Этот грешный мир

      Как обычно, раны на мне затягивались довольно быстро, я шёл на поправку. Ханджи — врач, которая оперировала меня — даже позволила выходить на улицу, чтобы дышать свежим воздухом. Я частенько сидел возле лазарета, наблюдая за тем, как день за днем сюда поступают раненные. Их было бесчисленное множество. Кто-то мог передвигаться самостоятельно, но большинство имели куда более серьезные повреждения, чем я. Наверное, самым жутким из того, что мне довелось видеть, были солдаты, страдающие от гангрены. Здесь таких практически не наблюдалось, если и привозили, то быстро ликвидировали проблему, но на поле боя, в условиях антисанитарии, даже не самая серьезная рана могла привести к летальному исходу. Большинство солдатов начинали бить тревогу, когда конечность уже приобретала трупный, синюшный оттенок, издавая неприятный запах. И даже когда хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть столь неприятное зрелище, я продолжал смотреть прямо перед собой. Трупы больше не вызывали отвращения или страха, только чувство беспомощности и глубокое опустошение.       Иногда ко мне забегал Армин, приносил что-то из еды и рассказывал истории про жизнь в городе. Микаса, узнав, что я прохожу лечение, написала письмо, как чуть не сорвалась с поля боя, но наши потери оказались слишком велики, поэтому каждый солдат был на вес золота. Жизнь продолжалась, семьи ежедневно получали известия о гибели родных, повзрослевшие мальчишки уходили на войну, а возвращались целыми лишь единицы. Радовало, что враг тоже был истощен, поэтому с активного наступления перешёл на оборонительную позицию. Мы получили пусть небольшое, но преимущество, несмотря на численное превосходство германских войск. Самым странным во всей череде событий было то, что я никак не мог перестать думать о капитане, которого увидел, впервые оказавшись в лазарете. Похоже, Ханджи неплохо знала Аккермана, но задавать ей вопросы не хотелось, у неё и без того было много работы, так как поток раненных, которым требовалась срочная медицинская помощь, казался нескончаемым, а опытных хирургов среди наших людей было в разы меньше, чем солдат. Медсестры старались облегчить работу врачей и прилагали максимум усилий, трудясь не покладая рук, но далеко не каждый мог вытащить пулю, не повредив внутренние органы, или провести ампутацию конечности. Тут, как минимум, нужна доля храбрости и твердая рука, а женщинам куда сложнее побороть эмоции и не потерять сознание от вида крови, не говоря уже о том, чтобы не усугубить ситуацию, занеся в рану инфекцию. Многие шли сюда, не обладая должными знаниями и навыками в медицине.       И снова я сидел на лавочке возле лазарета, перечитывая письмо от Микасы и размышляя о том, ради чего мы так старательно сражаемся. Ведь мне совсем не обязательно проливать кровь за тех, кто проклинает меня просто из-за того, что все еще жив. Так почему тогда снова и снова я готов бросаться под пули, борясь за свободу каждого из этих людей? А ради них ли? Наверное, причина в другом. Месть за родителей, желание излить всю ненависть, копившуюся долгие годы. К тому же, со мной на поле боя друзья. Ради их защиты и успокоения душ погибших от рук врага. В моих жилах текла та же проклятая кровь, она отравлена с той секунды, как пуля пробила сердце матери, как простреленная голова отца коснулась пола.       Начало смеркаться, стоило поскорее возвращаться на свою койку, только вот наблюдать за звездным небом куда приятнее, чем пытаться уснуть на жестком матрасе в окружении солдат, с каждой минутой все больше теряющих надежду и стонущих от мук. В мире и без того много боли, так зачем беспрестанно глядеть на раненных, корчащихся в агонии? Оранжевый закат был таким красивым в тот вечер, мир будто полыхал огнем, окрашиваясь в яркие краски. А что за горизонтом? Есть ли где-то вдалеке свобода? Или мы обречены навечно быть рабами? Маленькими и ничтожными людишками, жизням которых грош цена.       Все-таки нехотя поднявшись с лавочки, я поплелся в лазарет, размышляя о будущем, которого практически ни у кого из нас не было. Блеклые пожелтевшие от времени стены давили со всех сторон, а огромное помещение, вплотную заставленное койками, и вовсе приводило в уныние. Здесь иначе ощущалась смерть, запах крови отличался от того, что на поле боя, он впитался в стены, заполнил собой все пространство наряду со зловонным дыханием смерти. Занять себя нечем, слишком много времени нам дано для того, чтобы думать, погружать себя в состояние безысходности. Разбитые мечты, остекленевшие взгляды мертвецов, белые простыни и приглушённый свет канделябров. Угнетающая атмосфера. У каждого из нас есть своя история, свои ценности, мотивы поступков и выбор. Тяжело проникнуться, окунуться в мир отдельного человека, когда таких как он ты видишь по сотне в день, а то и больше. Соленые капли, стекающие по щекам этих людей больше не трогали.       Проходя по коридору, я вдруг услышал голоса, вырвавшие меня из раздумий, кто-то шептался за чуть приоткрытой дверью, а сквозь узенькую щелку просачивался мягкий свет. Поначалу звуки были невнятными, поэтому мне пришлось подойти ближе. Остановившись в полуметре от двери, я прислушался повнимательнее, стало понятно, что разговор шел на немецком. Это навевало некие подозрения, на душе появилось нехорошее предчувствие. За все годы, что я прожил в колонии, ни разу не слышал, чтобы местные говорили на моем родном языке, еще так чисто, без акцента. Только мои родители, да и то в пределах нашего дома, хотя они не в счет. Выходит, среди нас есть немцы, которые, похоже, проникли сюда не с самыми добрыми намерениями. Сделав еще шаг вперед, я затаил дыхание, пытаясь разобрать, о чем идет речь. — В течение этой недели, но не сегодня. Флакон с ядом у меня. Аккерман прикончил множество наших ребят, если избавимся от этого монстра сейчас, получим преимущество. Нельзя позволить ему выжить. Ночью почти никто не дежурит, если пробраться в палату, можно беспрепятственно сделать инъекцию, — прозвучал достаточно грубый женский голос. От слов незнакомки по коже пробежали мурашки, похоже, что я только что случайно узнал о страшном заговоре. Благо, хоть додумался двигаться бесшумно, но это не гарантировало безопасность. Если предатели узнают, что я здесь, наверняка сразу прикончат, даже пикнуть не успею. — Потише говори. Ты закрыла за собой, надеюсь? Не хватало еще, чтобы посторонние узнали о наших планах. Мне показалось, в коридоре кто-то есть. Там был какой-то шум. — В этот раз голос был мужской, он звучал раздраженно, однако все еще достаточно тихо, а как только стих, за дверью раздались твердые шаги. У меня было несколько секунд, чтобы скрыться, поэтому, недолго думая, я отступил назад, толкнул соседнюю дверь, которая, к счастью, открылась без скрипа, и юркнул в помещение. Сердце колотилось как бешеное. Не то, чтобы я так сильно переживал за свою жизнь, но и умирать раньше времени не хотелось. Особенно так глупо и бессмысленно. Где-то снаружи снова раздались звуки шагов, заставляя меня напрячься. Я прислонился спиной к двери и ждал, когда предатель уйдет. Незнакомец бродил по коридору, то отдаляясь, то вновь приближаясь, заставляя меня понервничать. Наконец-то соседняя дверь захлопнулась, а я мог вздохнуть с облегчением. Из всего услышанного можно сделать вывод, что одному из нас грозит серьезная опасность. И этот кто-то — капитан Аккерман. Стоило ли рассказать Ханджи обо всем? И поверят ли человеку, в жилах которого течёт проклятая кровь? Меня и так ненавидят, быть может, даже боятся. Станут ли слушать?       Я окинул взглядом место, где оказался. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Пришлось пробираться вглубь, держась за стенку. Добравшись до противоположной от двери стороны, я нашарил рукой плотную штору и дернул на себя. Холодный лунный свет озарил помещение, и передо мной предстала больничная палата, совсем непохожая на то место, где лежали я и другое солдаты. Прямо у окна располагалась кровать, а рядом находился небольшой столик, на котором стояла свеча и спичечный коробок. Нервно сглотнув, я подошел ближе и аккуратно зажег единственный источник искусственного света и присмотрелся к лежащему на койке человеку. Это был он, Аккерман. Сквозь бинты пробивались темные прядки волос, а лицо и тело были полностью скрыты от чужих глаз, трудно даже предположить, сколько лет капитану. Но он явно не очень стар, кожа на кистях рук была гладкой, да и волосы темные, не седые. Я аккуратно дотронулся кончиками пальцев до плеча мужчины и провел невидимую линию до самого запястья, делая это нарочито медленно. Конечно, человек без сознания ничего не чувствовал, он, возможно, сейчас видел прекрасные сны, позабыв о горькой реальности. Облизнув пересохшие губы, я прикоснулся к его пальцам, кожа на которых сильно загрубела и покрылась мозолями. А ведь с виду Аккерман казался таким хрупким, изящным. Странное описание мужчины, особенно носящего звание капитана, зато правдивое. Если бы не мощная аура, которую мне довелось ощутить во время нашей первой встречи, никогда бы не подумал, что человек передо мной действительно искусный боец. — Что же произошло с Вами? Скольких врагов Вы лишили жизни, раз они считают Вас монстром и так яро хотят избавиться? — прошептал я. Мне захотелось поговорить с ним, рассказать обо всем, что видел на войне, о своих целях и мечтах. О том, чем ни с кем другим не смогу поделиться. Он ведь без сознания, ничего не слышит и не чувствует, а просто спит. — Если Вы много сражались, наверное, даже хорошо, что теперь есть возможность отдохнуть. Знаете, когда я вызвался добровольцем на войну, мне было семнадцать лет. Тогда мир виделся совсем иначе, а сейчас будто кто-то выколол мне глаза и вставил стеклянные. Знаете, никогда в себе не сомневался, впервые идя в атаку на передовую, даже подумать не мог, что убьют абсолютно всех. Таких же молодых ребят, считающих, что у них вся жизнь впереди, и уверенных в своих силах. Тогда я познал истинный страх. Хотелось бросить все и бежать, но некуда, ты будто заперт в бочке, такой маленький и ничтожный, а сверху на тебя обрушивается шквал пуль. Звуки выстрелов сводили с ума. Спрятавшись за деревом, я молил бога, чтобы он наказал всех, кто причинил вред моим товарищам и вдруг осознал, что сейчас умру. Что бы ни сделал, как бы долго ни прятался. За мной придут. Тогда я познал смелость. Поднявшись с колен, забыл о боге и сжал в руках автомат, занял удобное положение, чтобы видеть как можно больше, и начал стрелять. Первое убийство, второе, третье… Я перестал считать, потому что это потеряло смысл, ведь голову не покидала мысль о скорой смерти. Какая разница, сколько людей убью прежде, чем отправлюсь на тот свет? Так продолжалось долго, но почему-то врагов становилось все меньше, они будто не замечали меня, пули пролетали мимо, порой даже царапая кожу. Знаете, капитан, я был готов умереть с честью, но вскоре к нам отправили другой отряд, и враг отступил. Первая победа лишь добавила мне самоуверенности, как и новое прозвище — счастливчик.       Я рассказывал и другие истории, будто отпуская все, что накопилось внутри за годы войны. И становилось легче. Моя исповедь не была никем услышана, но сам факт присутствия рядом живого человека заставлял думать, что я смог разделить свою боль с кем-то. Пусть ненависть и дальше сжигает меня изнутри, теперь это не имеет никакого значения. Раньше я кричал о ней, разрывая глотку и пытаясь кому-то что-то доказать, хотя лишь чудом не стал пушечным мясом на поле битвы. Теперь мой разум очистился, освободился от оков прошлого. Что есть судьба человека в сравнении с судьбой целой страны? Или даже целого мира. Бесконечно малая величина в масштабах вселенной. Я все еще сражался за друзей, но в голове моей зародились совершенно новые идеи. Мир без войн. Вот, чего нужно добиться.       Время шло, на улице начало светать, пора было возвращаться на койку и подремать хотя бы пару часов, к тому же, стоило хорошенько пораскинуть мозгами, как предотвратить покушение, слишком многое зависело сейчас от моих действий. Впрочем, мне не привыкать. В последний раз посмотрев на Аккермана, я потушил свечу, подошел к выходу и прислушался. Кажется, тихо. Не хватало еще напороться на заговорщиков, которые все еще могли дежурить в столь ранний час. Приоткрыв дверь, я попытался рассмотреть коридор на присутствие персонала и, убедившись, что никого нет, бесшумно покинул помещение. Стоило попросить Армина принести какое-то оружие, пока друга не отправили обратно на поле боя. Хотя бы маленький нож, который удобно прятать и всегда носить с собой. Был у моего отца такой, складной, но очень острый, правда я не знал, где этот ножик находится. Может, вместе с трупом и захоронили. В те времена меня не очень-то волновали такие вещички, да и сейчас мало что поменялось.       Проходя дальше по коридору, я спокойно свернул за угол, уже не прячась, и встретился рассерженным взглядом врача. Ханджи вышла на смену и, увидев меня, похоже, не очень-то обрадовалась встрече, собственно, это было взаимно. Интересно, знает ли она, что творится в стенах лазарета? Кажется, они были знакомы с капитаном ещё до его попадания сюда. Кем эти люди приходятся друг другу? И стоит ли мне вообще об этом думать? — Что ты здесь делаешь, Эрен? — Несмотря на то, что женщина явно была недовольна, говорила она спокойно, без угрозы. Совсем не похожа на врача, который внимательно следит, чтобы больные строго соблюдали постельный режим. Или я просто один здесь такой искатель приключений? — Гуляю. Мне не хочется смотреть, как люди вокруг меня страдают и умирают. Вы радовались, если бы однажды проснулись и первым делом увидели рядом труп? А там таких много. Мне хватает зрелищ и за пределами этих стен. — Я говорил невозмутимо, практически не солгав. Доля правды в моих словах была, наверное, из-за этого они прозвучали так естественно. — Синяки под глазами. Не спал всю ночь? Это вредно, знаешь ли. — Ханджи смягчилась, но в её голосе все ещё чувствовался упрек. Она хорошая, если можно так выразиться. Немного странная, но хорошая. Жаль, что я не такой. — Верно. Тут такое дело… Не важно. — Я хотел рассказать о подслушанном разговоре, но не решился. Жизнь научила не доверять никому. Будет плохо, если мне помешают, а это наверняка произойдет, узнай кто-то о произошедшем. Нет, нужно самому найти выход из ситуации. — Я должен увидеть Армина, как можно скорее. — Могу передать кому-то из горожан, чтобы позвали его. Уверен, что дело только в этом? — Женщина бросила на меня такой знакомый, недоверчивый взгляд, на который раньше часто натыкался. Герр Крюгер относился ко мне с подозрением, зная, как закончили мои родители и боясь, что они зародили во мне революционные идеи, поэтому часто смотрел именно так, будто ждал, что в любой момент я могу выдать свои истинные мотивы. — Так точно. Мне нужно идти. Всего доброго. — Я сделал несколько шагов и вдруг остановился. Меня так и подмывало задать несколько вопросов, которые волновали ещё с момента прибытия сюда. — А кем вы приходитесь капитану Аккерману? Расскажите о нём? Насколько он силен? — Мы с Леви давние друзья, ничего больше. Странно, что ты раньше не слышал о нём. — Ханджи тяжело вздохнула и сжала ладони в кулаки, было видно, что она переживает за своего приятеля. Дело не только в этом невинном жесте, даже тон, которым были произнесены слова, отражал беспокойство. — Он герой, который пожертвовал собой, уничтожив при этом почти целую роту вражеских солдат. Если выживет, обязательно познакомлю вас. — А если бы кто-то попытался его убить? — Не знаю, зачем спросил об этом. Хотелось предостеречь, не раскрывая всех планов, но, наверное, мой вопрос прозвучал подозрительно, потому что врач резко напряглась. — Пока я здесь, этому не бывать. Никто не причинит ему вреда. — Ханджи быстро взяла себя в руки и, развернувшись на каблуках, зашагала прочь. Я смотрел ей вслед размышляя о том, что узнал. Страшная правда, открывшаяся мне сегодня сводила с ума. Стоило быть как можно более осторожным, чтобы не навредить ещё сильнее. По телу пробежала дрожь, стоило только вспомнить, как я касался холодных пальцев капитана Леви. Мне вдруг захотелось увидеть его лицо и татуировку. Действительно ли мы связаны или всему виной мое больное воображение?       Вернувшись на законное место, я никак не мог уснуть, пребывая в слегка возбужденном состоянии. Запах медикаментов буквально врезался в нос, вызывая тошноту. Повернувшись набок, я попытался зарыться лицом в подушку и ощутил, каким непривычно тяжелым стало тело после долгого лежания на койке. Зато почти ничего не болело. В голову снова и снова закрадывались мысли о прошедшей ночи, голоса заговорщиков впечатались в мозг, но то и дело уступали место воспоминаниям о часах, проведенных в палате капитана. Он как мертвец, лежал на белых простынях, перепачканных кровью. Такой далекий, почти неземной. Будь моя воля, я бы вернулся туда снова… А ведь это может сработать. Если приходить в палату каждую ночь, можно помешать предателям осуществить их коварный план. Особенно, если никто не будет знать, что я нахожусь там. Но для того, чтобы сохранять бдительность, требовалось хорошенько выспаться и продумать, как беспрепятственно проходить к Аккерману, не вызвав подозрений. К тому же, если Армин достанет нож, станет гораздо проще защищаться. Погружаясь в сон, я услышал совсем рядом незнакомый голос. Он будто звучал в моей голове, но был чужим. — Если ты исчезнешь, наша связь разрушится. Но я сделаю все, что прикажешь… Обещаю…