Этот грешный мир

      Одежда пропиталась запахами пота и пороха, напоминая о недавнем сражении. Как над головой проносились пули, со свистом разрезая воздух, а ты, грязный и уставший, сидел в окопе, поджидая удачный момент, чтобы броситься под обстрел и унести как можно больше жизней врагов. Каждый раз, как последний, ты молишься перед очередным марш-броском, перед каждым выстрелом, иногда сил остается только на то, чтобы лупить перед собой без разбора, не целясь в движущиеся фигурки, а просто надеясь хоть кого-то подбить, а в глазах мутнеет то ли от слез, то ли от стекающего со лба пота, то ли от голода и усталости. И дома никто не встречает тебя, как героя, напротив, ты натыкаешься на лица людей, в глазах которых читается: «Почему он должен был погибнуть, а не ты?» Но тебе все равно, скорбь женщин, потерявших своих мужей и сыновей в этой войне, тебе слишком хорошо знакома. Так вышло, что я все еще жив, пусть и одинок, никому не нужен.       Мои родители имели знатное происхождение, поэтому мне никогда не приходилось испытывать недостатка в еде, у меня всегда была чистая одежда хорошего качества и масса книг для изучения грамоты. К своим девятнадцати годам я вырос достаточно образованным человеком, хоть и проживал с самого детства на территории колонии, где ресурсов хватало далеко не на всех, а в школах давали только базовые знания. Мама учила меня письму и чтению, папа рассказывал про окружающий мир, биологию и химию, а точные науки я изучал самостоятельно, читая книги из нашей домашней библиотеки. Так мы и существовали в этом мире, я общался с соседскими ребятами, в чем никогда не видел ничего плохого, а родители никогда меня не упрекали, напротив, говорили, что все мы равны. Это продолжалось до одного рокового дня, который помню до сих пор, будто все произошло только вчера. Люди в форме ворвались в наш дом и, говоря что-то про революционные взгляды, нацелили автоматы на маму с папой. Их расстреляли по очереди, прямо в гостиной, а меня пощадили и отдали на воспитание герру Крюгеру — человеку непростого характера, который растил меня в строгости. В его первостепенные планы входила моя женитьба на одной из знатных столичных немок, чтобы я мог перебраться из колонии в цивилизованное общество. Однако такая жизнь мне претила, и дело не в отвращении к знати, скорее, в моем сердце оставались слишком ярки воспоминания о покойной матери, которая всегда твердила, что во всем мире есть только один человек, связанный с тобой судьбой.       Однажды мама показала мне на плече татуировку в виде бабочки, она была очень красивой, с множеством мелких деталей, будто живая. Помню, тогда я спросил, почему бабочка черно-белая, а мама сказала, что цветной она станет, когда ты повстречаешь особенного человека, предначертанного судьбой, но, к несчастью, почти никто так и не может встретить свою половинку до конца жизни. У отца же на месте татуировки красовалось клеймо, словно кто-то выжег на коже рисунок. Как оказалось, это происходило после того, как связь между двумя предначертанными рушилась, обычно так происходило из-за смерти одной из двух половинок, либо на то могло повлиять предательство, измена и любовь к другому человеку. Мне было немного грустно, что мои родители не имели взаимосвязи, но я все равно хотел найти ту самую, которая станет моей судьбой. Особенно мое желание возросло с момента, когда мне исполнилось тринадцать, именно тогда у меня на спине выросла татуировка в виде крыльев. Они мне безумно нравились, словно отражали мою сущность и стремление к свободе.       Но герр Крюгер не хотел даже слушать про мои мечты о поиске своей судьбы, считая все эти сказки полным бредом, он воспитывал меня иначе, внедряя мне в голову свои идеалы. Так мы и жили, пока за нашими окнами не загремели пушки и выстрелы автоматов. Я не стал слушать притязания приемного отца и ушел воевать за колонистов, против сильной державы. Как оказалось, в Германии прознали о готовящемся восстании, поэтому поспешили принять меры и атаковали врага первыми. Но ни я, ни мои друзья не имели никакого представления о планах неудавшихся революционеров. Почему убивают обычных людей? Да и разве есть что-то плохое в желании освободиться? Мне было семнадцать, когда я впервые взял в руки автомат и надел военную форму. С того момента прошло уже два года, а мы так и не сломили нападавших, как и они нас. Многие мои товарищи погибли, улицы родного города опустели, теперь детвора не резвилась во дворах, не играла в салки. Мир вокруг увядал, страх медленно расползался по округе, загоняя всех в квартиры, где горожане могли испытать мнимое ощущение безопасности. К нам присоединялись новобранцы и умирали на передовой так же быстро, как я успевал моргать, но на смену им приходили другие отчаянные ребята, для которых мы не заказывали гробы, не закапывали в землю, а просто оставляли подбитые тела лежать ничком на поле боя. В глазах уже не осталось слез, я привык видеть смерти товарищей, поэтому продолжал сражаться насмерть не имея ни капли сомнений. И вот сейчас, вернувшись в родной город, я снова наткнулся на осуждающие взгляды. Почему все вокруг так желают моей смерти? Это зависть? Но чему тут завидовать, если на войне жизнь превращается в нескончаемый кошмар. Да проще умереть, чем пройти сквозь все круги этого ада. И все-таки, проигнорировав явную неприязнь со стороны жителей, я заставил себя подойти к одной из женщин, с надеждой высматривающей среди выживших солдат своего сына. — Фрау Фройденберг, Ваш сын был смелым бойцом. Мне жаль… — Это все, что я смог выдавить из себя, бесстрастно наблюдая за тем, как наполняются слезами глаза женщины. Она громко всхлипнула и оттолкнув меня прижалась к стене дома и медленно сползла на землю, закрыв лицо ладонями. — Почему он? Почему не ты?! Все из-за вас, выродков!!! — Неправда! Эрен рискует своей жизнью ради вашего благополучия, он старается изо всех сил! — вмешался в разговор мой старый друг — Армин Арлерт. Один из тех везунчиков, что каким-то чудом уцелели, хотя на него никто не ставил, уж очень хилым выглядел, отправляясь воевать, а сейчас изменился, стал первоклассным бойцом, который пусть и не обладал ошеломительной физической силой, зато отличался высоким интеллектом и мог легко обмануть противника или раскрыть его план. — Не нужно. Я сделал то, что должен был. — Мне было глубоко плевать, пусть Фройденберг рыдает, ненавидит меня, кричит, сколько душе угодно, если так ей будет проще пережить утрату, а я сильный, справлюсь и без поддержки и одобрения. Наверное, Армин, привыкший искать себе оправдания, не поймет, решит, что мне больно и грустно от чужих слов. Даже не знаю, хочу ли благодарить его за желание помочь, когда чрезмерный энтузиазм тут абсолютно ни к чему. И все-таки моя взбунтовавшаяся совесть продолжала твердить, что некрасиво по отношению к другу просто промолчать, поэтому вскоре я сдался. Пусть помощь мне и не нужна, солдат всего лишь хотел оказать поддержку, его не за что винить. — Спасибо, что вступился. — Да не за что, — Армин просиял, видимо, он сомневался по поводу правильности своих действий, а теперь заметно расслабился. Стоило ли вводить его в заблуждение? Женщине, потерявшей сына, сейчас куда больнее, чем мне. — Эрен, тебе нужно в больницу, твои раны куда серьезнее, чем в прошлый раз. К тому же, в последней битве обе стороны потерпели колоссальный урон, думаю, какое-то время мы сможем спать спокойно, пока армия противника отступила, сейчас она наверняка восстанавливает ресурсы. — Все в порядке. — Ложь. Друг был прав, я действительно пострадал куда сильнее, чем обычно, пусть на мне все и заживает, как на собаке, стоило обратиться к врачу, вот только… Кто захочет лечить человека из знати? — Я понимаю твои сомнения. Уверен, врачам глубоко наплевать, кто стоит перед ними. А если учесть, что твои подвиги перед страной достойны восхищения, то тебя просто обязаны вылечить. Никто другой так отчаянно не борется на благо родины. — Армин будто прочитал мои мысли, этот парень действительно уникален, так точно анализировать происходящее не мог никто другой. — Не уверен, что сражаюсь ради колонии. Впрочем, убедил, только сначала смою с себя грязь, от меня, наверное, смердит на всю улицу. — Выдавив из себя улыбку, я зашагал вперед, думая о том, что даже мне иногда становится легче, если рядом есть такой человек, как Армин.       Вернувшись в пустой дом, я набрал тазик воды, скинул с себя военную форму и положил ее замачиваться, чтобы проще было отмыть. Раньше такими делами занималась домработница, но с тех пор, как герр Крюгер покинул это место, здесь никто не жил. Меня ожидало много домашней работы, с которой не так давно пришлось научиться справляться. Похоже, придется еще и штопать, но сначала стоило привести себя в божеский вид, да и не брился уже черт знает сколько, волосы отросли до плеч, а ведь уходил на войну с короткой стрижкой. Хотя чему я удивляюсь? Два года прошло с того момента. Ополоснувшись в ванне, я сбрил лишнюю растительность на лице и посмотрел в зеркало, не узнавая свое отражение. Да, помолодел без щетины, только совсем другой человек. Когда вообще в последний раз в зеркало смотрелся? И куда пропал прежний Эрен Йегер? Что с ним стало теперь? Несколько минут я продолжал изучать свое пусть и израненное, зато подкаченное тело, непривычно широкие плечи и возмужавшее лицо. Неудивительно, что прежняя форма стала мала. Наконец-то оторвавшись от созерцания своего нового облика, я принялся за работу. Только вот покончить со всеми домашними делами не успел, потому что вскоре услышал настойчивый стук в дверь. — Открыто, — прохрипел я, медленно передвигаясь в сторону холла. Вскоре раздался протяжный скрип, и на пороге показался Армин, уже успевший привести себя в порядок. Он рано остался без родителей, поэтому не тратил время на счастливое воссоединение с семьей. До чего же смешно, что именно мы, кого дома никто не ждет, умудряемся выжить, когда остальные дохнут, как мухи. — Герр Крюгер так и не вернулся? Вечно он в делах. Должно быть, пытается прикрыть твои темные делишки. Если кто-то узнает, что достопочтенный сын Йегеров сражается против своего же народа, тебя точно будут искать и казнят. Твой опекун куда мягче, чем кажется, только строит из себя диктатора. Ох, ничего себе. Рана открылась! На кой черт ты занялся уборкой в таком состоянии? — Арлерт подскочил ко мне и подхватил, помогая идти, но я грубо толкнул его. — Сам справлюсь. — По правде говоря, я очень ценил Армина, но мне не хотелось, чтобы со мной обращались, как с ребенком. Уж доковылять до лазарета сможет даже пятилетний малыш. И снова стало немного стыдно за свое поведение. Друг никак не хотел оскорбить меня. Уже когда мы покинули стены моего обветшалого жилища, совесть окончательно доконала. — Прости, в последнее время чувствую себя дурно. Кажется, эта война никогда не закончится, пока в мире остается ненависть и страх. Мы ненавидим государство, поработившее нас, а они боятся, что однажды мы окажемся сильнее, поэтому нападают первые. Это замкнутый круг, я словно двигаюсь по ленте Мёбиуса, возвращаясь в одну и ту же точку, хотя постоянно меняю направление. Как порождённый ненавистью волк-одиночка, вою на Луну и, скуля от боли, зализываю душевные раны, погружаясь все глубже в отчаяние. — Ты еще помнишь, ради чего мы сражаемся? У нас ведь была мечта объездить весь мир. Она исполнится, если получим свободу. Враг не может вечно бороться, однажды одна из сторон падет. И только от нас зависит, кто склонит голову. — Армин действительно удивителен, как бы он ни рыдал, как бы ни страдал, нажимая на курок снова и снова, терзая свою душу с каждым новым убийством, но таких сломить невозможно. Он каждый раз твердил, что делает это для своих друзей, хотя испытывает отвращение к смерти. — Помню. Но не уверен, что хочу этого. Знаешь, мама рассказывала, что у каждого в этом мире есть вторая половинка. На теле человека появляется татуировка, которая становится цветной, когда встречаешь того самого. Быть может, если встречу девушку, нареченную судьбой, то найду ответы на все вопросы. — Впервые за несколько лет я заговорил с кем-то об этом. Было немного неловко, но Армину можно доверять, он не из тех, кто засмеет или назовет чужие мечты глупостью. — Мне мама тоже говорила о татуировках, правда я был слишком маленьким, чтобы интересоваться такими вещами. К тому же, слышал, что шанс встретить вторую половинку слишком мал. Однако я верю, что у тебя все получится, если ты действительно этого желаешь. Быть может, и мне повезет. — Друг беспечно улыбнулся, словно вокруг не было войны, словно друзья не умирали на поле боя, а нас ждало прекрасное светлое будущее. — Наверное, странно рассуждать о таких вещах, когда ежедневно над головой свистят пули, каждая из которых может пробить твой череп насквозь. — Вовсе нет. Мы не знаем, когда погибнем, нет ничего плохого в том, чтобы мечтать. Это даёт нам силы и мужество. Кто-то, идя в атаку, целует портрет матери, кто-то сжимает в руке платок возлюбленной, а кто-то просто видит перед собой прекрасную картину из будущего. Я, например, всегда мечтал увидеть море. Казалось бы, что в этом такого… Но каждый раз, оказываясь на передовой, вместо поля боя и сотен вражеских солдат представляю море, прямо как на картинке. Такое глубокое и синее, не видно конца. И знаешь, мне становится легче. Однажды мы вместе посмотрим на него, даже можем окунуться с головой. А вода соленая, представляешь?! Не как в реке, нет. Она соленая, на дне лежат раковины самой разной формы, а на песчаном берегу можно принимать солнечную ванну. — Армин мечтательно посмотрел на небо, будто в нем отражались бескрайние морские глубины, он заразил меня своими вдохновленными речами. Я вдруг подумал, что произойдет, когда увижу, как моя татуировка начинает покрыватья цветом. Какой будет девушка, предначертанная мне самой судьбой? Сильная и красивая, как моя подруга детства — Микаса? Или же хрупкая и беззащитная? А может, ни то, ни другое? Золотая середина. В этот миг в сознании всплыли слова герра Крюгера. Глупая мечта! Глупая и детская. Но это вовсе не значило, что я превращусь в завидного жениха для дочерей германской аристократии и начну фальшиво улыбаться при виде любой почтенной барышни, будь она хоть дочерью Верховного правителя.       Тем временем мы добрались до лазарета, уже начало смеркаться, а рана заныла сильнее, даже дышать становилось трудно, потому что каждое движение причиняло боль, но я героически терпел, будто дыра в животе была не глубже царапины. Шагая по широкому коридору, я на мгновение остановился под влиянием смертоносной ауры, заставившей содрогнуться. По коже будто пробежал разряд электрического тока, парализуя конечности. Я обернулся и увидел нечто, поразившее меня до глубины души. Это было тело в окровавленных бинтах, лежащее на каталке. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что там не обычный человек, а некто пугающий и сильный. Армин вопросительно взглянул на меня, видимо, пытаясь понять, что так привлекло мое внимание, поэтому я отвлекся от созерцания раненного лишь на несколько секунд, но когда снова посмотрел назад, его уже не было. Могло ли мне померещиться? Нет, эта аура все еще исходила от незнакомца, пусть и чувствовалась не так сильно. И все-таки стоять здесь смысла не было, я продолжил свой путь в приемную, пребывая в легком недоумении.

***

      Когда я увидел это безвольно лежащее на койке, полностью перебинтованное тело, что-то внутри меня перевернулось. С тех пор, как началась война, я видел множество трупов, некоторые были изуродованы до такой степени, что опознать их не сумела бы даже родная мать, а среди новобранцев оказывалось немало таких, кто не мог подавить рвотный рефлекс при виде обезображенных воинов. Вокруг рушились мечты и судьбы, утекая вместе с реками крови. В какой-то момент смерть переставала задевать тебя, превращаясь в обыденность. Но почему-то неизвестный солдат, лицо которого было скрыто за окровавленными бинтами, привлек меня… Кто он? Что с ним произошло? Откуда такая мощь, от которой дрожь по телу? А ведь он даже без сознания. Что за монстр скрывается среди раненных? — Эрен Йегер, ты слышишь меня? — будто издалека раздался голос врача, похоже, она что-то спрашивала, но я был слишком погружен в свои размышления. — Да… Вернее, не совсем. Скажите, а кто тот человек в бинтах? Я видел его на каталке, он напомнил одного моего знакомого, родные волнуются. — Какая-то неведомая сила заставила меня солгать, но уж очень хотелось узнать, что за человек произвел на такого сухаря, как я, неизгладимое впечатление. — Это вряд ли, у него нет родных. Должно быть, ты о капитане Аккермане. Поступил вчера, немцы подорвали, чудом остался жив, но вряд ли когда-то будет способен сражаться. Реабилитация может занять годы, если он не скончается раньше. — Врач говорила это так спокойно, словно для неё в порядке вещей видеть умирающих солдат. Впрочем, почему «словно»? Война заставит любого стать черствым, мы все в аду. Горим в пламени, наблюдая, как наши близкие попадают в небытие. — Капитан Аккерман? — Я повторил его фамилию, смакуя, пробуя на вкус, само её звучание вызывало во мне странные чувства. Когда-то давно утерянные и вновь приобретенные несколько минут назад. Сумасшествие, ей-богу. — Лежи смирно, тебе не стоит двигаться, рана серьезная. Я ее обработаю, наложу швы, будет немного больно, но это ничего. Скоро вернешься в бой. — Женщина улыбнулась, я даже почти не почувствовал, как острая игла шприца проникает в кожу. Сделав анестезию, врач выждала пару минут, подготовив тем временем какие-то приборы и лекарства, и вскоре начала ковырять пинцетом внутри раны, вытаскивая осколки, да еще и делала это с таким лицом, будто получала от процесса какое-то садистское удовольствие. Я смотрел в потолок, стараясь не думать о манипуляциях, проводимых с моим телом, а хирург, ловко расправившись с осколками, принялась дезинфицировать рану и накладывать швы. Вытерпев малоприятную процедуру, я вздохнул с облегчением и практически сразу уснул, только сейчас ощутив всю накопившуюся усталость. И почему-то перед тем, как погрузиться в царство Морфея, я вновь вспомнил капитана Аккермана. Почему-то он вызвал во мне неподдельный интерес, пусть и пребывал на грани жизни и смерти. И на мгновение в мою голову закрались странные мысли. Почему только я почувствовал ауру Аккермана? Ведь Армин находился рядом, но даже не обратил на него никакого внимания. По коже пробежал неприятный холодок. Уж не значило ли это, что у меня особая связь с капитаном?