Санитар города

      Голова безумно болела, и Гридин хотел коснуться её, но руки не шевельнулись. Он не сразу понял где он находится, но осознание разбудило его моментально. Капитан распахнул глаза. Антон Власов сидел за рулём, и черная Волга уже покойного соседа давно вывезла их за черту города, минуя все посты ГАИ. — Как себя чувствуете? — без эмоций спросил Власов, бросая на Гридина быстрый взгляд, и снова уставился на дорогу.       Гридин многое хотел сказать ему, и эта речь не включала бы в себя ни единого культурного слова, поэтому он тоже отвернулся к окну. — Мне жаль, что так всё получилось, — тихо произнес Антон, и по его голосу капитан понял, что ему действительно жаль, — Вы не должны были пострадать. Рано или поздно убийства перестали бы связывать в серию. Да, это было моей ошибкой. Я хотел быть хорошим опером, и сам по глупости связал их в единое целое. Так это были бы очередные висяки, про которые бы все забыли. Я просто… Я…       Власов на секунду опустил голову на руль, из-за чего машина вильнула, но тут же вернулась на свою полосу. Власов был хорошим водителем, и даже такие сильные чувства не могли помешать ему ехать как надо. — Расскажи мне всё, Антон, — почти по-отечески попросил Никита Юрьевич, поворачиваясь к своему бывшему коллеге, — Ты же везёшь меня убивать? Так пусть я хотя бы узнаю всё перед смертью, а ты на моем трупе поставишь точку в этом деле, и после отправишь это дело к остальным глухарям. — Убивать? — Власов даже вздрогнул от такой простой истины, и привычный простодушный парень на секунду проявился на его безэмоциональном лице, но быстро взял себя в руки, снова натягивая маску отрешённости и спокойствия, — Ну да, получается так. Я просто хочу сказать для начала, Никита Ильич, что мне действительно жаль. Я бы очень не хотел этого делать.       Гридин понимающе кивнул. Это он делал профессионально. Они все говорили ему, что не хотели так, что им жаль, что они самые лучшие. Но факт оставался фактом — они все убивали людей, и все делали это осознанно. И Власов убивал. — Всех их объединяло одно — они были ублюдками, которых не мог покарать закон, — начал рассказывать Власов, ободренный пониманием капитана, — Насильники и убийцы, домашние тираны, педофилы и просто садисты. Все они глумились над своими женами и детьми, домашними животными, старыми мамами и парализованными бабушками. Они насиловали пьяных женщин и девочек, трогали детей «где нельзя» и играли с ними в животных. Вы знаете игру в животных, Никита Ильич? Это когда животные не носят одежду!       До этого спокойный, его голос стал почти истеричным. Гридин прикрыл глаза, чтобы не видеть его обезумевшего лица. Он знал про игру в животных, и не хотел про нее слышать. В сознании тут же появился образ дочки, и Гридин замотал головой, чтобы она не имела к этому никакого отношения. — Они делали всё это, и закон никак им не препятствовал, — продолжил Антон, чуть успокоившись, — у нас же как? «нет тела — нет дела»? А пойдет ли забитая и запуганная жена докладывать на своего мужа, который «такой хороший, но просто сорвался»? Пойдет ли мать- старушка сдавать своего единственного сыночка? Или, может, собачка у дома? Или девочка, которая даже не понимает, что с ней сделали?       Гридин зажмурился ещё сильнее, и покачал головой. Он лучше всех знал, что не пойдут, что будут терпеть, пока не увезут тело в простыне, что таких домашних садистов — сотни в их городе, если не тысячи. И это была самая отвратительная часть его работы, которую он пытался игнорировать все двадцать лет: преступления против слабых. Власов рассмеялся. — Я знаю, вы не любите об этом думать, — понимающе закивал он, заботливо поправляя веревку на руках начальника, — А я вот очень люблю. Я ведь и в милицию пошел, чтобы таких защищать, чтобы справедливость наконец восторжествовала. Я хотел быть добрым дядей Степой, но, заступив на службу, оказалось, что я ничего не решаю, потому что сами жертвы не ищут защиты. В моем маленьком городе это было просто: я знал большинство жертв, или знал тех, кто их знает. Они доверялись мне по секрету, как мальчику Антошке, который вырос у них на глазах в здорового кабана. Их мужья, отцы, учителя, братья и просто знакомые невзначай падали с лестниц и ломали шеи, тонули пьяные в неглубоких лужах, просто бесследно исчезали. Я чистил свой город по мере сил, и это не осталось незамеченным. Я всегда самым первым прибывал на место несчастного случая, я всегда раскрывал все хулиганства и изнасилования, потому что мне показывали на преступников пальцем. Но моего городка мне было мало, я понимал масштабы заразы, и напросился в большой город. Тут было сложнее подстроить несчастный случай, тут никто не доверял мне. — Но как ты узнавал о преступлениях? — удивился Гридин, — Если тут тебе никто и ничего не говорил. — О, они говорили! — радостно воскликнул Власов, сворачивая с трассы на неприметную дорогу, — Они сами мне рассказывали. Я был самым понимающим и чутким собутыльником, клянущим провоцирующих девиц, непокорных жён и надоевших матерей, я был самым отзывчивым частником, подбирающим пьянь у дороги, я подслушивал разговоры женщин у магазина, на остановках, в поликлинике, я отслеживал все «неудачные падения с лестницы», все «выпила, и больше ничего не помню». Кого-то я наказывал сразу, кому-то приходилось втереться в доверие. Во всяком случае, все из них были рады заиметь такого отзывчивого друга с машиной, который никогда и никому ничего не расскажет. Меня подвела лишь моя жажда справедливости, я связал все эти дела в одно лишь потому, что сам хотел, чтобы их связали. Чтобы однажды вы поняли, что это не безобидные работяги с заводов, заслуженные учителя и примерные семьянины, я хотел, чтобы однажды вы узнали, что это самый настоящий мусор, который должен гнить и страдать, страдать и гнить. — А соседа за что убил? — Гридин пытался сделать вид, что он смирился, но сам рукой у двери незаметно пытался высвободиться. И это ему удалось, оставалось только выждать удобного момента, когда машина остановится, а Власов отвлечется. — Из-за машины? Брови Антона возмущённо взмыли вверх, такой мелочности он бы никогда себе не позволил. — Как только этот ублюдок сошел с самолёта, он тут же нажрался в каком-то баре, и зажал в углу официантку, — безуспешно пытаясь сдержать возмущение, начал объясняться Власов, — На помощь девушке пришел охранник, но старик не мог защитить девушку должным образом, и просто выпроводил дебошира на улицу. И там, за углом, он и подстерег бедняжку, пырнув в живот ножом. Теперь она никогда не сможет иметь детей. И да, милиция приняла заявление, и быстренько повесила это на какого-то местного забулдыгу, который до этого много раз оказывал девушке знаки внимания. — Понятно, — протянул Гридин, с наслаждением откидываясь на спинку, чувствуя, что его тело веревки сжимают уже не так сильно. — Значит, возомнил себя санитаром Ленинграда?       Волга остановилась не то на поляне, не то на забытом богом полигоне, и Власов, поудобней перехватив пистолет, повернулся к нему. — Да, возомнил. — спокойно согласился он, и бесцеремонно засунул руку во внутренний карман Гридина, доставая из него кошелек. — Деньги тоже заберёшь? — язвительно усмехнулся опер       Власов спокойно покачал головой, и раскрыл кошелек, показывая Никите Ильичу фотографию жены и дочки. — Хочу, чтобы вы на них последний раз взглянули, — он быстро захлопнул кошелек и бросил его на задние сидение, — Хотите, я что-нибудь им передам? Что папа их любит? Или что папа до последнего о них думал? — Хочу. — Гридин выпрямился насколько это было возможно, поворачиваясь всем телом к Власову, — Передай, что ПАПА БУДЕТ ДОМА К ЗАВТРАКУ!       С этими словами он со всей силы боднул Власова лбом в переносицу, и тут же выхватил пистолет, направляя уже на него. — Беги, гнида! — зачем-то закричал он, вместо того, чтобы просто выстрелить в лоб, — Беги, говорю!       Власов вывалился из машины, цепляясь длинными ногами за что только можно, не сразу вернув своему большому телу равновесие, и, нелепо развернувшись, побежал по полю сначала на четвереньках, а потом и на двух ногах. У Гридина ушло секунд пять, чтобы скинуть с себя веревки и выпрыгнуть из машины. Спина Власова белым пятном маячила совсем ещё рядом, и Гридин, вскинув руку, готов был выстрелить в неё, но в нем заговорили чувства не опера, но отца и мужа, сына и внука, боящегося за жизнь своих женщин, и за секунду до выстрела он отвёл руку на половину градуса в бок, и пуля, колыхнув куст борщевика, даже не задела Водилу. ***       Байку про похитителя он придумал уже у дверей начальства. Сказал, что его, отправившегося кое-что проверить, оглушил и увез неизвестный. Сказал, что Водила говорил ему всю дорогу о своих преступлениях, сказал, что Водила больше в этом городе не появится. И, да, похитителя он не знает, и, да, ехал с мешком на лице, и сдернуть его смог лишь когда виднелась спина в отдалении. Почему не стрелял? Стрелял, но промазал. Да, Волга на стоянке — та самая, и, да, кроме его отпечатков там больше ничего нет.       Получив нехилый выговор за самодеятельность, и поудивлявшись для приличия внезапному возвращению Антона Власова в свой родной городок, Гридин курил под козырьком родного отделения, прокручивая в голове события минувшей ночи, понимая, что ни секунды не осуждает Водилу. И после шел домой, пиная ботинком камешки на дороге.        Папа же сказал, что будет дома к завтраку.