Злой человек

Невыносимо-серый, практически чёрный в наступивших сумерках офис принял их обоих в свои каменные ледяные объятия. Казалось тогда, как будто то ли городу, то ли самому Серёже вдруг резко перехватило дыхание. Будто мокрый воздух, тянущийся над Питером сладкой пеленой, весь вытянулся куда-то, молча велев тому биться в припадке, хвататься за горло и чуть не рыдать. Враждебно, измученно город затих, позволяя сконцентрироваться на том, что находится рядом. На кнопках лифта, послушно мигнувших под пальцами. На тембре Марго, чьи слова почему-то не получалось сейчас различить — голова, будто бы фокус на камере, ловила что-то другое. Подрагивающее мелко, едва заметно, под его руками чужое плечо, вдруг вырвалось прочь. Строго говоря, с момента, как Серёжа полностью осознал содержание крошечного некролога в уличной газете, и до того, как они добрались наконец до офиса на такси — миновала целая вечность. Слепая, воющая вечность из фонарей и сквозняков. Олег был уверен, что знает, как с этим быть. «Да. Сейчас придём, поднимемся наверх, я его упакую отдыхать. Может, согласится чуть выпить для нервов. Он точно такой же, как и в тот раз, когда узнал, что Гречкина выпустили. Тогда он, кажется, довольно быстро смог справиться с паникой. Надо повторить это. Держись, Серёж. Держись, у тебя получится. Только дотерпи ещё чуть-чуть» Ошибся. Ещё как ошибся, планируя, что Серёжа будет спокойно сидеть на месте в ожидании заботы о себе. Ошибся, не подумав о том, какой пожар из горя и гнева сейчас полыхает внутри любимого человека. На самом деле, они всегда воспринимали вещи по-разному. По-разному радовались, по-разному расстраивались, по-разному боялись. Из Серёжи, который наконец-то сумел раскрыться для нового друга, эмоции всегда били ключом — неважно, добрые или злые. Он никогда не мог промолчать, любое его чувство походило на буйное, прекрасное пламя. Которое от игривого радостного костерка могло быстро перейти в лесной пожар. Это всегда завораживало. А особенно Олега, который сам такого не умел. Который настолько привык прятать чувства по внутренним сундукам и ящичкам, настолько каждый раз привык себя успокаивать, что и не заметил, как это сделалось частью жизни. Олег восхищался тем, как у лучшего друга вспыхивают искры в глазах всякий раз, как что-то резко его захватывает. А сам был готов оставаться спокойным и негромким якорем, что в случае чего удержит. Злоба накатывала волнами, негромкими, но тяжкими, словно большое свинцовое море, и давила к земле. Несправедливо. Человек, прошедший страшное слово «война», человек, тянущийся к детям даже будучи простым сторожем. Который, как Олегу как-то раз довелось подслушать, имел возможность сменить работу, но сироток не бросил. И чтобы он, со своей коллекцией советских значков, со своими наградами, своими сериалами про ментов и коммунизмом за пазухой — да вот так? Чтобы его такого угробила гниющая свалка, которую просто захотел расположить здесь какой-то морж при больших деньгах? Олег соврал бы, сказав, что у него от этого не разрывается сердце. То будто было пробито ржавым ломом насквозь. Да только не до того было сейчас. Сейчас надо было помочь Серёже, который, казалось, от переизбытка чувств сейчас выкинется в панорамное окно. — И его туда же. Туда же, в топку, плевать, сколько и для кого он сделал, а? — Серёжа никак не умел остановиться. Шагал по офису туда-сюда, меряя тревожной поступью прогретый пол. Внутри плескалось отчаяние, плотно перемешанное со злобой, и знать не знало, где выход, — Неповинный человек. Никого не трогал, жил себе на пенсии. А вы самых безобидных забираете, да? Сукины дети. Чем вам такие мешают, а? Может это просто так, от природного скотства? — Зильченко назвал бы это сопутствующим ущербом. — мрачно выдохнул Олег, замечая, как рыжая пламенная голова вдруг остановилась перед бетонной пустой стеной. Рядом с дверью, ведущей в ванную. Голубой взгляд метался вокруг, будто пытаясь найти, куда деть свою ярость. Всё ненадолго зловеще затихло, совсем всё. Даже Соболь встревоженно молчал, окидывая взглядом обоих своих близких людей. Пока что опасался подавать голос и бурчать. — Да для него все сопутствующий ущерб. Просто циферки. Статейка в газете, её же можно просто скомкать и выбросить, как будто ты ничего и не видел. Можно ж? Никто же не спросит! Никто не проверит, никто не придёт, только будут дальше глаза прятать! — в какой-то момент серебряный голос стал походить почти что на вой. Отчаянный, злой, наполненный слезами вой. Короткий взмах обеими руками, и два кулака со всего маху приземлились на бетонную стену. Та послушно проглотила звук, а сам Серёжа практически тут же заскулил от боли, сжимая зубы. И, прежде чем Олег успел что-то предпринять, ударил снова. И снова. Сквозь зубодробительную боль, лишь бы заставить замолчать то, что сейчас резало душу ржавой пилой. — Так, всё. Хватит. Иди сюда. Тем, что ты делаешь, ты никому не поможешь. — Олег сам не заметил, как заговорил строго. Как подорвался с места, перехватывая того за обе руки от следующего удара. Как повернул к себе, чтобы посмотреть в глаза, и как испугался того, что встретил. Взгляд Серёжи метался в какой-то животной панике, глаза уже давным-давно были мокрыми от слёз, а руки тщетно пытались достать до своей головы. Вцепиться в волосы, будто и правда зверь, желающий отгрызть больную конечность. Серёжа сопротивлялся, отталкивал, не позволял сдвинуть себя с места, — Хватит, хватит. Тихо. Ты сейчас примешь успокоительное, хорошо? — Олег, уйди. Уйди, пожалуйста. Просто уйди и оставь меня одного, уйди к себе на этаж, я не знаю, займись чем-нибудь, только не надо на меня смотреть! Уйди, уйди, уйди! Сейчас! — его голос так страшно, так надрывисто зазвенел, что Олег почти воочию услышал, как дребезжат панорамные окна. Бледные в сумеречном свете руки пытались оттолкнуть прочь, отбиться, как от назойливого кошмара, что просачивается в жизнь. Всё тело мгновенно свела дрожь, гнев то и дело пытался смениться паникой. Катастрофически нестабилен, страшнее не придумаешь. — Хорошо. Я уйду. Но только после того, как ты при мне выпьешь успокоительное. Уговор? — Олег делал всё, чтобы звучать как можно менее строго. Не отпугнуть, чтобы хоть чуть-чуть он пошёл на уступку. Чтобы хоть на что-нибудь согласился. И, кажется, это сработало. Чужой голос надорвано и едва слышно пошёл на попятную. — Уговор. Ты помнишь, где аптечка. «Ещё чего, уходить от тебя. Тебя одного сейчас нельзя бросать. Так, сиди-сиди, вот тут, на диване, не мельтеши. Одно дело переживать о судьбе Сан Саныча, а совсем другое — вот так. Когда совсем контроля нет. Смотреть страшно. Глаза не на месте, руки трясутся, колотить стены пытаешься, волосы драть. Так и бегает взгляд, на что бы выместить это всё, да некуда, кругом одно искусство» Олег помнил, как быстро, словно по отлаженной схеме, он перебирал недавно вскрытую аптечку — теперь, благодаря странной истории с зеркалом, знал, где так находится. Методично, один за другим, доставал разные пузырьки и таблетки, некоторые из которых преодолели срок годности наверное ещё когда они в школу ходили. Он всегда так реагировал при стрессе — превращался в машину, готовую заняться чем угодно, чтобы оставить переживания на потом, запереть внутри и так никогда и не воспользоваться. В пальцах мелькнула заветная коробочка с надписью, которая внушала одновременно успокоение и внутренний, как будто бы поджелудочный ужас — «феназепам». Наполовину пустая упаковка жалобно зашуршала, освобождая таблетку, а мысли никак не желали успокаиваться. Откуда у него вообще успокоительное такого толка? Это ведь рецептурное, без должной бумажки не возьмёшь, надо как минимум разок к врачу отправиться. А если вспомнить Серёжу, когда тот вообще добровольно пошёл бы к психотерапевту? Картинка не складывалась, в голове царили мрак и злоба, которые Олег пытался отмести, как мусор веником. Не сейчас. Потом пережуёшь это сам с собой, позлишься и утихнешь. Он едва слышал собственные шаги, когда вышел из ванной обратно, а глазам встретился Серёжа, совсем потерявший контроль. Он сидел, скукожившись, собравшись в истрёпанный комок, на сером полу, обвив голову обеими руками, и мелко-мелко трясся, что-то приговаривая себе под нос. Что-то однотонное, без конца, без края, без шанса освободиться. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет. Я не хочу. Нет. Нельзя, не надо, не могу. Нет. Пожалуйста… — Серёж. На таблетку. — Олег присел рядом, попытавшись осторожно отринуть его руки от лица, высвободить голову. Получилось не сразу, он снова вцепился в волосы, время от времени натягивая их так, что те от беспомощности начинали сыпаться и оставаться в ладонях. Из-под пальцев вынырнули мокрые глаза, мутные, туманные, занятые какими-то сумрачными, спутанными мыслями, — Всё, тихо, тихо. Я с тобой. Открой рот. Таблетка послушно легла на язык, а тонкие обгрызенные губы сомкнулись, поставив в этом вопросе точку. Олег не помнил, надо ли это запивать, но, кажется, это было теперь уже не важно. Серёжа сделал мощный тяжёлый глоток, не переставая дрожать отчего-то, а руки потянулись к упаковке — нужно ещё. К своему ужасу, Олег и знать не знал, какая у этого чудовища от мира фармацевтики дозировка, и вторую не выдал, теперь уже точно убрав пачку с глаз долой. Нечего тянуться, больше нельзя. Никаких транков. — Всё, хватит с тебя. Нельзя столько. Теперь ляг и постарайся дышать медленно и глубоко. Вот сюда, ложись, мне на колени. — даже страшно было, как послушно и податливо Серёжа следовал указаниям, даже, наверное, с трудом их осознавая. Испуганно, будто загнанный зверь, ждал прихода спасения. Как если бы с ним происходило это не впервые. Тёплая голова рассыпала по его коленям золотые волосы, и тут же Олег запустил в них руку, мягко поглаживая, как ребёнка. Серёжу колотило, но, кажется, высшую точку они кое-как миновали, избежав чего-то куда страшнее. Чего? Олег не знал, — Я с тобой, помнишь? Я рядом. Если хочешь, посчитай вслух. — Раз. Два. Три. Четыре. — звенящий голос как-то совсем оборвался, превратившись к хриплые шепотки, выдающие цифры, хоть как-нибудь, лишь бы кончилось. Медленно, проговаривая каждый звук в слове. Под пальцами Олега проскользнула испарина. Бедолага, весь взмок, да ещё и холодный, как ледышка, — Пять. Шесть. Семь. У меня шумит в ушах. — Тш, всё. Лежи так, закрой глаза. Надо подождать прежде, чем сработает. Давай-ка я тебя на диван переложу, не дело так валяться. — Нет! — вдруг сквозь хрипы прорвался звонкий голос, испуганный, как будто не свой. Серый ухватился за его локоть обеими руками, будто умоляя, да так, что аж пальцы побелели. Ему всё ещё страшно. Он всё ещё не полностью здесь, — Останься, пожалуйста. Не уходи. — Хорошо, не ухожу. Я с тобой, я тут. Видишь? Держи меня за руку, вот так. «Не ухожу, не брошу. Не бойся. Вот так, молодец, за руку меня взял. Мокрый весь, и лоб, и ладони, едва как может дыхание наладить. Ничего, сейчас лекарство подействует, тревогу купирует, сможешь говорить. Боже. Я его успокаиваю или себя? Не должно с Серым такого происходить, не должно. Какого хрена я до сих пор с ним не поговорил по-людски? Чую, если не вывести его на чистую воду, этого разговора может и не случиться. Нельзя так» Вскоре не осталось ничего, кроме лениво брызгающего за окном дождя. Олег и не успел заметить, когда он начался, честно сказать. Соболь, проконтролировав, что больше никто не волнуется, свернулся на диване огромным пушистым клубком. Марго лишь единственный раз спросила, не надо ли вызвать «скорую», но, получив однократное «нет», больше не спрашивала ни о чём. Телефон, слава Богу, тоже решил сейчас заткнуться и никого не соединять. А Серёжа, по крови которого сейчас рассеивался транквилизатор, вдруг открыл глаза, уставившись пронзительным, глубоким взглядом куда-то в потолок. Его дыхание успокоилось, вернувшись в свой ритм, сердце перестало бешено стучать, а дрожь практически сошла на нет, оставаясь только в кистях рук, едва заметная. Всё ещё страшно холодный и мокрый от пота, но уже чуть более живой. — Не надо было тебе меня таким видеть. Я и сам знаю, как справляться. Таблетки есть. Или виски. — Ага, как же. Оно и заметно. — Олег по-доброму усмехнулся, не прекращая перебирать между пальцев рыжие пряди. Тяжёлые, мягкие, почти такие же, как он их запомнил. После всего, что произошло, было даже страшновато слушать мокрую тишину вперемешку с каплями на панорамных окнах. Слишком спокойно. Даже немного по ушам резало, — Ну что, Серёж. Рассказывать, что это такое, будешь? Или будем следующего приступа ждать? Серёжа помолчал. Непонятно какое, но некоторое время, будто уйдя в свои мысли и подвиснув на середине их оформления. Нажал медленно пальцем на ухо, будто снова пытаясь погасить звон в голове. Собрался в комок, переворачиваясь кое-как набок, лишь бы спрятать взгляд от Олега подальше. Прямо сейчас, перебарывая транквилизатор, голова пыталась понять — а стоит ли? Есть ли смысл сейчас раскрываться окончательно, стоит ли скрываться, раз уж так получилось? Олег не торопил, лишь продолжал неспешно перебирать волосы, давая ему решить самому. — Если честно, я ужасно запутался, знаешь. Совсем запутался. Не знаю уже, что правда, а что нет. Что ты хочешь от меня услышать? Что. Да, такое не впервые случается. Я потому и держу там таблетки, я знаю, как надо, если такое происходит. — он старался говорить более живо, чем позволял феназепам, да только мало-помалу голос всё-таки превращался из шумных волн в ровную линию, низкую и нарочито спокойную. Как если бы он смертельно устал, но пока что не мог спать, — Что ты хочешь, чтобы я рассказал? — Ну, Серёж. Знаешь, а давай по порядку. Систематизируем это всё вместе. — Олегу было трудно узнать собственный голос в поглощающей дождливой тишине. Он старался не думать слишком много. Только слушать его и гладить по голове, — С чего всё началось? Вот с самого-самого начала как было. — Наверное, с универа. Помнишь, когда в детском доме мы с тобой учились, меня всегда больным на голову считали. Оно и не странно. Я, если честно, с ними согласен. Но это тогда было не очень заметно. А потом я вырос и уехал в Москву, учиться там хотел. Помнишь, я говорил? — ему было трудно, это было и ежу понятно. Серёжа цеплялся за слова, будто за соломинки, пытаясь не потеряться в трясине воспоминаний, из которых тяжело было вырвать нужное. — Да, да, помню. Ты мне показывал диплом МГУ, когда я только приехал. — Там не было плохо. Если честно, там не было вообще никак. Я тогда только начал свой проект, чтобы, знаешь, сделать из первой, сырой версии Vmeste свой диплом. А потом, как там надо, чтобы поддержку получить и раскрутить эту штуку. Чтобы было по-моему. — он вдруг запнулся, проглотив ещё какое-то слово, и нелегко продолжил, — У меня тогда стала память пропадать. Не знаю, почему. Кусками, знаешь. Вот было так, что ляжешь спать — а проснёшься уже в два часа дня, на третьей паре. А до этого — как в тумане. Я хотел обратиться к врачу, но потом подумал, что не надо. Было бы плохо, если бы это портило мне работу, но наоборот. — Хочешь сказать, что, находясь в беспамятстве, ты справлялся лучше с учёбой? «Здрасте, приехали. Впрочем, это многое может объяснить. Вполне возможно, что такое с ним происходит из-за стресса, когда общий фон дерьмовый. Он переживает и иногда отключается, видимо, когда у мозга нет сил на сопротивление. Это даёт объяснение и тому, как он попал на Мурманское шоссе, и тому, почему разбил зеркало. Да даже тому, что не смог вспомнить, как в панике мне звонил и просил приехать. Бедолага. Лечить тебя надо, чудо» — Не только с учёбой. Иногда я мог взять на исполнение какой-то проект на стороне, сделать его, и узнать об этом только тогда, когда за него придут деньги. Как будто в это время я был сверхпродуктивным. Я свой диплом делал днями и ночами, я жизнь не жил. А потом подгадал большую выставку, посвящённую IT-технологиям, и выступил там с ним. — устало и почти безразлично, казалось бы, но совершенно искренне Серёжа рассмеялся. Тихонько, словно опасался сломать образовавшуюся тишину, — Боялся ужасно, даже руки дрожали. Но именно там меня и заметили в первый раз. Я там нашёл первых инвесторов. Дали деньги в разработку. — И тогда всё завертелось по-настоящему? — Олег бы и вовсе молчал, позволяя рыжему разуму на своих коленях говорить одним большим потоком, но Серёжа выглядел так, как если бы без поддержки диалога попросту отключился бы — настолько медленно, излишне чётко и однотонно говорил. Даже смешки выдавал через силу, чтобы не выглядеть убитым. — Да. Да, так и было. Я вернулся домой. Продолжил работу тут, в Питере. Я, знаешь, думал, что все эти штуки вроде бандитизма, вот этих вот «крыш» ушли ещё в нашем детстве. Думал, что больше их не встречу. А однажды, когда я презентовал ранние наработки инвесторам, в перерыве ко мне подошли двое, такие, знаешь, в костюмах, при галстуках, с виду очень важные, держатели бизнеса общего. — что-то внутри вдруг сбилось от волнения, уж слишком долго Серёжа подбирал слова. Он затормозил, будто пытаясь выковырять из головы не самые приятные воспоминания, подышал немного и снова заговорил, покусав тонкие губы, — Пригласили в ресторан, о чём-то поговорить. А уже там, когда нас больше никто из моих инвесторов не видел, поставили меня перед фактом. Либо я продаю им свои наработки и живу безбедно на эти деньги, либо… — Кажется, я понял. Сучьи дети. Отжать у тебя то, во что ты вложил свою душу. Ох, Серёжа-Серёжа. Видать, подумали, что смогут тебя продавить, если ты молодой. — Олег старался держаться спокойно. Правда старался, без дураков, хотя под сердцем забурлила лава. Предсказуемо. Отвратительно. До белой горячки мерзко и злобно. «Ну конечно. Придёшь ты в большой мир со своими идеями — и на них тут же налипнет целая гора лицемеров и пиявок, так и ждущих, когда ты дашь оторвать от себя кусок мяса. Отец всегда говорил, что таких надо топтать ещё в зародыше. Лучше всех в этом понимал. Что, что такое, тебе страшно вспоминать? Блять, не дай Бог они причинили тебе вред. Тихо, родной, не дрожи» — Говорить стали всякое. Что я молодой ещё, что мне здоровье нужно, что пожить вдоволь успею. Что ни к чему мне сейчас губить себя и влезать в мир, где уже без меня всё давно решили. Как сейчас помню, один из них, лысый, сказал, что это они ко мне ещё по-божески, что жалко им меня будет, когда меня завертит в мясорубке. Я испугался. Расплатился отдельно и ушёл через чёрный ход. Думал, отстанут, — Серёжа поёжился. Стиснул себя руками, будто пытаясь свернуться в эмбрион и ни о чём не думать. По телу пробежалось что-то испуганное, но всего на секунду. Олега не нужно было просить дважды, обе его руки бережно приподняли Серёжу повыше, ткнув острым носом точно себе в ключицу. Обнял крепко, прогревая и создавая эффект присутствия. Торопливое дыхание эхом отпечатывалось на шее, а сам Разумовский вжался в Олега так крепко, словно и сейчас боялся фантомной атаки из прошлого. Словно пытался спрятаться в нём, искал защиты, которую не позволял себе попросить. Он вообще нечасто просил о помощи. Пугающе нечасто. Мысль об этом намертво пригвоздила к полу, пробивая холодом. — А потом началось, дня через два. Я тогда в другом месте жил, на Ваське. Обычная квартира, соседи, всё вот это. Сначала в почтовый ящик стали подбрасывать всякое — ну, знаешь, бумажки с угрозами, стреляные гильзы, как-то раз под дверь мне венок притащили кладбищенский. Потом были надписи в парадке. Клей в замочной скважине. Звонки, дышащие в трубке по триста раз в день. Ну, вот это вот всё, по-нашему. Потом мне прострелили окно, пуля пролетела под потолком. Потом соседку мою, студентку, приняли за мою девушку и затолкали в машину. По городу возили почти два часа, пугали, лапали, а потом выкинули где-то. Она потом так плакала. — он говорил монотонно и спокойно, перебирая это в голове как историю болезни, как техническую карточку, только лишь иногда вздрагивая в руках Олега, будто ошпаренный, — Потом машину мою первую взорвали. Маленькую такую, японку. Взрывное устройство подложили. А когда в полицию пришёл, рассказать, мне дали отмашку, что выследят — а потом и бросили меня одного. — Излишне говорить, что это сделало с твоими нервами. Они и без того были не самыми прочными, если учитывать твою занятость. И без них замахался. А тут и ночью спокойно не поспишь, выходит так. То пуля, то камень. Серёжа-Серёжа, угораздило же, — даже и слова как-то с трудом подбирались от клёкота в горле. Что-то внутри уже прочно решило разыскать всех, кто причастен, и всех до единого если не посадить, то отдубасить и запугать так, чтобы за всё ответили. Ишь ты. Кошмарить юного программиста, который только и хочет, что добра для своей родины, хотя давно мог бы свалить куда-то, да жить припеваючи? Только для того, чтобы замарать его идею своими гнилыми руками? Голова закипала, но внешне Олег оставался титанически спокойным. Серёже сейчас не нужна его злость. Ему нужен собеседник. — В один момент я сдался. У меня совсем не оставалось сил. Они как-то узнали, что я дорожу «Радугой» и послали туда кого-то, кто всё полил бензином и угрожал сирот сжечь. И потом на один из звонков я попросил договориться о встрече на нейтральной территории. Сказал, что принесу их курьеру всё, что нужно, весь пакет акций. Мне сказали прийти на парковку под бизнес-центром на КАДе. Я сперва никого не увидел, а потом ко мне подошёл со спины мужик. Напал и начал душить меня, так, знаешь, довольно умело. Обеими руками. Я очень быстро сознание потерял, думал, что так всё и кончится. — на минуту повисла пауза. Кажется, Серёже становилось всё труднее говорить так же ровно и чётко, как прежде. Казалось, что несмотря на кошмарные, без шуток режущие ножом воспоминания он практически засыпал в чужих руках, порой импульсно вздрагивая. Цеплялся за пальцы Олега, не позволяя оторваться от себя ни краешком. Бормотал и бормотал, повторяя некоторые слова по два раза. Терял нить мысли, порой замолкая и с трудом налаживая провода в голове. Серый скрипучий голос снова туманом пополз по офису, не без труда продолжая рассказ, — А потом проснулся. Как сейчас помню — холодно, спина болит. Рядом валяется пакет с бумагами, курьера их нет нигде. А надо мной менты, стоят и смотрят, кто-то по щеке хлопает. Они сказали, что видели, как кто-то быстро-быстро с парковки убежал, зашли и нашли меня. Кажется, они его спугнули, и бумаги он не забрал. Поехал домой, а потом узнал, что курьера этого в лесу поблизости нашли. Мёртвым. Недалеко от этого центра. — Да свои поди и убили. Хотя бы за то, что облажался, дело своё не сделал. А потом звери растащили то, что осталось. И что потом, они перестали тебя донимать? — Почти сразу снова стали звонить. Говорить, что ещё одна такая выходка, и не ходить мне по земле больше. Переназначили встречу. Они приехали ко мне домой, помню, что даже выпили сколько-то. Они, знаешь, до последнего делали вид, что одолжение мне делают. Избавляют меня от груза, который я не потяну, а им, взрослым дядькам, виднее. Смеялись много, а тот, что лысый, любил меня приобнять за плечо, и говорить, как же мне с ними такими повезло. Что вот кто угодно уже голову бы мне отрезал, а вот они, благодетели, понимаешь, ещё дают мне шанс на долгую…счастливую жизнь. Каждому из нас, каждому из нас… «Бредить уже начинаешь. Летова покойного вспомнил зачем-то. Даже рукам моим не сопротивляешься. Давай, лисёныш, давай, в кровать. Где-то тут у тебя плед рядом лежал. Ничего. Скоро вырубишься, проспишься, станет полегче. Знаешь, может и неправильно так думать, но может то, что с тобой случилась истерика, к лучшему. Когда бы ты ещё решился мне рассказать?» Перенесённый чужими руками, Серёжа покорно принял участь оказаться на своём диване, что также служил и кроватью, спрятаться под тёплым пледом, и, казалось, даже этого всего и не заметить. Он совсем перестал сопротивляться, соприкасаться с реальностью, даже в Олега уже почти не вцеплялся, позволяя тому сидеть на полу, рядом с его изголовьем, да гладить себя по руке. Мутнеющие от медленного воздействия лекарства глаза постепенно наполнялись сном, готовясь понемногу отправить своего владельца бороздить пространство подсознания. — Они напоили меня сильно, хотели заставить что-то подписать. А я возьми да снова отключись, представляешь? Вот точно также, вроде и не терял сознания, а вроде и не помню, что случилось. Очнулся в своей гостиной, весь облитый бухлом, вокруг всё разлито, разбросано, а их самих и нет вовсе. Как сквозь землю. Бумаги мои на месте, а договор не подписанный. Потом оказалось, что они с меня пьяного хотели всё содрать. Не знаю, что в ту ночь случилось, но больше эти люди в моей жизни не появлялись. Ни звонков, ни угроз, ни всего такого. Исчезли. — слабая улыбка на лице Серёжи выглядела болезненно, он кое-как протёр глаза в попытке спастись от сонливости, и прищурился, заглянув Олегу в лицо, — А потом в гору пошло. Я тут всё построил. Релизнул Vmeste на уровне страны. Заявил о себе. Я теперь всех могу защитить, знаешь? И больше таких провалов, наверное, и не было. Только по мелочи, иногда, если слишком нервничал. — Ну ты феномен у меня, а, Серый. — по-доброму усмехнулся Олег, едва ли умея внутри переварить полученную информацию. Перемешанными и так спокойно поданными воспоминаниями она не соглашалась укладываться, смешиваясь со злостью и кошмарной, почти что детской обидой. Почему Олега не оказалось рядом? Почему он не знал, почему не мог защитить? Что может сделать для него сейчас, когда всё далеко позади, и помогать уже поздно? Чем поддержать, как обезопасить, ещё и при этом не нарушив границы, которые Серёжа так долго строил? Как, чем, каким инструментом? Вопрос множились, но Олег приложил все усилия, чтобы ни один из них не отразился на его лице. Серому ни к чему волноваться, — И до сих пор не знаешь, почему так? — Нервы расшатались. Сильно. Я много раз испытывал такое, как сегодня. Я научился таблетки доставать, в «Рыбе». Не сердись только. Они и назначаемые препараты продают. И к врачу не пойду. Не хочу связываться. Не проси. — в глазах, и без того усталых и сонных, ненадолго промелькнула обречённость, — Пробелы вернулись после того, как Лиза Макарова умерла. Я и до того переживал, что все эти уроды с людьми делают, но тут почему-то всё сорвалось. Опять. Наверное, я и про это забуду, когда посплю. Ты меня прости, если что, Олег. Не хотел тебя загружать. Правда, не хотел. Это неважно. Это забудется завтра, понимаешь? У нас нет на это времени. Я не хочу об этом. Давай лучше про тебя, хорошо? Давай про Голландию? «Боже. И даже сейчас, даже выложив мне всё на блюдце, даже расковыряв всю свою голову, ты винишь себя в том, что загрузил? Господи, я же сам тебя попросил рассказать. Бедное ты создание, а. И то правда, нервы у тебя ни к чёрту. Тебе нужен полный покой. Нужно проспаться и уравновеситься, вернуться назад. Даже если и забудешь — будет легче. Верь мне. Так будет» — Серый, а ну-ка цыц. Чтобы я больше не слышал про загрузить и про то, что неважно. Всё, что касается тебя, важно. Мне всегда важно, слышишь? — Олег хотел бы сделать всё, чтобы эти слова навсегда отпечатались в сознании рыжего существа напротив. Чтобы он никогда не забывал то, насколько любим и важен. Чтобы больше никогда не отмахивался от своих проблем. Чтобы всегда имел точку опоры, место, куда можно опереться без страха упасть в бездну безвозвратно. Прохладные щёки скользнули Олегу в ладони, он вглядывался в мутнеющие синие глаза и не видел ничего, кроме слепой, почти детской благодарности. Как едва ли прозревший котёнок смотрит на свою маму-кошку, так и Серёжа сейчас смотрел на него, силясь что-нибудь ответить. Олег прильнул поближе, мягко коснулся его сухих, обгрызенных губ своими. Неглубоко, нежно и спокойно, чтобы не спугнуть наваливающийся сон. Поцелуй отозвался теплом, тенью сладости и слабой улыбки на чужом лице, — Ты, ты всегда мне важен. Всё, что с тобой происходит. Всё, что у тебя в голове и всё, что ты чувствуешь. Что за ерунда такая, «нет времени»? На тебя у меня всегда, всегда есть время. Тебе многое пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, и я тебя больше никогда не брошу. Я хочу остаться с тобой, Серёж. Слышишь? Я тебя не оставлю. Венера смотрела на них спокойно и очарованно, будто бы весь мир затаился в немом желании убаюкать Серёжу и не дать ему снова задуматься о плохом. Тонкие пальцы постепенно ослабили хватку окончательно, а рыжая голова совсем уже тонула в диванной подушке. Он хотел бы отблагодарить, сказать что-то осмысленное, что-то чёткое, да только мысли спутывались так, что даже Олег чувствовал. Осторожные поцелуи отпечатывались на лбу, висках и скулах Серёжи, один за другим, будто оставляя отметины из тепла. Будь воля Олега, он сейчас отдал бы всё хорошее, что пряталось в нём самом, лишь бы этой пораненой душе стало получше. Всё это время, со всеми невзгодами, наперекор всем — один, без никого. Так со времён детского дома и оставшийся сам по себе до сих пор. Каково же ему там, внутри? Сколько раз подавленный ужас и отчаяние вот так вырывались наружу, заставляя терять контроль? Олег не знал. Знал только, что сделает всё, чтобы больше так не было. Теперь их двое, теперь они вместе. Не бояться. — Олеж? — еле слышно спросила рыжая голова, пряча нос под пледом, будто маленький ребёнок, противостоящий сну, — А как называется тот парк в Голландии, где тюльпаны? Ты говорил. — Кёкенхоф. — название сорвалось с губ Олега с едва приметным акцентом. Он легко менял языки, будто перчатки, но сейчас даже подрастерялся. От быстрой догадки на лице вылезла усталая, но совершенно тёплая улыбка, — А что ты, родной. Хочешь туда? — Отвези меня туда как-нибудь, хорошо? Я фотки видел. Очень туда хотел бы. Давай поедем, когда всё наладится? Пожалуйста, Олеж? — хриплые, медленные вопросы растягивались сонным мёдом, окутывая Серёжу тенетами навалившегося сна. Ещё пара минут — и всё, отключится, как маленький, под воздействием транков. Удивительно, что он вообще столько проговорил, подумалось тогда. В ответ Олег лишь снова мягко коснулся губами чужого лба, уже совсем не такого мокрого и холодного, и утвердительно кивнул, бессловесно давая обещание. Обязательно. — Обещаю. Вот увидишь, отвезу тебя. У тебя глаза разбегутся, как там красиво в нужный сезон. И кроме тюльпанов там ещё куча всего разного. Гиацинты, орхидеи, лилии. Тебе понравится. «А вот и отвезу. Веришь, нет? Знаю, что веришь. Там очень много всего красивого. Познакомлю тебя с родителями, столько всего покажу, как приедем. Ты ведь, наверное, и времени не имел никуда смотаться. Сирота ты моя, сирота. Ну ничего. Уверен, ты всем там понравишься. Мы с тобой всё посмотрим, я тебе все места покажу, а потом покажу тебя друзьям, и мы обойдём вместе все бары в этом долбаном Амстердаме. Напьёмся до чёртиков, будем все вместе буянить, а потом я тебя на руках домой понесу, а? А может и ты меня. Только ещё немного подождать, Серёж. Я тебя выдерну отсюда. Вот, уже куда лучше. Уже совсем хорошо дышишь» — Да твою мать, loop naar de hel! Как гром среди ясного неба посреди тишины, силком вырвав из Олега шипящее ругательство из разряда простейшего «катитесь к чёрту», установившуюся атмосферу в комнате разорвала телефонная трель. Смартфон, совершенно забытый на рабочем столе Серёжи, что сейчас совершенно никакими огнями гореть не желал, беспомощно пищал о каком-то неизвестном номере. Холодное устройство скользнуло в руку, и, стоило только Олегу взять трубку, уже настроившись на скандал о том, насколько же ему сейчас некогда, как по ту сторону заговорил знакомый голос, изрядно попорченный куревом и громкими криками со сцены. — Эй, Сердцеед. Как ваше ничего? А, похер, слушай внимательно. Будь так любезен, прям вот щас бери нашу замечательную книгу особенных людей, одевайся и тащи её нам. Пора бы и вернуть законный инвентарь. — Мотор звучал не особо похоже на себя, а где-то на фоне гудели, судя по всему, ночные петербургские улицы. Кажется, кто-то рекламировал корабельные туры в такую погоду. Вот же ржавые руки, тогда подумалось, всё нипочём, — Мы на Аничковом мосту. Топай. — У меня нет времени «прям вот щас» брать и срываться к вам, как бы ни… Разговор оборвался, даже не позволив закончить предложение. Без сомнения, и без того весьма терпеливые сбытчики ждали назад свою роскошную книгу имён. Вообще-то, вдруг подумалось Олегу, предельно беспечно просто брать и отдавать её случайному человеку, пускай даже и известному. Быть может, любая попытка её скопировать или как-то воспользоваться будет замечена, или они просто утратили смысл своим действиям? Как бы то ни было, Олег меньше всего собирался сейчас брать в руки это чудовищное воплощение семи смертных грехов в яркой обложке и куда-то тащиться, когда фактически на руках засыпает Серёжа, нуждающийся в поддержке. И, будто по заказу, в ответ на короткую болтовню, комок под пледом зашевелился, непослушно выныривая из-под него. Очухался. Не разлепил глаза, но, кажется, хотел что-то ещё сказать. Собирал слова для чего-то срочного, будто боялся утратить мысль. Потерять среди сладко плывущих слов и сонных видений. — Олег? Это ребята из «Рыбы» звонили? — и, будто предугадав ответ, смешно разулыбался сквозь лохматые рыжие пряди, сползшие на лицо в хаотическом порядке, — Узнаю эту без-апел-ля-цион-ность. Мотор всегда так. Просто ставит тебя перед фактом. — Да ну их нахер, знаешь. Не хочу я никуда от тебя уходить. Делать нечего, как бросать тебя ради этой дебильной книжки. Завтра верну, если так надо, ещё и на Аничков мост, — Олег отмахнулся скорее сам от себя, чем от своих недавних собеседников, пряча телефон в карман. А Серёжа, тщательно стараясь перебороть тяжёлый сон, мягко погладил задремавшего рядом Соболя по холке и замурлыкал, совсем успокоившись как будто. — Лучше сходи, как они говорят. Не надо ссориться. Я отсюда никуда не денусь. Сейчас вот отключу звук и буду спать, спать, спать. — протёр глаза, будто заспанный ребёнок, и указал вдруг на дверь, ведущую на выход с этажа. Туда, где на опрятной чёрной вешалке болталось его изумрудное пальто, — Олеж, я забыл кое-что. Достань пожалуйста. В пальто, во внутреннем кармане. Под пальцами, скрывшимися в темноте глубоко кармана, промелькнули какие-то ключи, бальзам для губ, фантик от ириски, пластиковая карточка в маленьком чехле, батарейки в мешочке и, наконец-то, то, что нужно было. Небольшой, но очень плотный листок прямоугольной формы, ламинированный, глянцевый и приятный на ощупь, вынырнул из кармана, оказываясь у Олега в руках. Неспешным шагом пройдясь по офису, вчитываясь в синем ночном свете в строки, местами выделенные изящным золотом, и даже не подумав о том, чтобы включить свет, Волков-Камаев прочёл вслух строки, выведенные изящным высоким почерком, разнеся по комнате напыщенные помпезные слова. — «Г-н Сергей Разумовский. Имею честь пригласить Вас принять участие в торжественном открытии новой жемчужины Санкт-Петербурга, ресторана «Золотой дракон». Открытие состоится такого-то октября по указанному адресу, ровно в 19.00. С наилучшими пожеланиями, администрация г-на Альберта Бехтиева». Ишь ты, какая шишка. Это не та падаль, которая историческое здание снесла, чтобы там казино построить? Они ведь здесь запрещены, кажется, с 2009-го. — Угу. Он самый. Знал же, что позовёт, что не отверчусь. Надо будет пойти и торгануть лицом, так принято. Боже. Будто на похороны исторического облика города зовут. — забухтел Серёжа, то ли прячась от этого приглашения, гадко блестящего под звёздным светом, то ли снова начиная засыпать, — Олеж. Я не могу. Я не хочу идти туда один. «Ба, а это не из тех ли мероприятий, где совершенно все врут, бухают и льстят бесконечно? Боже, тебе там придётся непросто. Это ведь и правда что на похороны прийти, особенно тебе, Серый. Тебе же это всё очень важно, важнее, чем большинству. Общаться, веселиться, бухать, как будто ничего не происходит, да ещё и льстиво им улыбаться, чтобы не поссориться. Ещё неизвестно, что там за хозяин-барин. Мало ли совсем скотина. Ну уж нет, одного не пущу» — А ты один и не пойдёшь. Думаешь, я тебя там одного брошу на растерзание этим чертям из высшего общества? Как же, разогнались. — уж что-что, но уж наглости на то, чтобы чего-нибудь просто попросить, Олегу всегда хватало. И уж точно он знал, за какие нитки следует дёрнуть, чтобы владелец новенького казино вдруг вспенился и сообразил, кто идёт на его дерьмовую вечеринку. К сожалению, это необходимо, к таким походам нужно просто привыкнуть и учиться расслабляться на них. И если Олег давно наверстался в подобных делах, то Серёже, и без того измученному, точно требовалась помощь, — Вместе туда двинем. — У тебя же нет приглашения, смешной такой. — хихикнул слабо Серёжа в кулак, сверкая блестящими глазами из-под прикрытых век. Плед снова окутал его тёплым фоном, позволяя наконец-то расслабиться и заулыбаться, чувствуя поддержку, — Как ты туда влезешь? — А чего, думаешь, не достану? Он вокруг меня, если хочешь, ещё попрыгает. А сейчас ты лучше всё-таки поспи, хватит тебе уже вертеться. Соболь вон уже не знает, что с тобой делать. — Хорошо, хорошо. Только ты тут со мной не сиди, ладно? Отнеси им их эту книжку. Тебе всё равно тут будет скучно. Не надо со мной сидеть, хорошо? Соболь присмотрит. Сходи. — и только лишь получив в ответ утвердительный кивок, Серёжа мурлыкнул, окончательно спрятавшись под пледом и свернувшись в позу почти что эмбриона, — Марго, отключи звук на телефоне? — Хорошо, отключаю! Спокойной ночи, Сергей! — раздался пустой ответ из-под потолка. Дверцы лифта сомкнулись за Олегом, позволив наконец погрузиться в свои мысли. Серёжа вырубился почти сразу, улетев бороздить море своей головы. Теперь проспит долго, если его ничто не растолкает. Пустой холл стеклянно молчал, а сине-оранжевый город раскрыл свои мокрые объятия, окатив мелкой моросью и шумным человекопотоком. Ноги обеспокоенно понесли Олега в сторону метро. Впереди была долгая ночь.