Злой человек

Как бы Олег ни сторонился этих мыслей — от пребывания в свои юные годы в мидделбургском особняке были и свои небольшие плюсы. Одним из таких, что всплыл в самый нужный момент, обжигая разум до румяной корочки, было оцепенение. Не внешнее, конечности двигались как им положено, мягко и спокойно, а психическое. Совершенно любой ужас, паника, тревога и простой страх за жизнь отступали перед необходимостью мыслить холодно и конструктивно. Такое с людьми вроде него, кажется, часто случается, и думать тут не о чем. Вот и теперь, сжав накрепко бьющееся сердце холодной ладонью, он заставил панический клёкот внутри заткнуться и как можно более трезво оценить обстановку — насколько она, конечно, была открыта с обзорной точки балкона дрянного казино. А вид был не самый приятный. Их было много. Даже слишком много. Пусть они и не догадались оцепить здание со всех сторон, видимо, действуя без особенно продуманной тактики, но почти у всех из них что-нибудь неприятное, да мелькало в руках. Пожалуй, только балкону Олега и повезло остаться пока нетронутым — ещё бы, за ним не было пожарных выходов, лишь смотровая, где осталась беспомощная девочка. Толпу гостей оттеснили быстро, заставив собраться в кучку из каждого угла, выцарапав всех, никого не забыв. Что стало с работниками кухни, откуда тоже вылетела часть кровавой толпы? Кто знает. Расписные белые клювы, расписанные на всякий кроваво-злобный манер, так и пестрили друг за дружкой, наслаждаясь под масками ужасом золотой толпы этажом ниже. Лысой головы самодержца видно нигде не было — из знакомых только Гром, блестящая журналистка, чьё имя он позабыл, седеющая Апелинская и, конечно же, Серёжа. Его рыжина покорно терялась в блеске золота, и взгляду выделить его макушку получалось с трудом. Лестницы всего три, одна из них — основная, полностью занятая вторженцами. Зал большой, но тесный, если начнётся пальба, то рикошетов не избежать. Впрочем, из оружия у извергов разве что всякий самопал, да арматуры из гаражей — вряд ли там кто-то серьёзный, так, мелочёвка. Но мелочёвка серьёзно настроенная и явно без намёка на развитость, а значит, непредсказуемая. Нырнув пальцами под белоснежный пиджак — боже, и зачем только выпендривался, в белое нарядился, теперь ведь идеальная мишень! — нащупал заветную пушку. На счастье, Бехтиев недооценил своих гостей достаточно, чтобы любое личное оружие на входе не забирали. Издевательские ноты «Всё будет хорошо» послушно притихли под разбитой консолью и тут же сменились угрожающей, кошмарной, пороховой тишиной. Внимание к себе снова приковал Сполох — да, прогноз оправдался, он, вероятно, после похорон Исаевой, сумел отделаться только штрафом за порчу могил. Или, быть может, и вовсе не поймали его. Как бы то ни было, а вернулся он бодрым, от всей своей угольной души желая реванша. Олег склонился вниз незаметно, срастаясь с блестящими перилами, и внимательно врос взглядом в мерзавца, прячущего под банданой свою хищную, полубезумную морду. Наверняка под ней скалился. — Пока мы пытаемся выжить на наши нищенские зарплаты, вы тут неплохо устроились! — переминаясь в нетерпении с ноги на ногу, громко заговорил Сполох, как только хрустящая тишина установилась окончательно. Торжествующий, горящий взгляд медленно плыл по толпе, такой сейчас одинаково испуганной, что и неважно, кто перед ним. Гости, музыканты, повара, хорошие, плохие, перемешанные, да неважно — важно было то, что все они сейчас были в одинаковом животном ужасе. В глазах Сполоха даже отсюда мелькала улыбка, а руками он размахивал, как заправский артист погорелого театра. Гримасничал, — Жрёте и пляшете! Но настало время платить по счетам, а? Что вы на это скажете, братцы? Как насчёт вытрясти эту свинью-копилку? Последователи взвыли. Подняли арматуры, кулаки и кастеты в воздух, настраиваясь на волну их нахрен поехавшего главаря. Мыслей не было, продуктивных идей — тоже. Надеялся только, что Майя и правда вызвала ментов, а самому вытащить бы оттуда как-нибудь Серёжу, да валить отсюда к чёртовой матери, пока эти самые менты не прибегут делать свою работу. Издали было хорошо видно, как затаился в размышлении Игорь Гром: думает. Мысль бежит напряжённо, прорабатывает пути, как будет лучше. Да только не управится он здесь, когда столько заложников. Впрочем, точно отсюда, если спуститься через верхнюю кухню, а по пути выключить пару человек втихомолку, то выйдет дотянуться до Серёжи. Вот только отвлечь бы чем мерзавцев, чтобы убили тишину, повисшую в зале намертво и надрезанную голосом Сполоха. Голова принялась было в спешке прорабатывать план, да только почти тут же знакомый испуганный тон, ворвавшийся в неё осколками, сбил нахрен совершенно любые попытки что-то придумать. — Стойте! — и ровно насколько Олег надеялся, что ему просто слышится, и этот голос принадлежит на деле кому угодно, кроме как его единственной здесь цели для спасения, настолько реальность окунула его лицом в золотую грязь, — Извините! Подождите, пожалуйста! «Какого? Нет, нет, какого хрена, ты что, сдурел, Серый? Ты что, ещё пьяный? Так нельзя! Остановись, блять, не вздумай, не смей! Они же невменяемые, с ними не договориться, они сраные животные, ищут крови, а не твоих слов! Не вздумай! Куда руки поднял, ай, чёрт! Как я тебя оттуда вытащу, если ты ему под руку лезешь, твою ж, Серый!» Серёжа и правда поднял обе руки и выкарабкался едва-едва из толпы в первый ряд. Даже не начав ещё говорить, одним только лицом он прояснил любые свои намерения. Пытается договориться. Спасти положение малой кровью, чем получится, да только едва ли он точно представлял, с кем имеет дело. Сполох и его дрянная банда — не люди. Даже не животные, это, признаться, было очень сгоряча. Пожалуй, слово «выродки» подошло бы лучше всего. Они не понимают слов, не внемлют голосу разума, а собственной совестью давно водку закусили. Это не те, что трепетно смотрят трансляции Доктора каждый страшный раз, нет. Это те, кто нашёл в его проповедях и хриплых речах повод достать ножи. Надев маску, получить карт-бланш на ублюдское поведение всюду, куда бы ни пошёл. Таких, должно быть, и сам Чумной Доктор презирает, хотя сейчас, признаться, вот вообще не до него было. Серёжа сам, добровольно показался из толпы, заглядывая в глаза дикарям без тени жалости, словно силясь разыскать в них хоть что-нибудь человеческое. Сполох дал отмашку — говори. — Я понимаю, я правда понимаю, почему вы пришли. Честное слово, понимаю, но насилие ведь не выход, да? Просто скажите, чего вы хотите. Может, денег? Вы их получите. Может, что-то ещё? Никаких проблем, только, прошу, оставьте насилие. Это ничего не решит. — говорил он, пусть и сбивчиво, но довольно уверенно, как если бы совсем не опасался за себя, только за остальных людей. Ноги в белых кроссовках медленно продвигали Серёжу всё дальше и дальше по лестнице, и вместе с этим всё тщательнее и тщательнее Олег целился из верного P226 ровно так, чтобы в случае чего не убить, но заметно ранить потенциального обидчика. Он не может остановить Серёжу отсюда — так хоть защитить попробует. Сполох смотрел со смесью удивления и какого-то удивительного для его вида снобизма. Отсюда было хорошо видно, как Серый протянул руку, полностью открываясь то ли для диалога, то ли для удара под дых. И истрепанный разум Олега склонялся ко второму, — Давайте поговорим. Меня зовут Сергей. Сергей Разумовский. — А-а! — театрально развёл тот руками, нарочито игнорируя любые жесты в свой адрес. Усмехнулся где-то там, под жёсткой банданой, прицокнул деланно, да обернулся к своим, что сзади него крутились, будто безликие болванчики, — Сам Сергей Разумовский! Повезло нам, мужики, а? «Странно двигается. Напряжённый, отсюда вижу, но безоружный. Повезло быть недалеко. Икры напряглись, перестраивается, точно готовит удар. Нет. Нельзя. Не смей, собака. Рукой, ногой? Ногой, вижу, секунда в секунду. А вот хер тебе прямо в глотку, получи!» Выстрел пронзил хрустальное затишье перед кошмарной кровавой бурей. Ворвался в воздух лихим запахом пороха, вырвался из ниоткуда свистом пули, и с хлёстким, вкусным, мясным звуком врезалась в гнилую плоть Сполоха, прорвав кожаную куртку с рисунками, плечо и всю возможную спесь. Он взвыл, стиснув зубы, и пошатнулся, не сумев осуществить задуманный подлый удар исподтишка. Чёрт знает, что бы было, огреби Серый прямо сейчас ногой, находясь на лестнице — может, и шею сломал бы по несчастью. Важно было не это, важно было другое: пистолет не был оснащён глушителем ни в какой форме, а потому звук, оглушивший ненадолго весь зал, тут же позволил обнаружить свой источник в белом костюме. Все взгляды, как Последователей, так и испуганных гостей, обратились в один момент к Олегу, а ярче всех среди них мелькали глаза Серёжи — полные страха, смятения и какого-то совершенного непонимания. Будто всё это ему снится. Будто он силится найти логику. Обжигающий взгляд Сполоха, ведя счёт на секунды, грозился прожечь ненавистного Олега насквозь, а хозяин его, кривясь от боли, вынырнул из банданы, и, отплёвываясь мутной слюной, прорычал громко. — Взять его! Принести мне его блядскую башку! И тут понеслось. Сорвалось с петель всё и сразу, надорвав к чертям эфемерный намёк на мирную развязку. Впрочем, Олег себя не обманывал — такого не случилось бы никогда, как бы Сполох ни оттягивал сладкий момент. Он явился сюда за жертвами, и он бы их получил, вопрос только, как скоро. Вспыхнуло всё мгновенно, спустив с натянутых цепей совершенно всех его собак. Всё смешалось в непокорной воронке: крики, испуг, паника, нервы, натянутые от пола до потолка, торопливые шаги бегства, хлёсткие удары кого попало и кем попало. Золотая и грязно-чёрная части вечеринки слились в ядерный коктейль, кто-то кричал, кто-то визжал, кто-то бежал, а кто-то прятался. Олег успел рассмотреть самодержца, что пробирался к пожарному выходу — и, похоже, что там и правда никого не было. Это путь отступления. Надо только прорваться к Серёже. Вон он, близко, на другом балконе. Поднимается, ищет, куда себя деть. Последователей было много, а набрасывались они группами, зная, что по одному могут только хрупких эскортниц пугать. Олег дрался, словно желал этого годы напролёт — в живот, в пах, по ногам, по подбородку, выкрутить руки, огреть арматурой, вырванной из них, наплевав на любую жестокость. Эти люди стали врагами в тот момент, когда переступили порог казино, вспоров живот бедолаге из охраны. А раз так — то пусть получают по заслугам. Пусть кости хрустят, пусть стоны рвутся из глоток, когда наступаешь ногами на грудь. Пусть они ревут от злости и бессилия, лишаясь своих драгоценных масок. Олег дрался технично и быстро, не разбазаривая драгоценное время на нелюдей, решивших поднять на ножи кого-то другого просто так, потому что могли. Даже на Сполоха, унизительно раненого, тратить время не хотелось — кто знает, может, хоть теперь его арестуют? Пусть и сладко было по-своему вновь почесать кулаки об отребье, решившее примазать свою животную жестокость к Чумному Доктору, но терять время было нельзя. Удар за ударом расчищали путь по лестнице, устилая понемногу её теми, кто пожелал выслужиться перед командиром и принести таки голову чужеземца на блюдечке Сполоху. Олег спустился вниз, в зал, торопливо метая взгляды повсюду и выхватывая куски картинки. Апелинская, скрывшаяся за барной стойкой. Назойливая журналистка, отбрыкивающаяся от кого-то на другой лестнице, пытаясь скрыться наверху. Воздух стал отвратительно плотным, наполнившись смесью множества дыханий, битого алкоголя и паники. Взгляд второпях искал Серёжу: удар здесь, удар там, хруст, челюсть, зубы, нос. Кто-то стонет под кулаками, кто-то отборным матерным клянёт «богатых выродков», а кто-то, вопреки здравому смыслу, всё силится принести голову Олега в руки раненого, осатанелого от злобы Сполоха. Напрасно. Надо признаться, драка с бритоголовыми в зале Бустера свои плоды принесла — руки вспомнили, как вообще нужно драться без правил. И было это, признаться, чертовски приятно. Олег уже и позабыл, насколько. Ломай, что хочешь, выкручивай, что хочешь, тяни из поверженных чудиков вопли столько, сколько потребуется твоему внутреннему садисту. Усмехалось внутри, сливаясь с задавленным криком Последователя под его ногой — а ведь прав был их названый лидер, прав был Чумной Доктор. Местами, когда дело доходит до таких простых вещей, не так уж многим они отличаются. Что-то хрустнуло, смешавшись с мучительным криком от сломанной руки, а мир сделался вдруг омерзительно чётким, каждый звук, каждый лёгкий свист, каждый поганый смешок был слишком хорошо слышен. Движения были слишком резкие, люди перед глазами превращались в слепые пятна, а в центре всего этого кошмара был отчётливо виден один человек — Игорь Гром. Этого человека Олег не любил. Больше того, кажется, это было взаимно. С такими, как он, у Олега никогда не складывалось, дело было вовсе не в его несостоятельных подозрениях. Но именно сегодня, в этот уродский день, впервые бросилось в глаза то, как оперативно и качественно, сорвав все тормоза, он способен реагировать на любой внештат. Игорь махался, словно в последний раз. В ход шло всё, стаканы, гнутые ложки, бархатные скатерти и даже барная табуретка — а Последователи разлетались от него с таким сладким хрустом костей, что впору было сочинять песню. Наваливались гурьбой, чтобы завалить хотя бы числом, ревели безликой белоклювой массой, мешались, рычали, перемешивались. Что-то внутри непокорно его похвалило: пусть и не техничен совершенно, но явно не один раз кулаки сбивал на таких. Знает, как быть, и что делать. За версту видно дворового мальчишку, такого же, каким и сам Олег был когда-то. Надо бы перед ним извиниться, если все останутся целы. А сейчас, пока вокруг красно-золотое месиво — оставалось только помочь. Сделать первый шаг самому, раз этот упрямый баран никогда не извинится сам. А сейчас, удивительно, даже в радость. Так ощущал Олег, набросившись на груду из тел так, словно ждали только его. Такие мысли бежали по пульсирующему разуму, когда под кулаками, пальцами и изящными матовыми туфлями снова захрустели чужие тела и кости. С Игорем друзьями они никогда не станут — но этот человек был надёжен, и этого хватало с лихвой. Для того, чтобы драться спина к спине, прикрывая друг друга. Для того, чтобы протягивать руки помощи в моменты, когда второй валится с ног от адреналиновой взбучки. И для того, чтобы, когда Игорь, сорвав в остервенении маску с одного из масочников, обнаружил там обоим им знакомое лицо, оторопел — не дать ему подставиться под удар. Рваная маска скрывала под собой красного от злости, изуродованного насилием и гневом, но ужасающе счастливого Лёшу Макарова. Впрочем, похоже, что сюрпризом это стало для них всех — исказив лицо за мгновение до живой тревоги, мальчишка развернулся на носках и сбежал, как только понял, кому попался в своём новом амплуа. Вряд ли ему стало стыдно, нет, такие от своего не отступаются. Но отвечать перед ними обоими у него не хватило бы смелости. Да что там, это и порознь будет разговор не из лёгких. Месиво из тел никак не желало заканчиваться, сливаясь в огромное безобразное пятно, а наверху, прикрывая отчего-то покинувшую балкон Майю, крепко держался Серый. Прятал девочку за спиной и неотрывно, почти зачарованно смотрел на то, что творится внизу. На мгновение по венам с визгом пронеслась гордость — он смотрит, ему нравится, отсюда заметно, аж не моргает. Пересеклись взглядами, пусть и издали, пусть и совсем недолго, но мгновения в башке согласно растянулись на подольше, замедляя всё вокруг, словно под какими-то ужасными веществами. Искажённое азартом боя и строгостью лицо Грома. Летающие всюду в злобе руки и ноги. Испуганные вскрики людей и треск вылетающей входной двери — похоже, что помощь наконец-то подоспела. Чёрные вороны, силуэты группы захвата, с клювами-автоматами наружу, принялись за своё быстрое дело, а чёткой посреди этого бедлама оставалась лишь фигура Серёжи. Он оглядывается. Что-то говорит Майе. Снова приковывает взгляд к кошмарной кровавой арене в главном зале, а Олег в ответ был способен лишь устало помахать рукой — так, словно ничего и не случилось. Безликие спецназовцы брали и крутили всех, до кого умели достать, а адреналиновая вспышка кончилась так же быстро, как и началась. Олег коротко переглянулся с Громом — и отчётливо увидел в его усталой физиономии одобрение. Его никто не просил. Но получить было определённо приятно. Драка остановилась, и ноги обоих практически тут же свело усталой болью. Кажется, на сегодня хватит насилия. — Так-с, так-с, ну это просто праздник какой-то! — без Стрелкова, должно быть, и не могло обойтись столь мерзкое мероприятие. Наивно было думать, что, если приём кончился, то и общение с неприятными тебе людьми тоже канет в лету. Блестящее своими зубами чудовище обходило ряды, словно тот монстр из книжки Кинга, и очарованно, почти фанатично фотографировало каждого, кого удалось лишить маски. Разумеется, поймали не всех. Многие улизнули, и, судя по всему, мелкий Макаров тоже был в их числе. Красные от злости морды, впечатанные в крыльцо, конечно, по-своему и правда радовали своей беспомощностью и текущей на камень слюной, но не настолько, чтобы перестать думать о главном, — Это сегодня весь отдел спать не будет. И, разумеется, без камаевского сынка здесь тоже не обошлось! Божечки, это даже неприлично. Олег Павлович, мне безумно интересно, что вы изобретёте в этот раз? Неужели само собой получилось? Случайный гость в распахнутую дверь? Или, может, приглашение покажете? Ну же, отвечайте, я с вами разговариваю, Камаев. Или язык откусили? Говорите, ну! «Из главного: все важные целы. Серый в здании, Майя парит у колонны, Гром вроде бы сидел в баре. Царька не видать, может, и сгинул к херам в этой кутерьме. Слово-то какое вспомнил, кутерьма. Так недолго и обратно обрусеть. Блять, боже, чего он там от меня хочет опять, чего пищит комаром, чё надо? Никак не могу сосредоточиться. Лёшка мелкий из башки не выходит. Они уже берут его в рейды. Что же там теперь за каша в голове? Это он быстро глупостей наделает и в тюрьму для малолеток отлетит, а тогда что? Найти б засранца, да поговорить» — Евгений Борисыч, ну здрасте приехали. — прорвался вдруг вопреки всему сквозь пелену сумрачных мыслей знакомый басовитый хриплый голос. Игорь Гром походил на побитую, весьма напряжённую собаку, но Олег соврал бы, сказав, что не рад его слышать. На мрачном лице жёстким миксером взбалтывались недоверие, раздражение и почему-то вдруг настоящая мясистая тревога. Внутри что-то усмехнулось колко: «Неужели беседа со Стрелковым внушает ему большую неприязнь, чем драка с целой толпой этих птиц-говорунов?». Ответа не было, и крылся он, скорее всего, в работе Грома. Только теперь в голове сложилась мозаика, это ведь ему никак нельзя работать над делом Доктора, даже под прикрытием. Его же отстранили. Считается ли этот вояж за вмешательства в следствие? Олег не знал, — Бросьте вы, хорош уже к нему цепляться. Олег оказал помощь при задержании. Если б не он, может, и не управился бы. — На вашем месте, Игорь, я бы вообще не отсвечивал — по поводу вашего участия в этой очаровательной заварушке мы ещё успеем поговорить. В отделении. — поморщился Стрелков почти что брезгливо, словно силой удерживая на лице кошмарную улыбку. Похоже, готовился к полномасштабному сокращению. Пугающе искренне радовался, отмахнувшись от Грома, словно от надоедливого жука, почти жеманно, а сам так и норовил снова начать падальщиком кружить вокруг Олега. Про себя тот отметил, удалось-таки зацепить самолюбие в прошлый раз, вон, как егозит, словно где не надо игла застряла. Впрочем, некстати это. Совсем некстати, — Так, о чём это я? Ах да, о вас, Олег Павлович. Как на вас ни посмотрю, вы всякий раз в гуще событий! Это, так-то, уже перестаёт быть смешным. Говорите, говорите, голубчик, как же вас угораздило? И, подобравшись в моменте совсем близко, понизил вдруг тон до низкого, несвойственного себе хрипа, сверкнул глазами, будто всамделишный стервятник, и отчеканил. — Ещё бы. Курировать подельников проще, когда ты в самом центре событий. В отделение тебе дорога, щенок заграничный. Гром может защищать тебя сколько угодно, да и рыжий твой тоже, вот только от правды не уйдёшь. Садись в машину, пока не скрутили. Живо. — Я вам не говорил? Все вопросы решаются через моего юриста. — Олег потёр лоб устало, размазывая по коже отпечаток чьей-то крови, и слабо, почти снисходительно улыбнулся, — До официального ареста у вас на это нет никакого права. Мы это уже проходили, Евгений Борисович. Прекратите распускать хвост, и займитесь лучше преступниками. Мы уходим. «А вот и Серый, наконец-то вышел из здания. В руках чего-то болтается, не пойму, что. Ещё чего не хватало, его этой сранью грузить. Вот уж кого я точно хочу уберечь от общения с этим лысым зубастым шаром. Не для того спаслись из самого пекла, чтобы на кого попало распыляться. Так затрахал, сил нет никаких. Вот бы свалить отсюда, да подальше, вместе с Серым. Чёрт, он даже сейчас остаётся охеренно красивым. Костюм растрёпан, волосы в кучу, взгляд плавающий — а хорош, не могу, взгляд не отвести. Это просто нечестно. Так нельзя» — Ах вот что. — омерзительный голос Стрелкова, взлетевший вдруг обратно вверх так, словно ему всё самое ценное в крепкой хватке стиснули, вынужденно заставил вернуться в мир, а своими стеклянными глазами он уверенно устремился к нему. К вышедшему шаткой походкой из казино Серёже, осматривая его так, словно искал, за что б зацепиться, — Не хотите по-хорошему, значит? Значит, попробуем с вашим дружком. Уверен, он окажется куда сговорчивее. В конце концов, и на него при желании найдётся хорошая такая управа. Будет кому схватить за глотку. А там и вы подтянетесь, а, Олег Павлович? Садитесь в машину. По-хорошему прошу. — Эй! Эй, я чего-то не поняла! — и ответом ему, словно самый острый нож из всех возможных, проехался по перепонкам знакомый гибкий голосок. Видимо, выпарив всё, что только оставалось в её портативном яблочном устройстве для истребления всех вокруг, она наконец-то набралась сил. Очки благополучно где-то потерялись, платье порвалось сбоку, а сама Майя, взъерошенная, размазанная от испуга и какая-то карикатурно злая, выросла на пути Стрелкова так быстро, словно только этого и ждала. Вперилась в него всей своей фигуркой, вдохнула поглубже, глаза свои выкатила из орбит, и ка-ак заверещала сиреной, — Ты, лысый! Ты тут главный или кто? Вроде ты, на вид рожа важная. Вы охуели так долго ехать? Менты, бля, охренеть, защитники! Мы тут все могли сдохнуть, я могла сдохнуть, ты понимаешь или нет? Я всё папе расскажу, ты, ты вообще знаешь, кто мой папа? Да он тебя и контору твою московскую в канаву вышвырнет! Вот прям щас возьму и позвоню! Совсем страх потеряли, забыли, кого защищать! — ишь, как вцепилась в него, прямо-таки фурией налетела, глаза таращила натурально, полыхала аж вся, колко думалось Олегу, что от увиденного даже и растерялся ненадолго. Только холодное касание родных пальцев привело в чувства — Серый снова был рядом, и пока что ничего не говорил, только наблюдая за кошмарным цирком на костях. Даже не оборачиваясь, Олег точно знал, что прямо сейчас он улыбался, на подлёте раскусив нелепый, но почему-то удивительно рабочий план малышки. За своей спиной, укутанной в плед «скорой помощи», мелким движением Майя показывала своим взрослым друзьям, мол, валите отсюда, пока он не смотрит. А сама ни на мгновение не прекращала покрывать Стрелкова гнилой глазурью из угроз и брани, дожидаясь, видимо, пока тот не стерпит и попробует её оттолкнуть. Вот тогда будет где развернуться, — А чё ты сделаешь, лысый? Я тут жертва, я пострадавшая! Фамилия как твоя, говори! Я всё-всё папе передам, а он вас по судам затаскает! А как хочу, так и говорю, а чё ты мне сделаешь, я малявка! Что с лицом? Фу, кринж. Дважды повторять им двоим не требовалось, и, пока чёрное пушистое облако из рваного платья и чистой напускной злобы вилось вокруг Стрелкова, Олег и Серый смешались с толпой испуганных богатых мучеников так быстро, как только были способны. К чёрту, подумалось тогда, машину он отсюда потом отгонит, сиюминутный побег был куда дороже, чем привлекать к себе внимание примельканной тачкой. Над головами торопливо и низко плыли сизые тучи, пряча за собой рассвет, а вездесущее кровавое золото отпечатывалось, кажется, даже в их следах. Крики Майи, что только усилились в момент, когда Стрелков таки решился оттолкнуть девочку — и совершил роковую ошибку, распахнув ящик Пандоры — слышны были даже отсюда, даже сквозь подворотни, ещё тёплые следы от покрышек машин мерзавцев. Кто-то даже успел разбежаться, и, похоже, что Сполоха снова не арестовали. Либо он просто трус, драпающий в нужный момент с поля боя, либо на него действительно есть план Божий. Или не Божий. Как бы то ни было, проклятого психа в берете и след простыл, а полиция сейчас собирает, словно маслята в осеннем лесу, тех Последователей, кто слишком побит, чтобы бежать. Очень скоро вокруг стало совсем тихо, и даже редкие машины перемещались теперь куда осторожней. Удивительно, подметил вдруг Олег для себя, а ведь ночные гонщики будто бы совсем перестали появляться на Невском? Неужели повторить судьбу Гречкина опасаются, вот и не гоняют? На лице подневольно вылезла улыбка, а холодные пальцы рыжего солнечного луча по соседству никак не прекращали греться об него, словно об домашнюю кошку. У него всегда холодные руки. — Всё в порядке? Не ранен? — надо признаться, оба они сейчас казались друг другу непростительно спокойными. Для тех, кто только что пережил месиво, в котором могли оборваться жизни. И если Олег понимал, откуда растёт в его голове почти полное отсутствие паники в такие момента, то Серёжа словно вовсе отключился, нырнув с головой в состояние сладкого, тихого шока. Он и вопрос этот задал так, словно ничего-то особо и не случилось, — Спасибо, что выстрелил. Я и правда подумал, что из этого может выйти толк. Думал, вдруг малой кровью обойдёмся. — Ты мне это брось, Серый. — покачал Олег головой строго, словно всамделишно собираясь сердиться. Хотя не получалось это почти физически. Только радоваться, что всё и правда кончилось лучше, чем могло бы. Что все, за кого он здесь волновался, живы. Что Серый жив и здоров, несмотря ни на что. Что он идёт рядом, улавливая на румяном от ветра лице сиреневые прикосновения неба, что робко пыталось высунуться из-под слоя туч и оградки питерского центра, — О чём ты вообще думал? Я этих людей видел. Они вандалы и звери. С ними нельзя по-человечески. Хотя, знаешь, неважно. Важно, что всё более-менее обошлось. И что ты в порядке. — А я видел, как ты дрался, там, внизу. Вместе с майором. — ясные глазищи цвета июньских зенитных небес вдруг прищурились по-лисичьему, а сам Серёжа, словно готовясь поджать пушистый хвост и убегать с озорным хохотом, ткнул вдруг Олега под ребро шутливо, — Мне на секунду показалось, что только тогда тебе и стало по-настоящему весело. Может, ты у меня тайный маньяк-убийца? Может, не зря этот лысый к тебе прицепился? Помогите, помогите, меня схватил маньяк и куда-то ведёт! О нет, что же мне делать! Кто-о же мне поможет! — Ай, да иди ты! — сдался Олег почти сразу, расхохотавшись в ответ на эту дурную театральщину, рукава костюма засучил и, схватив лиса под оба бедра, вдруг поднял над мостовой, словно цветок в огромном горшке. Цветок этот, впрочем, тут же непокорно заревел, бросаясь междометиями и возмущениями вроде: «Поставь меня! Поставь, я тяжёлый! Не смей, поставь сейчас же!». И ничё-то он не тяжёлый, врёт всё. А вот небольшой помятый пакет из крафтового золотого картона, в которых, кажется, раздавали подарки VIP-гостям, веса изрядно прибавил. Пришлось отпустить обоих, позволив потёртым кроссовкам Серого снова соприкоснуться с землёй. Пакет был помят и заляпан кровью местами, но по какой-то причине лис совершенно не желал с ним расставаться. Окинув его взглядом, полным собственного торжества и чуть потрепав по макушке, взъерошив и без того взмыленные волосы, Олег не преминул спросить, — А там что? Что-то стянул в потасовке? Вечным девизом Серёжи в его потаённой любви к браваде, которую он, правда, обычно старательно прятал, было «лучше один раз увидеть». Он пользовался этим всю свою жизнь: и показывая маленькому Олегу тайное место у моря за детским домом, и когда впервые постригся сам, став похожим на жертву панк-культуры, и, конечно же, на своей сверкающей презентации в высокой башне. Сегодняшний день, пусть и смятый ощущением задавленного шока, исключением не стал: вооружившись по-настоящему лисьим выражением морды, Серый деловито приоткрыл пакет и с неприлично блестящими глазами извлёк оттуда в порядке очереди две бутылки золотого шампанского с ворохом блёсток, одну бутылку кальвадоса, похожего на тот, что стоит у матери в минибаре, и закончил презентацию нетронутой, целёхонькой бутылкой бразильской кашасы. И в этот момент, признаться, стало совершенно неважно, кто из них и сколько раз подверг себя сегодня опасности. Важно было то, что вечер не считается законченным до тех пор, пока они сами того не пожелают. Очарованный, пожалуй, такой расторопностью, Олег мог только аплодировать. — Браво, Серый, браво. Настоящий лис. Своего не упустишь. — домой не хотелось вот вообще ни капельки. Уже очень давно вечер перетёк в ночь, а та послушно светлела, и вовсе это не было поводом уходить. Олег отлично знал, что каждую из этих обрывочных мыслей рыжая башка напротив разделяла, и спросил почти для приличия, — И куда мы пойдём, а? — Куда подальше! — расхохотался в ответ по-хулигански Серёжа, крепко стискивая в пальцах одну из золотых бутылок, — Туда, где о казино будет напоминать только бухло! И Олега сегодня такой подход устраивал полностью. Миновало, в общем-то, всего-то часа два или, может, даже все три, не больше уж точно. Время ползло медленно, а порой ускорялось так, что всё казалось ненастоящим. Нереально, удивительно красивым и чётким рисовалось в глазах каждое здание, окрашенное растительной, сырой сладостью кашасы. Распускались от туч небеса удивительным сизым цветком, вальяжно распуская гигантские лепестки всем на удивление. Светало поздно, медленно и лениво, по крайней мере для осени, быть может, вокруг творится какое-то волшебство? Прекрасным казалось Олегу всё, пожалуй: редкие люди на улице, что при виде их колоритной пары спешили перейти дорогу, сонные исторические здания, каждое из которых будет жить долго и счастливо. Бродячие кошки, суетливо прячущиеся по подворотням и дворам-колодцам. Даже кальянная дымная музыка, что рвалась из чьей-то машины сегодня казалась по-своему очаровательной. Может быть, как подумал бы кто угодно, дело было в выпивке, а вот Олег считал иначе — любой алкоголь ничто, пока не встретится с хорошей компанией. Они дурачились. Смело, спокойно и по-честному дурачились. Вспоминали песни из юности, раскрикивая их на весь город так, что даже из окон кто-то выглядывал. Хохотали, бегали, хватая и осаливая друг друга. На свой страх и риск пешком потащились на Ваську, рассматривать квартиру и дом, где прежде Серёжа жил, пока разработкой занимался и от бандитов убегал. Дом, что характерно, не нашли — вместо него встретили разве только пышечную-круглосутку. Закусывать пышками шампанское и кашасу, стоимость которых не у всех в голове поместится, было, признаться, в диковинку. А особенно — если делать это не абы где, а в аккурат перед Биржевым мостом, который издевательски таращился на них со всей своей разведённой высоты — ага, хрен вам, а не другой берег. За спинами величественно обнималась с ветром стрелка острова, в самом низу которой они и устроили привал, а время неумолимо капало, заставив их двоих, вооружённых полупустыми бутылками всего вперемешку, застыть в прекрасном моменте предрассветного затишья. — А вон на том берегу, туда, вот прям на набережной, ресторан есть, он знаешь, как называется? Знаешь? Не угадаешь, зуб даю. — всегда, абсолютно всегда, стоило только капле алкоголя попасть в кровь Серёжи, тот становился просто удивительным болтуном. И это было великолепно, невыносимо прекрасно. Он трещал, как ворона, обо всём на свете: о выставках, об истории, о случайных фактах, какие недавно ему повстречались, об улитках с корицей, о том, сколько у кошек усов с каждой стороны лица, да о чём попросишь, на самом-то деле. Свободный и полный всего, потерявший ключи от всех внутренних шлюзов, что поневоле распахнулись и вывернули его наружу. На пустой стрелке было холодно и смешно. Здесь никто не мог их увидеть. Разве только Ростральные колонны смотрели чуть осуждающе со своей вековой высоты, — Мари Vanna! — Ага, а её лицо выдолблено в камне над входом в сортир, чтоб процесс шёл быстрее? — грубо рассмеялся Олег, глядя влюблённо, как на сперва исказившемся осуждением лице Серого вылезает непослушная улыбка. Тонкие губы сжимаются в ниточку, и лис тут же, не сдержавшись, поддаётся искрам хохота, заливаясь от души и прихлёбывая шампанское, что остаётся на губах несдержанным блеском, — Ладно, чего это я. Пожилая женщина, небось давно уже на пенсии, а нашими силами всё икает. Нет бы чего посмешнее вспомнить! — Это что, например? Как ты, балда, на Петроградке решил в Неве искупаться, потому что, видите ли, жарко было? — о да, этот день Олег помнил. Помнил, как солнце беспощадно пекло тогда, словно пытаясь сделать из города каменный пирог с мясом. Помнил, какой тёплой до отвращения оказалась вода, в которую он на слабо погрузился по шею, и помнил, каким благим матом орал испуганный Серый, перепугавшись, что единственная его родная душа напорется на что-нибудь в мутной жиже Невы, да тут же и помрёт. Конечно, он помнил. Потому-то, наверное, почти почерневшие от славных мыслей глаза вдруг так подло сфокусировались на мерном, чернильном течении реки напротив. Олег торопливо глотнул сладкой кашасы и подскочил на ноги, едва как не пошатнувшись. Серёжа похолодел в тот же миг, — Нет! Нет, идиот, не вздумай! Но Олега уже было не остановить. Плевать было, признаться, и на то, что может прятаться в этой Неве, и на запрет, и на костюм его этот дурацкий, белый. Важно же было сейчас совсем не это, важно было заставить Серого попрыгать и посердиться, а заодно и почувствовать снова это стрёмное, жирноватое тепло совершенно непригодной для купания воды. Пусть и жарко сейчас совсем не было, разве только элитный алкоголь, так странно смотрящийся в окружающей светлой сырости, горячил кровь. Один бы он, пожалуй, так не напился. С Серым всё было весело делать вместе, и это в том числе. Даже если он кричит и ругается, переживая за тебя, дурака, как будто не вы двое сегодня вышли живыми из настоящего боя в замкнутых золотых стенах. Что там с Бехтиевым? Плевать, можно даже погрубее сказать. Насрать. И на него, и на других гостей, словно и не было этого ничего. Были только они с Серым, да холодный предрассветный Питер, всё никак не способный выпустить наружу запоздалое солнце. Светает медленно и неохотно. Ещё нескоро. Олег заставил себя разве что разуться, даже в таком дурацком состоянии ненавидя, когда промокают ноги. Логики в этом искать не следовало. Широко улыбнувшись злобно-сердитому Серёже, он шагнул в воду и плюхнулся в неё так, словно мешок с трупом выбросили. Перед глазами вспышкой сверкнуло воспоминание, отозвавшееся шрамами под татуировкой, кошмарным адским огнём и речным течением. Точно. Следующей жертвой точно будет Бехтиев. Олег не знал, почему, да и наплевать было с большой высоты. Масляная холодная вода охватила его полностью, укутав в своё грязное одеяло, пронизав до косточек, но не причинив толком холода — кашаса пока что всё-таки побеждала. Вода залезла своими вездесущими руками под пиджак, брюки и рубашку, оставляя на них безобразные пятна, которые, наверное, и отстирать-то не выйдет — неспроста здесь купаться нельзя. Ходят слухи, что в заливе даже химия с лодок немецких осталась, вот настолько всё плохо. А Олег купался. Плевать, что в Неве, осенью и при полном параде — он купался и был в этот момент как никогда счастлив. — И не урчи потом, что я тебя не предупреждал. Это хрень собачья. — накинув на стремительно подмерзающего друга свой собственный пиджак, флегматично рассуждал Серёжа, рассматривая сквозь блеск шампанского такой изумительно-сизый город, — Ну, вспомнил молодость? Доволен, балда? От тебя несёт теперь, как от свалки этой на Дыбенко. Неву чистить только в будущем году будут, да и то не факт, что до этого дело дойдёт. А ты туда с головой. — Ни о ч-чём не ж-жалею! — отважно сражался Олег с подступающим холодом, — Я давно так счастлив не был. Ты представляешь, мы сегодня оба чуть не погибли, а теперь, видано л-ли, бухаем на стрелке. Я, к-кажется, всё-таки реально в рубашке р-родился. — Похоже на то. Будет обидно, если после Чумного Доктора и его свиты умрёшь от пневмонии. — съязвил Серый, не удержавшись, и, поймав на себе как-то непорядочно восхищённый взгляд Олега, тут же отвернулся, деловито сверяясь с часами под рубашкой, — Не-не, и не проси, я тебя такого целовать не буду. Всё равно, что из Невы хлебнуть. Вставай давай, мост опускается. «Не могу думать, могу только чувствовать. Что куда бы ты ни пошёл, я пойду с тобой. Смешное чувство, будто и не расставались мы никогда. Может, ради этого я и выживал. Может, ради этого меня и не убили под Мидделбургом. Ради этого я не сгорел в доме на Охте и не словил пулю от Сполоха до сих пор? А что. Звучит логично. Да чёрт, даже будь я маньяком, тебя никогда б не обидел. Идёшь, ведёшь меня за руку: рыжий, лохматый, хороший. Добрый ко мне, как и прежде. Пусть теперь ты уже и совсем новый, другой Серый — люблю я тебя не меньше. А то и больше!» Мысли не собирались в структуру, а мост под ногами прополз как будто сам собой. Шли куда-то. Говорили. Смеялись, пусть уже и вполовину не так громко. Пошатывались, оставив позади уже три бутылки — в последней плескался яблочный кальвадос, дышащий временем через горлышко. Держались друг за друга, вцеплялись, фокусировали взгляды едва ли. Всё чуть-чуть плясало, а душа по-прежнему просила шалости. Серый, кажется, снова расслабился, поняв, что жизни друга ничего не угрожает, и снова принялся наматывать на воздух мотивы «Машины времени», что всплыли в памяти не иначе как чудом. Что-то про место, где свет. Наверное, такое у каждого есть, у кого-то место, у кого-то зверь, а у кого-то человек. Голос плыл над утренней водой, а цветок небес, распускающийся над головами, постепенно светлея, обретал свой настоящий, тёплый цвет. Солнце упрямо пробивалось сквозь северные ветра, окрашивая в розовый тяжёлые облака, роняя холодные лучи на землю, на крыши и на серёжину яркую голову. Чего-то хотелось, чертовски сильно, вот только чего? Едва ли получалось понять по-настоящему. — Олеж. Смотри, что там. Кто-то катер бросил без присмотра. — вытащил вдруг Серый его из масляных рассуждений, словно аккуратный рыбак. Указывает пальцем — и правда, на ближайшей пристани болтается чей-то оставленный катер, один из тех, на которых катают туристов. Пока что завлекательно пустой и затихший, он подневольно напоминал о мечте, что грела головы им обоим в совсем детские годы. Когда они хотели стать моряками. Или, если не моряками, то морскими пиратами, тоже ничуть не хуже была мечта, — Думаешь о том же, о чём и я? Олегу не нужно было ничего говорить. Хватило бы одного взгляда, что вспыхивает общей хулиганской идеей, которую на трезвую голову они бы обернули в шутку, да отмахнулись бы. Взгляда, что вспыхнул в ярких глазах Серёжи, лукавого и острого. Взгляда, что отозвался в чёрных от счастья глазах Олега, очарованного и влюблённого, как у мальчишки. И, не сговариваясь, оба они, сменив направление, принялись неслышными шагами спускаться вниз, к сиротливому катеру, так и просящему, чтобы кто-нибудь набрал на нём скорость хорошенько. Похоже, что с ролью они наконец определились. Всё же пираты. Самые настоящие петербургские пираты.