрожит. Чёрт, это в какую сторону трасса на Мурманск? Блин, Серёж, ты думаешь, я помню? Ладно, Марго мне сейчас маршрут выстроит. Твою мать, твою мать, да что ж с тобой происходит, а. Почему меня такие выходки перестают удивлять от слова совсем? Маленький, не боись, это я мигом» - Это как тебя угораздило без денег, без телефона оказаться на другом конце Питера? – Олег спросил по-доброму, удивление даже толком и не успело душу посетить. Строго говоря, присмотреться к странному состоянию Серёжи следовало бы ещё с первого такого провала в памяти. Пугающе это как-то, если больше не сказать. Да только не знал Олег ни как к этому подступиться, ни как объяснить. Самое главное сейчас – успокоить испуганную душу, которая, застряв без ничего на сырой шумной трассе, понятия не имеет, как и на чём добираться домой. Главное, как говорил классик, не паниковать, - Ладно, не отвечай. Потом поговорим. Я прямо сейчас вызываю машину и забираю тебя домой. Погоди, а откуда ты звонишь? - Э, слышь! Мобилу назад давай, нехер столько болтать, ты всё шо надо высказал, так шо не нагорай мне тут! – ответ на вопрос в виде чьего-то незнакомого говора пришёлся вроде бы кстати, а вроде и поселив тревогу практически тут же. Кто там с ним? Ему не угрожает опасность? - Да-да, спасибо, я сейчас! – торопливо затарахтел Серёжа в ответ, тут же сиюминутно возвращаясь к трубке. Голос изменился от спешки, понизился и даже чуть захрипел, - Меня просят вернуть телефон. Приезжай, пожалуйста. Тут, если честно, становится холодно. Короткие гудки ознаменовали конец этого упавшего снегом на голову разговора. Захотелось аж по щеке себя шлёпнуть, настолько всё это было странно и неправильно. Но вместо этого пальцы уже торопливо нажимали заветные кнопки такси, а Марго заботливо выстраивала маршрут до Мурманского шоссе, где бы то ни находилось. Сердце оказалось не просто не на месте, а будто бы где-то под желудком от беспокойства. Скорее бы забрать. Увидеть его рядом в машине. Скорее. В нужном участке стремительно промерзающего шоссе Олег оказался только спустя полчаса, ведь смутно говорящий по-русски таксист едва ли понимал, чего же от него хотят, доведя едва ли не до родной голландской матершины. И, надо сказать, когда к этому времени начало предательски темнеть, наткнуться взглядом на устало бредущую вдоль дороги любимую фигуру было сродни объятиям матери. На пересечении автомобильной магистрали и железнодорожных путей, среди огромного, нескончаемого бурого леса, Серёжа выглядел каким-то нестерпимо маленьким и одиноким. От ветра его безуспешно пыталась защитить всё та же мастерка родом прямиком из дома, на голове от сквозняков и мелкой мороси стояли какие-то сосульки, а заалевшее от холода лицо вдруг чуть ли не засветилось от радости – его нашли. Едва ли Олег помнил, как указал таксисту ждать, как велел Соболю сидеть в машине, и как сам, вырвавшись наружу, накрепко схватил его, родного, потерянного до страшного, в обе руки. Стиснул за спину, прижал, окатив теплом, укутал в изъятое будто специально пальто, да так, что один нос только торчал. Как спрятал в заботливом тёплом салоне, пропахшем водительской едой, как побелевшие пальцы принялись послушно оттаивать, а взгляд – проясняться. Серёжа много не рассказал. Только всё то же, что знать не знает, как оказался так далеко, аж за здоровенным «МЕГА-Дыбенко», посреди леса, совсем один и без ничего. Что телефон ему одолжил на позвонить случайный путевой обходчик, встретившийся волей везения, и он же объяснил, что это вообще за непроходимый лес, и где они находятся. В основном Разумовский прятался в утеплённом пальто, ласково гладил радостного встрече Соболя, да всё глаза отводил, будто стыдясь перед Олегом. За что? Предполагать не особенно хотелось, хотелось только греть его и больше никуда не отпускать. За окном постепенно сменился пейзаж, и чернеющая лесная чаща начала сменяться первыми городскими огоньками. Холод беспомощно бился в боковые стёкла, а водитель и вовсе поставил какую-то музыку. Даже повеселее стало. И уж точно на душе полегче. Наконец сумев поднять блестящие от тепла глаза, Серёжа уже увереннее улыбнулся, даже слегка лукаво, и вкрадчиво спросил. - Олег. А нам ведь необязательно сразу домой? Может, по кофейку? И отказывать ему теперь не было ни сил, ни смысла, ни желания. Закончиться сегодняшний вечер пожелал в Летнем саду, где оказалось как-то на редкость немного людей. Чёрные бумажные стаканчики с надписями согревали руки, Соболь держался недалеко, с удовольствием бегая и тыкаясь любопытным носом везде. Насыщенный сырный кофе пропитывал Серёжу понемногу, разгоняя застывшую кровь, а сам он на глазах оживал, начиная наконец чуть подробнее щебетать о том, как же перепугался, осознав всё бедствие положения. - Это даже думать страшно, Олег. Если бы не этот дядька, который обходчик, то вообще не знаю, что бы со мной было. Там вроде в нескольких километрах есть село, но разве ж я помню, в какую сторону? Ни указателей, ничего. Так даже в кино не бывает, а со мной случилось, - взмахнул свободной рукой, схватил по инерции газету из рук усталого промоутера. Дешёвая, кажется, даже не цветная, - Спасибо, что приехал. Если честно, думать страшно было о том, куда себя деть на ночь, если бы не вышло. - Да ну как тебя понимать, Серёж. Всё бы вышло. Давай-ка выкинь это из головы. Слава Богу, ты согрелся, ты в городе, и скоро мы поедем домой. – Олег коротко присвистнул, подозвав собаку поближе, чтобы не приставал к умилённой паре пожилых туристов, что пришли от него в детский восторг, - Но про сад ты здорово придумал. Я уже и не помню, как тут всё было. Вроде как тут перекрыто было. - Ага. Они же только в нулевых проект по реставрации задумали, ты как раз уехал буквально в тот же год. А потом его Русский музей к рукам прибрал. А знаешь, что ещё в семидесятых планировалось его отреставрировать и сделать почти как прежде? Архитектор это называла, не поверишь, «садовые затеи», - Серёжа рассмеялся, остановившись у заглавного озера, где в такое время отчего-то до сих пор кружили по воде упитанные утки. Ох, ещё бы. Буквально каждый из потока туристов, как русских, так и не очень, так и норовил бросить кусочек чего-нибудь вредного, но такого вкусного. Последний глоток сырного кофе, предсказуемо уже совсем холодного от их бесконечной болтовни. Разумовский лёгким жестом, будто ничего сегодня и не случилось, бросил опустевший стаканчик в урну, опёрся спиной на металлическую оградку, прячась в чужом чёрном пальто с капюшоном, и раскрыл заботливо подсунутую газету, - Ну-ка, чем нас пресса удивит? - Будет чего смешное – обязательно зачти, я тоже посмеюсь, – а Волков-Камаев, напротив, рассеял свой взгляд по прекрасному, чистому, обитаемому озеру. Толстенькие славные утки, побирающиеся голуби, ничуть не менее округлые, разве только изящные лебеди уже отправились ко сну в такой час. Он любил наблюдать, за животными, за птицами. За их размеренной со стороны, спокойной, особенной жизнью, лишённой множества людских перипетий. За тем, как скачут воробушки, за тем, как тонкая серая ворона ловко отнимает чужой хлеб. Едва тёплый кофе снова коснулся горла, обволакивая его сырной пенкой. То ли сладкое, то ли солёное, чёрт знает что, но вообще-то очень вкусно. Неспроста матушка всегда кладёт в свой кофе соль. Олег усмехнулся про себя и вновь перевёл взгляд на него, своего человека, ожидая снова услышать рассыпчатый серебряный смешок, вызванный какой-нибудь возмутительно глупой статейкой. Вот только под бумажными листами спрятался совсем иной взгляд. Замерев буквально на глазах, будто неверяще перебирая строки раз за разом, Серёжа буквально секунду за секундой стремительно белел. Глаза торопливо бегали по одним и тем же строчкам, будто пытаясь убедить себя в том, что написанное там дерьмовыми, мажущимися от любого касания буковками – неправда. Дыхание тут же ускорилось, как по заказу, а сердце застучало так, что даже Олег, казалось, мог его услышать. Серёжа вдруг стиснул газету так крепко, что местами пальцы разорвали небрежную статейку о загнивающем Западе, и окаменело, однотонно, будто измученная бесконечной работой машина, прочёл вслух. - «Мусорный король» снова собирает дань: доколе будем задыхаться? Сегодня стало известно о кончине Александра Александровича Еникеева, пенсионера, живущего неподалёку от скандально известной свалки, принадлежащей производству Филиппа Зильченко. По предварительным данным, Александр скончался от респираторной инфекции. Изуродованное пробравшимися в дом крысами, тело с трудом смогли опознать родные… «Еникеев. Сан Саныч. Сторож наш, в «Радуге» работал два через два. Алмазный был дядька, добрый, мудрый, хоть и выпивал немного. Мы же с ним вот только в сторожке сериалы про ментов смотрели. У него ещё был патефон старенький, с пластинками. Это что же получается, чтобы он и от этой свалки? Сан Саныч? На самом деле? Чёрт, и правда. Вот он, на портрете. Это его военный портрет из Афгана ещё. Воевал ведь, отмучился своё, и так помирать? Да чтоб вам сдохнуть» Несколько минут стояло молчание. Мёртвое, стеклянное, заморозившее в себе всё вокруг – и уток, и славных туристов, и чьих-то бегающих рядом детей, да что уж там, даже Соболя. Было тяжело пошевелиться. Серёжа вперился опустевшим, почти чёрным взглядом в бессмысленные сухие страницы, давящие из читателя сиюминутную слезу. Покачнулся вдруг, будто потеряв контроль на секунду, но, подхваченный руками Олега, устоял. Бумага вылетела из рук и отправилась прочь, схваченная свирепеющим ветром. Сквозняк засвистел, больно, брезгливо, завывая среди верхушек деревьев, срывая красные листья и плача о человеке. Тонкие Серёжины пальцы намертво вгрызлись в оградку пруда, да так, что аж побелели костяшки. Не помня даже, что и сказать, Олег мог только положить руку ему на плечо, заставив вздрогнуть. Разумовский молчал. Отчаянно. Разбито молчал. Будто еле сдерживался от желания расцарапать себе душу. Пустой, бессловесный, мёртвый взгляд вдруг поднялся, вперившись в Олега, будто в пустое место, а только что звенящий серебром голос произнёс без тени хоть какой-то интонации. Будто машина, пытающаяся собрать свою программу по расколотым мелким кусочкам. - А ведь раньше крысы, знаешь, чуму разносили. А мы-то и языки попридержать не можем.