улыбайся, он следит за тобой.

— ☽ —

Два года назад...       — Джено, а знаешь, что?       Джемин лежал в высокой-высокой траве, слегка прохладной и влажной после длинной ночи, и вдыхал нежный цветочный воздух. Пыльный август близился к концу, уже чувствовалось в серо-голубом небе приближение холодной и промозглой осени. С каждым днём ветер, свободно гуляющий над полем – их полем – становился сильнее, и в тот день он гнал по небу пушистые облака, что то и дело закрывали собой солнце и погружали их двоих в глубокую тень.       – Что?       Джено сидел совсем рядом с ним, аккуратно перебирал пальцами чужие чёрные волосы, что лезли Джемину в глаза. Ему нравилось, как переливалось в глазах его голубое небо, как отливало оно морскими волнами и блестело перламутром. Казалось, что Джемин сам по себе весь был небесным, сошедшим откуда-то оттуда, с мягких белых облачков; словно он был ангелом.       – Те, кто любят огонь, – сорвалось с розовых губ Джемина, – падают в огонь.       Где-то в траве недалеко от них стрекотали кузнечики, на верхушках деревьев пели утренние пташки, ветер колыхал листву. Когда порыв прохладного воздуха обдал своей мякотью оголённую на шее кожу Джено, он наклонился прямо над Джемином так, чтобы заглянуть в глаза, и спросил:       – Что это значит?       Но Джемин на него не смотрел. Совсем-совсем не смотрел, как будто игнорировал вовсе чужое присутствие, как будто Джено был невидимым и прозрачным. Взгляд Джемина принадлежал только чистому и просторному небу, обители воли и свободы.       – Ничего.       – Откуда ты взял эту цитату? – не унимался Джено, как будто это его и правда волновало.       Словно взмах крыльев птицы, Джемин тут же приподнялся вместе с порывом ветра. Наконец их глаза встретились, пересеклись, словно врезались друг в друга два встречных поезда на полной скорости.       – Сам придумал. А что?       В тёмных омутах-глазах Джено нарисовался азарт, и он же размазал странную ухмылку по его рту.       – Ты как-то сказал, что я напоминаю тебе огонь, – бросил с ноткой дерзости. – Боюсь, что в этой цитате есть метафора про меня.       – Возможно, – Джемин повёл плечом, и этот жест отдавал лёгким безразличием.       Лето скребло по бледному небу цветущими георгинами и календулой, где-то там, наверху, кричали чайки, напевали похоронную мелодию шуршащие колючие травинки. Когда нахлынул вновь порыв ветра, обдающий приятным холодом, Джемин подставил ему своё лицо, после чего произнёс:       – Тебе никогда не казалось, что мы слишком разные? Типа, ты – огонь, в то время как я – вода.       – Ну и что? – Джено с вопросом в искрящихся глазах приподнял бровь.       – Твоя жажда изменить мир явно не приведёт ни к чему хорошему, Джено, – заявил На. – Ты должен быть спокойным.       На это Джено только усмехнулся, правда, сам не знал, что конкретно его позабавило. То, с какой деловой и самоуверенной интонацией Джемин это произнёс, или сам тот факт, что он его недооценивал и о чём-то там предупреждал. Когда они снова встретились глазами – авария на железной дороге – Джено был так взбудоражен, что чуть ли не прокричал:       — Почему я должен быть спокойным? Я не хочу быть спокойным. Я хочу, чтобы всё в моей жизни было подобно горению: ярким языкам пламени, жгучим и смертельно опасным, оставляющим после себя уродливые ожоги на хрупкой коже. И словно по этой коже, я хочу пройтись пламенем по миру, сжигая и стирая в пепел после себя абсолютно всё, что только можно, потому что ничто в этом мире не дорого мне, и не люблю я ничего, помимо самой жизни как таковой.       Где-то там в отдалении шумела автострада в такт его речи, и стоило только закончить, как вокруг тут же нависло мертвенное молчание. Оно опускалось на головы похуже атмосферного давления, тяжелело на плечах и закрадывалось через уши в самый мозг. Джемин, кратко вздохнув, так ничего и не ответил; только снова окунулся в высокую траву, будто никто ничего не говорил, а если и говорил, то это заведомо не подразумевало от него какой-либо реакции.       – Это тебе следует быть более эмоциональным, – разрезал вдруг тишину резкий голос Джено, и затем он язвительно добавил, каждый слог языком оттачивая: – На Джемин.       «Более эмоциональным», хах? Что это ещё за предъява? Джемин прятал свои эмоции на замок – все до единой, – столько, сколько себя помнил. В течение всей жизни упорно скрывал их и преодолевал себя, чтобы заплаканные отчаянные глаза наконец превратились в бездушные холодные стены, подобные каменному щиту. И чтобы без проблеска малейшей эмоции или чего-то подобного: он знал, что чувства ему ни к чему, и порой даже был готов насовсем отказаться от них.             Но с другой стороны...       – Эмоциональным, говоришь?             Иногда... Всё же стоило...       – Да, – твёрдо кивнул Джено. – Перестань уже держать всё в себе.             Забить на всё...       – Хорошо, перестану.       Точно на пересечении их взаимно пожирающих взглядов вспыхнула вдруг – искра. Вот только для Джено эта искра была чужда; он понятия не имел, почему Джемин так смотрел на него. Этот парень всегда был непредсказуемым, а непредсказуемые люди – так Джено говорил отец – опасны. Но в тот раз Джемин побил все свои рекорды: внезапно подался вперёд, казалось, со скоростью света, приблизился к губам Ли и, не раздумывая ни секунды, тут же накрыл их своими. Всё происходящее мгновенно показалось каким-то безумием, и Джено моментально отстранился, вдобавок ещё и оттолкнув парня руками подальше от себя.       – Ч-чё ты творишь, Джем?       Джемин глянул на него так, словно это ничего не значило, будто это его действие было таким обычным, незначительным и лёгким. Подумаешь, просто пустяк: взял и поцеловал. Выпрямившись и усевшись на колени, он вытер губы тыльной стороной ладони: на коже остался лёгкий след бальзама.       – Достаточно эмоционально? – спросил.       То ли от совершенно спонтанного и странного чужого поведения, то ли от ещё более напрягающего вопроса – достаточно эмоционально? – то ли от всего этого разом, Джено тут же подскочил на ноги. Уставился на Джемина сверху вниз, как на какого-нибудь сумасшедшего.       – Может, ты мне ещё и в любви при-       – Я люблю тебя.       Не дав Джено даже толком сориентироваться, Джемин тоже поднялся на ноги, тем самым дав их взглядом снова оказаться на одной линии. И повторил чётко и твёрдо, будто это ему ничего не стоило, будто он всю жизнь так мог – взять и признаться – а подходящий момент настал только сейчас:       – Я люблю тебя, Джено.       – Т-ты... – Джено отвёл взгляд, который, казалось, наполнился озадаченностью и замешательством. Никто не мог знать, что в тот момент творилось у него в голове, но мысли, что там бродили, явно были не из самых хороших. Впрочем, уже через несколько секунд парень встряхнул головой, выбросив оттуда всё лишнее, и настороженно поинтересовался: – А что, если мы соулмейты?       – Здорово, – выдал Джемин, словно на автомате. – Давай признаемся друг другу в любви и снимем наши проклятья. Вот так вот возьмём, признаемся, поцелуемся, трахнемся прямо в этой траве, потом придём домой и проверим, пропали ли проклятья. А завтра встретимся в этом же месте и в это же время, и скажем друг другу, получилось или нет.       И снова Джено, казалось, погрузился в глубокие тяжёлые раздумья. Сложно было осознать всё разом: и нестандартное поведение Джемина, и эти его, на первый взгляд, необдуманные слова, и тот факт, что говорил он, в общем-то, то...                   ...что Джено уже давно горел желанием услышать.       Нестерпимая жажда тут же опробовать на себе всё, что Джемин только что предложил, и даже больше, тут же овладела всем его телом и вылилась наружу жадной азартной улыбкой.       – Похуй, один раз живём, – бросил он и взглянул парню прямо в глаза, в самое их тёмное-тёмное ядро. – Я люблю тебя, Джемин.       В этом раз он сам шагнул ближе к Джемину и мгновенно утянул его в поцелуй. Всё смешалось: химозный на вкус бальзам для губ (вышло сладко и влажно), холодные пальцы рук, гладящие кожу, затем – трава, поцелуи в шею, вниз вдоль рёбер, между ног, сбитое дыхание, колючая трава, стоны, сперма. Борьба за лидерство закончилась победой Джено, и они оба остались довольны этим фактом. Никто не мог найти их здесь, в забытом богом поле, полном свободы, необдуманных поступков и отчаяния; хотя они, признаться, едва ли могли найти самих себя.       Просто два глупых парня, которые даже не знали, что такое любовь, но отчаянно хотели попробовать её на вкус.       (Потом Джено пришёл домой, поссорился с отцом в точности, как и все последние дни до этого, ощутил вдруг себя белкой в колесе и безумно захотел хоть каких-то перемен в собственной жизни; однако отец (Джено знал: он ненавидел его всей душой и это было взаимно) снова запросто подчинился его воле, стоило только взглянуть в глаза, и всё стало слишком очевидно и до примитивного отвращения ужасно).       На следующий день солнце светило, казалось, в два раза меньше, лучи его ни капли не грели; и ветер стал ещё холоднее, своим ледяным порывом обволакивал кожу. В поле пахло старой жжёной травой и ещё немного – дождём; небо на горизонте чернело, предвещая грозу. Как забавно, подумал Джено, шагая по уже привычной тропинке. Погода словно подстраивалась под его настроение.       Когда он пришёл на их место, расположившееся на самом затемнённом участке поля, Джемин уже сидел там. Руками обхватил колени, прижал их к груди, и глядел – бессмысленно и потерянно – куда-то в пустоту. Джено замер в паре шагов от него и, прочистил горло, поинтересовался, хотя и так уже знал ответ:       – Ну как?       – Не сработало.       – У меня тоже.       Затем он сел рядом с парнем, своими испачканными кедами прошаркав вдоль колючей травы; но Джемин ни единой мышцей не пошевелил и даже глазом не моргнул.       – Знаешь, Джем, – начал вдруг Джено, – я тут подумал.       – М?       – Может, оно и к лучшему? Типа, мы не соулмейты, и проклятье осталось... – казалось, что он говорил это через силу. – Может, это к лучшему?       На этих словах Джемин повернул на него голову, глянув с некоторым замешательством на дне зрачков. Ему и так было плохо, а от этих слов становилось... Ещё хуже.       – Как это может быть к лучшему?       – Мне нравится моё проклятье, – выдал Джено так, будто это было чем-то вполне естественным и обоснованным; а Джемина это резануло куда больнее, чем все предыдущие слова, которые он только слышал в свой адрес.       Ветер завывал над их головами, походил на скулёж каких-нибудь собак – напряжно. Неприятное тревожное ощущение зародилось где-то в груди, и Джемин ещё раз позволил себе взглянуть Джено в глаза, в этом раз – с лёгким налётом злости.       – «Нравится»?       – Ага, – тот пожал плечами и – о, боже – улыбнулся. – Я вчера с отцом поссорился... Он сказал что-то вроде того, что моё проклятье мне идёт на пользу. Я и сам так думал раньше, но после этого случая конкретно так всё переосмыслил. Что, если-       – Хватит.       Джено даже понять не успел, как быстро всё произошло: Джемин оборвал его с нескрываемым раздражением в голосе, мгновенно поднялся на ноги и глянул сверху вниз так, будто больше не желал никогда в жизни с ним разговаривать.       – Я очень рад за тебя, – процедил сквозь зубы. – Но мне пора идти.       – Ты чё, Джемин? – Джено плохо справлялся с распознаванием чужих эмоций, но то, что Джемина явно задела ситуация, он понял сразу. Взгляд его совершенно неожиданно упал на перчатки, и только сейчас он заметил, что Джемин не снимал их почти никогда. – Слушай, раз уж мы теперь не соулмейты, мы всё ещё можем остаться друзьями. Так что, думаю, я имею полное право знать, что у тебя за проклятие.       – Нет, не имеешь, – прорычал тот.       – Нет, имею. Может, скажешь уже? Почему ты это от всех скрываешь? Покажи свои руки, – не унимался Джено; его упёртость снова охватила весь разум. – Уверен, если там шрамы, то всё не так уж страшно, как ты думаешь.       – Иди нахуй.       И всё. Сказал, как отрезал, и двинулся дальше, явно намереваясь свалить с этого поля куда-нибудь ещё и больше никогда не попадаться Джено на глаза. И к чему это всё было? Вчерашний поцелуй, признание в любви? Сердце у Джено в груди вдруг бешено забилось: а что, если Джемин признался ему не потому, что действительно любил, а лишь потому, что отчаянно хотел снять своё проклятье?       Это была злость – ещё не до конца осознанная, непонятная и слабая, но именно злость. Она заставила Джено тут же подняться на ноги и закричать, глядя на чужую спину вслед:       – Что бы ты выбрал: свободу или любовь?       В голосе перемешались остатки чувств и жажда услышать заветный ответ. Пожалуй, именно это – искренняя заинтересованность – и заставила Джемина замереть на месте.       И правда: а что бы я выбрал?       Где-то на горизонте тучи скапливались в один большой мазок чёрной краски. С той же стороны дул сильный-сильный ветер, выветривал из головы всякие глупости, но ничего нового он не приносил: только заставлял мёрзнуть, ощущать на собственной шкуре приближение долбанных холодов; как будто бы, блять, в его жизни было недостаточно холода.       Проронил:       – ...Любовь.       И Джено выглядел так, будто именно этот ответ услышать он и ожидал.       – Вот, видишь, – прохрипел его низкий, твёрдый голос. – В этом разница между нами. Ты – тот, кто всегда стоит на месте, боясь выйти из своей зоны комфорта. Ноет каждый раз, когда с ним случается что-то плохое. Легко сдаётся. Зарывается в свою нору, прячется в кокон при малейшей неудаче. Скрывает собственные эмоции. Что с тобой не так, На Джемин? Ты ждёшь, когда море успокоится и наступит штиль?       – Хватит, Джено, – попросил Джемин; казалось, вся злость разом выветрилась из него, и на смену ей пришла ненависть. – Если мы сейчас поссоримся-       – Так вот, штиль никогда не наступит! – голос Джено дрогнул, но потом стал звучать уверенно и громко, настолько, что, казалось, его было слышно на много километров вокруг. – Не жди, что всё в конце концов придёт в норму. Не поклоняйся покою. Я тебе обещаю, Джемин: я сделаю так, что никакого покоя в мире никогда не наступит. Я переверну всё с ног на голову, подожгу всю планету, я обеспечу полный хаос и беспорядок, и я сделаю так, что ты это полюбишь!       Ненависть достигла предела – правда, Джемин слишком поздновато понял, что вся она была адресована не к Джено, а к самому себе.       – Просто найди себе человека, который будет таким же сумасшедшим, как ты!       Прокричал он с ноткой не то обиды, не то искреннего совета – впрочем, последнее было мало вероятно – и тут же сорвался с места. Но Джено это нисколько не смутило: он только нахмурил брови и сам просканировал ему вслед:       – А ты найди себе человека, который будет таким же непредсказуемым, странным и непонятным, как ты!       

✈

             – Ты такой непредсказуемый, странный и непонятный, Джисон.       Пропев это, Ренджун мгновенно натянул милую улыбку на губы. Правда, чтобы она выглядела достаточно милой, ему даже не пришлось стараться: он сам по себе выглядел милым, стоя в парке возле их колледжа напротив растерянного Джисона, которого сюда, на минуточку, позвали Марк с Донхёком. Вернее, не позвали, а буквально насильно привели сюда за руку.       – Хах, спасибо?.. – Джисон точно не был уверен, комплимент это или нет, но решил поблагодарить. Затем глянул на Донхёка и тихо прошипел: – Вы же сказали, меня ректор хочет видеть.       – О, на самом деле тебя хотел видеть Ренджун, – улыбнулся, как ни в чём не бывало, Донхёк, затянув потуже капюшон своей жёлтой толстовки. – Просто если бы сказали прямо, ты бы не согласился придти.       Джисону стало как-то неловко, и он не знал, что его напрягало больше: эта хитрожопость Донхёка или же необычная дружелюбность Ренджуна. А может быть, его смущал чересчур пристальный взгляд Марка, который, казалось, готов был его сожрать: настолько он был злым и каким-то строгим, что ли. Единственное, что утешало, это присутствие Чонло: правда, и тот лишь сидел рядом на скамейке, пристально за ними наблюдая, похоже, не собираясь вмешиваться.       – Ну, тогда... – Джисон вздохнул от безысходности. – Я хочу попросить прощения перед тобой, Р-ренджун...       – Что? – удивился, в свою очередь, Ренджун, а потом вдруг рассмеялся, и даже это было всё ещё довольно мило. – Не надо передо мной извиняться. Я тебя даже не виню! Наоборот, я позвал тебя сюда, чтобы поблагодарить. Спасибо, что открыл мне глаза, Джисон, – голос его вдруг стал звучать как-то ниже, теплее, будто он благодарил Джисона за что-то невероятно великое и значимое, а вовсе не за слитую подслушку. – Уж лучше бы я узнал обо всём этом так, с записи диктофона, нежели от самого Джено.       И тут Марк будто не выдержал: как-то демонстративно выдохнул, даже ударил себя ладонью по лицу – Джисон на секунду подумал, что это его любимый жест – и, обращаясь напрямую к младшему, чуть ли не закричал:       – Джисон, что у тебя в голове происходит, демоны, что ли, ебутся? О чём ты только думал, когда в столовке с Джемином разговаривал? Боже мой, ты вообще понимаешь, на какие проблемы нарвался? Ты вообще слушал меня, когда я тебя предупрежда-       – Воу-воу, полегче, – послышался где-то совсем рядом голос Чонло; он наконец подошёл к ним и чуть ли не руками оттолкнул возмущённого Марка. – Джисон, между прочим, за меня заступился! – «Пока вы все просто смотрели», захотелось добавить ему, но он не решился. Затем взгляд его упал на Ренджуна, и в голову пришла хорошая идея сменить тему. – Кстати, я видел, что ты сегодня пришёл в колледж вместе с Джено. Вы после вчерашнего того-этого, что ли?       Казалось, что этот вопрос поставил Ренджуна в тупик. Пока он думал, что ответить, Марк уже нервно прочистил горло и поспешил возмутиться:       – Тебе не кажется, что это слишком личная тема, Чонло-       – Ну да, мы с ним теперь, вроде как, пара, – тем не менее, выдал Ренджун и даже нашёл в себе силы улыбнуться – снова. – Мы поговорили и... И я понял, что Джено, на самом деле, очень хороший человек.       Тут Марк глянул на него, как на какого-нибудь сумасшедшего, и протянул:       – Нуууу, как сказать...       – О, а вдруг вы соулмейты? – заговорил Донхёк каким-то приторно-умилительным голосом и похлопал глазами. – Ваааа, как это мило!       Ренджун выглядел чуть смущённым из-за чужой реакции, но это смущение, кажется, уловил только Джисон. Странно было то, что все относились к Джено так, словно он действительно не был плохим: Ренджун явно ему симпатизировал, Донхёк умилялся со всего этого, даже Марк особо не напрягался...             ...В то время как о Джемине они боялись даже лишний раз упоминать.       – Да ну... – Ренджун опустил взгляд, спрятав глаза свои под спутанной чёлкой. – Он мне даже признаваться в любви запрещает.       – Что?! – от удивления Донхёк закричал так громко, что было слышно, казалось, во всём парке: некоторые из проходящих мимо студентов даже оглянулись на него. У Ренджуна во взгляде что-то переменилось: казалось, тёмные радужки очертились серьёзностью, какой-то странной, даже неуместной сосредоточенностью, и, признаться, видеть его таким Джисону было куда привычней. Затем он произнёс так твёрдо и собранно, как только умел:       – Это как раз то, о чём я хотел с вами всеми поговорить, – и вмиг скользнуло в голосе беспокойство. – Но сначала... – взгляд Ренджуна устремился прямиком на стоящего напротив парня. – Джисон.       – А? – Джисон не сразу понял, что обращались именно к нему, но другого Джисона тут не было. – Я?       – Как закончилась ваша перепалка с Джемином? – поинтересовался Ренджун. – Просто... Он из тех, кто может и в суд подать за незаконную запись. Ты должен убедиться, что всё под контролем.       – Ха! – неожиданно вскрикнул Донхёк – снова – так громко, что Марку, стоящему рядом с ним, даже пришлось прикрыть ухо. – Пусть только хоть что-то нашему Джисону скажет, мы быстро с ним разберёмся! – он буквально за одну секунду успел сделать сразу несколько действий: ярко улыбнуться, накинуться на Джисона и заключить его в объятия. – Ты реально крутой, чувак. Ещё никто до тебя не давал отпор Джемину. Никто! Ёмаё, да я в честь тебя фанклуб открою! Пацаны, вы со мной?       Он оглянул всех по очереди. Первый улыбнулся Ренджун, бросив только краткое:       – Я за.       – Это бред, но я тоже за, – чуть насмешливо отозвался Чонло.       Все ожидающе уставились на Марка, который единственный, казалось, не собирался давать никаких комментариев по этому поводу.       – Что? – он вздохнул и закатил глаза. – Лаааадно, я тоже за. Но за тобой, – строго глянул на Джисона, – нужен тотальный контроль.       Джисон усмехнулся всё ещё неуверенно, затем вежливо убрал с плеча руку Донхёка и распахнул глаза так, будто только что услышал самую шокирующую новость в своей жизни.       – В-вы серьёзно? Мой фанклуб? Вы организуется мой фанклуб? Ну и кто вы после этого?       – Твои друзья, – легко бросил Ренджун, – а что?       Друзья?..       Поначалу Джисон не мог в это поверить; да и потом, собственно, тоже не мог. Слишком странно было слышать это необычное слово – друзья – для человека, который всю жизнь был один и никогда ни с кем не сближался. Он попробовал это слово на вкус: д-р-у-з-ь-я; отозвалось чем-то тёплым и даже немного жгучим, но в целом – очень приятным. Чёрт.             Наконец-то что-то новое.       Он, на самом деле, выглядел таким маленьким с высоты четвёртого этажа, хотя и был под метр восемьдесят. А сверху – такой крохотный, совсем-совсем маленький мальчик, который впервые вышел погулять во двор и завёл дружбу в песочнице. Джемин усмехнулся. Он стоял на той самой крыше, на которой ещё день назад произошла их перепалка, и просто-напросто наблюдал за ними. Не то, что бы он делал это намеренно; просто вышел на крышу после пар, дабы подождать, пока толпа в гардеробе рассосётся, и вдруг увидел их. Ну случайность же. Совпадение.       Он сам не знал, чем была вызвана эта усмешка. Признаться честно, он вообще уже ничего не знал. Джисон вызывал в нём странные чувства, очень-очень-очень-очень-очень-очень странные чувства – и это всё, что он пока мог понять. Чтобы разобраться в себе, потребовалось бы множество бессонных ночей и, вероятно, несколько сотен, нет, несколько тысяч лун – а Джемин не любил тратить время на рефлексию. Нет, только не это; всего лишь закрытие эмоций на замок и упрятывание нестандартных мыслей куда-то подальше в ящик. И. Ничего. Лишнего.       Позади послышались медленные шаги, эхом отстукивающие от поверхности крыши, и Джемин слишком хорошо знал Джено, чтобы сразу же понять, что это был он.       – Интересно?       Джено выровнялся с ним тут же, и, кажется, моментально осознал, куда был устремлён этот чужой взгляд.       – Что? – тем не менее, Джемин сделал вид, что не понял.       – Наблюдать за Джисоном.       Этих слов хватило, чтобы заставить его мгновенно повернуться к Джено лицом, взглянуть в глаза как-то слишком уж обиженно? настороженно? – одним словом, враждебно – и протараторить:       – Я не наблюдаю за Джисоном.       – Ты можешь врать кому угодно, но только не мне, окей?       Вздох. Они действительно хорошо друг друга знали; возможно, даже слишком хорошо. Это не могло не радовать, но также не могло не расстраивать, особенно в свете последних событий. Когда кто-то знает тебя слишком хорошо, опасно отпускать его в вольное плавание: нужно наоборот всегда держать его рядом с собой, иначе ваша мнимая близость сыграет против тебя.       Но кое-чего Джено всё-таки не знал.       – Слушай-ка, Джемин.       И ветер снова завывал, как в то далёкое лето два года тому назад, и снова вой этот напоминал скулёж бездомных брошенных собак. Джемин вдруг вспомнил, как Джисон сравнил его именно с такой собакой: потерянной, больной, бедной, но упорно отрицающей собственную беспомощность. Настолько дикой, что она, казалось, была готова вгрызться в шею каждому встречному. В случае Джемина это был Джено, который, ко всему прочему, ещё и произнёс:       – Как ты думаешь, смогу ли я доверять тебе после всего, что вчера услышал?       ...Но Джемин не стал нападать. Не стал злиться, кричать, вгрызаться в шею и проявлять агрессию: просто потому, что эта самая агрессия в нём уже давно кончилась, исчерпала себя, и в лёгких его уже долго царила мрачная и совсем не дружелюбная пус-то-та. Он нервно сглотнул, так ничего и не ответив; а Джено, кажется, и не нуждался в ответе.       – Я так долго планировал всё это, – голос его звучал так, словно он произносил откровение или, что хуже, исповедь. – А ещё я любил тебя. По-настоящему. И ты, оказывается, всё это время ждал удобного случая, чтобы меня предать?       Ветер всё ещё выл, и холод его, неожиданно просочившийся сквозь ткань рубашки к самой коже, болезненно сдавливал внутренности. Джемин продолжал молчать, он хорошо это умел: молчать, игнорировать, не замечать, подавлять. Но Джено всё ещё не нуждался в том, чтобы слышать какой-либо ответ.       – Я справлюсь и один. К тому же, у меня есть Ренджун. Это я к тому, что мы с тобой больше не команда.       ...Вау, это было довольно неприятно.       Джемин поджал губы, напомнив себе, что самым главным было – дышать. Просто дышать. Вдыхать свежий майский воздух, пропускать его через свои лёгкие, испорченные и изношенные, и выдыхать – все мысли выдыхать, все проблемы, все страхи, все обиды, заботы, чувства...       – Чёрт, да я схожу с ума...       Джено схватился рукой за голову, впился пальцами в мягкие волосы. Губы его охватила нервная усмешка: всё, что он так долго строил, грозило обрушиться в один момент, и всё из-за блядского На Джемина.       Как я вообще мог любить кого-то настолько тупог-       – Ты не сходишь с ума, – заявил вдруг Джемин, своим голосом перебив этот ужасный вой в небе. – Ты имеешь полное право на такие чувства.       Он повернулся к Джено и взглянул прямо в глаза – почему-то этот жест показался обоим слишком смелым и бесстрашным, но Джемину было плевать. Он, кажется, не боялся уже совсем ничего; просто потому, что принял решение отстраниться и огородиться от всего в этом мире, в том числе и от всех тех вещей, что обжигали душу тревогой и паникой.       – Можешь ненавидеть меня, – заявил он, в голосе скользнули нотки искренности. – Я всё понимаю. Я тебя предал. Прости.       – Ненавидеть? – но Джено не был из числа тех людей, которым было достаточно услышать каких-то там искренних слов или вовсе извинений. Он легко смахнул этот чужой взгляд с себя, губы его снова растянулись в улыбке – блядский хищный оскал, как и всегда – и он усмехнулся. – Хах, я не из обиженок. Мне, на самом деле, вообще похую. Все люди друг друга предают. Это нормально. Мне только знаешь, что интересно?       Не то, что бы слова его ставили Джемина в замешательство: просто это всё напоминало их любимую игру: «кто кого больше удивит». И в какой-то момент Джено положил руку парню на плечо, тем самым действительно заставив Джемина не только удивиться, но и напрячься всем телом.       – Зачем тебе всё это было? – спросил. – «Все будут страдать, кроме меня». Зачем тебе это? Ты садист? Чего ты хочешь? Почему ты вообще водился со мной? И почему ты скрываешь своё проклятье? Почему носишь перчатки? Почему ничего не говоришь?       Внутренности Джемина мгновенно превратились в лёд. Он был готов вскрыть собственную грудную клетку и высыпать всё оттуда, позволить земле немного охладиться, лишь бы только не ощущать внутри – этот нескончаемый холод, холод, холод, холод, холод, холод, холод...       – Кто ты такой, На Джемин?       – А теперь послушайте меня внимательно.       Все взгляды устремились на Ренджуна. Джисон чувствовал странную ауру, исходящую от этого парня – что-то вроде смеси необоснованной неуверенности в себе и настоящей, но тщательно замаскированной, удивительной гениальности.       Полдень уже почти отпустил небо, и неровные штрихи облаков ползли сквозь серо-голубеющее небо по ветру вместе с отвратными шлепками дыма автомобилей. Вокруг нависло то самое молчание, из разряда сосредоточенных; так молчали студенты на лекциях, когда жаждали услышать важную информацию, и так молчали дикие звери в лесу, внимательно прислушиваясь к природе и отдалённым выстрелам из человеческого ружья. Ренджун скользнул по каждому своим серьёзным, твёрдым взглядом, и это создало какую-то особую атмосферу доверия.       – На самом деле Джено планирует провернуть одну штуку, и планирует он это уже давно, – начал он. – Он даже набивает себе репутацию специально, чтобы на его стороне было много людей.       – Я подозревал, что он что-то готовит... – Марк озадаченно нахмурил брови. – Но что именно, если не секрет?       – Он хочешь совершить переворот.       – Что? – Чонло, кажется, перенял от Донхёка эту его тягу к неожиданным эмоциональным вскрикам. Ренджун продолжил:       – Что-то вроде восстания. Понимаете, в его мировоззрении проклятья делятся на «полезные» и «бесполезные». К примеру, импульсивное превращение в другую личность или способность влюбляться в кого-то в силу определенных обстоятельств – это бесполезные проклятия, не говоря уже о мании преследования, – он вновь оглядел их всех, заострив взгляд, почему-то, именно на Джисоне. – А умение подчинять своей воле того, кто тебя ненавидит – это полезное проклятие, оно выгодное и опасное.       Чёрт, это имело смысл. Джисон даже задержал дыхание, его охватил какой-то странный, почти неощутимый страх; он вспомнил, что и сам недавно задумывался об этом.       – Кажется, я понял... – признался он и встретился с Ренджуном глазами. Тот кивнул, будто прочитал его мысли.       – Джено предлагает отречься от такого понятия, как «соулмейт». И всегда жить с проклятием. До самого конца жизни никогда не поддаваться любви. Он хочет сделать так, чтобы его протест дошёл до правительства, и начать планирует с захвата колледжа. Затем город, потом вся страна, и так, быть может, его идея распространится по всему миру. Он просто хочет, чтобы никто в мире больше не горел желанием снять своё проклятье, и я уверен, что со своей целеустремлённостью он этого добьётся.       – ...Это же ужасно, – выдал Джисон первое, что пришло в голову. Каждое слово, произнесённое Ренджуном, заставляло всё внутри него сжиматься. Неужели Джено действительно был готов пойти на что-то подобное?       – А что насчёт тех, кто против? – решил уточнить Марк, хотя знал, что ответ ему не понравится. – Он ведь не сможет подчинить абсолютно всех несогласных своей воле.       – Люди, которые будут искать и находить своих солумейтов, станут изгоями, – ответил Ренджун с настороженностью. – И их будет меньшинство.       Звучало всё ещё ужасно.       – А что Джено собирается делать в ближайшее время? – в голосе Чонло прозвучала тревога, а это означало, что всё действительно серьёзно. – Устроит теракт в колледже?       – Я точно не знаю, – тот в ответ качнул головой, – но думаю, что смогу это выяснить. Единственное, в чём я могу быть уверен – это в том, что Джемин больше не является частью его плана.       Джемин, план, теракт в колледже, изгои, соулмейты, протест... Всё было так странно, пугающе и непонятно, что в голове перемешивалось в одну спутанную и, ко всему прочему, совершенно не вкусную кашу. Джисон за всю свою жизнь ничего похуже панических атак и несданной сессии не видал, а тут речь шла о настоящем перевороте... Он набрал в грудь побольше воздуха, прикрыл глаза, и, сделав над собой усилие, собрался с мыслями. Настало время из наблюдателя своей жизни превращаться в главное действующее лицо.       – Ммм... – он поднял голову, прицелом своих глаз устремившись на Ренджуна. – Знаете, что? Нам тоже нужен план.       Джемин выдерживал пристальный взгляд Джено столько, сколько мог. В него впивалась не злоба, не обида, и даже не ненависть; это было что-то другое, вроде чистого интереса, жажды получить ответ. И Джемина это, почему-то, неожиданно взбесило: взбесило то, что он стал предметом чужих размышлений, то, как властно и нагло держал Джено свою ладонь на его плече, взбесил сам Джено. Поэтому Джемин в грубом жесте смахнул чужую руку со своего плеча.       – Я – твой ночной кошмар, Джено, – проговорил он, ни на секунду не отрывая прицельного взгляда. – Знаешь, как меня назвал Джисон? Псиной. А помнишь, кто преследует тебя в кошмарах? Тоже псины. Это я тебя преследую. Я испортил твою жизнь, и ты до сих пор с этим не справился.       – Откуда ты знаешь? – кажется, эти слова подействовали в нужном русле: Джено озадаченно свёл брови к переносицей и даже отступил на целый шаг назад.       – Ренджун рассказал, – бросил Джемин в пренебрежительной манере. – Знаешь, что я думаю по поводу всего этого твоего плана? Это бред. Это детские фантазии. Просто глупость. Ты хочешь отказаться от такого понятия, как «соулмейт», только потому, что я однажды тебя ранил. – Он хмыкнул. – Но я ведь уже извинился. Чего ещё тебе надо?       – Ты? Меня? Ранил? – уголки губ Джено потянулись вверх, и вскоре из его рта вырвался какой-то истерический смешок. – Да мне вообще плевать. Ты тут не при чём, не думай о себе слишком много. Я просто не хочу лишаться своего крутого проклятья, вот и всё.       – Лжец.       Джемин сделал шаг вперёд, ближе к нему, но Джено не сдвинулся ни на миллиметр. Это было столкновение двух хищников, которые всё это время ошибочно предполагали, что перед ними жертва.       – Я отверг тебя, и с тех пор ты задумал всю эту глупую затею с переворотом, – твёрдо и однозначно, смело и неоспоримо. – Сказал, что изменишь этот мир, что погрузишь его в хаос. И сделаешь так, что мне это понравится. Но Джено, – максимально неожиданно было слышать, как голос его вдруг снизился, даже потеплел; вот уж точно, непредсказуемость текла у Джемина в крови. – Забудь уже обо мне. У тебя есть Ренджун, который тебя любит. Почему ты не можешь просто сосредоточиться на настоящем?       – Не лезь не в своё дело, – прорычал Джено, в ход пустил свою самую агрессивную интонацию. – Ещё раз: это не из-за тебя. Ты ещё не понял?       – Не понял что?       – Я просто хочу власти. Я ебанутый с рождения, понимаешь, Джемин? И вся моя семейка ебанутая. Я просто хочу, чтобы всё в этом мире было таким... Таким, как я хочу. А ты – всего лишь переменная в графике, ты просто был толчком к действиям, и больше ты ничего не значишь.       – Что ж, – Джемин задумчиво наклонил голову вбок, пронзив парня отблеском самоуверенности, – в таком случае, я не хочу, чтобы тебе доставалась власть. Это тебя испортит.       – Я уже испорчен.       Обстановка накалялась, и Джемин почему-то вдруг ощутил себя – слабее. Слабее, чем Джено. Слабее, чем стоящий перед ним хищник, настоящий сумасшедший, человек, которого он не сможет подавить никогда и ни за что; и он даже не нашёл, что ответить. Джено же улыбнулся – снова.       – Знаешь, Джемин, про таких несчастных, как ты, говорят, что им, мол, любви не хватило. Что кто-то их недостаточно полюбил, и они не виноваты. Но давай начистоту, – улыбка превратилась в оскал. – Бешеная собака тоже не виновата. Её никто не приютил, не привил, не полюбил. А что ты будешь делать, если она нападёт на тебя? А что, если нападёт на твоих близких? Если она тебя укусит, ты с вероятностью в девяносто девять целых и девять десятых процентов умрёшь. Как будешь защищаться? Вообще, бешеных собак и прочих больных диких животных принято отстреливать. А человек – это животное. В том числе и мы с тобой. Кому-то, может, тебя жалко. Мне нет.       Звучало настолько по-издевательски, надменно и нахально, что Джемин вдруг и правда ощутил себя бешеной собакой; только очень-очень маленькой, сжатой до невероятно малюсеньких размеров, и это, блять, так до невозможности бесило.       – Хватит, – со злости ладони сжались в кулаки, напряглись даже вены, – сравнивать, – он подошёл к Джено ближе, сократив расстояние между ними до жалких сантиметров, – меня, – замахнулся рукой так, чтобы ударить точно по лицу, чтобы как можно больнее, – с собакой!!!       Но – одна секунда – Джено перехватил его удар. Казалось, что ему ничего не стоило вот так взять и в полёте остановить чужую руку, и он даже не дёрнулся ни единой мышцей. Чёрт.       – Так вот, Джемин, – и заговорил совершенно невозмутимо, бесцеремонно, голосом холодным и отчасти насмешливым, что в дрожь бросало, – если ты хочешь выжить в том хаосе, который грядёт, то просто, блять. Не. Вмешивайся.       Джемин вырвал руку, отшагнул назад, неожиданно почувствовав, какая у Джено была сильная хватка – на коже точно останется красный след. И бросил, давая понять, что сдаваться совершенно точно не собирается:       – Я тебя остановлю.       – Тогда я тебя убью, – отрезал Джено легко, почти воздушно, как мягкие тёмные облака, написавшие над ними. – И не посмотрю даже на то, кто ты. Мы хоть друг друга уже несколько лет знаем и в прошлом встречались даже, но у меня всё равно чувство, что я ничего о тебе не знаю.       И это – они оба понимали – было чистейшей правдой. Не дав Джемину и шанса хоть что-либо ответить, Джено тут же развернулся и ушёл, подгоняемый холодеющим ветром, прочь. Всё внутри Джемина горело и жгло от смешения злости, гнева, страха, отчаяния – он глянул на свои руки. Они дрожали, тряслись от избытка эмоций. И всё это – за завесой чёрных-чёрных перчаток, что вечно скрывали его бледную тусклую кожу.       – Если понадобится...       Вслух сил договорить не было, но мысленно он продолжил:             ...То это я тебя убью...              Когда он наконец вышел из колледжа, было уже холодно, солнце скрылось за облаками неприятного тёмно-серого цвета. Ветер заползал под рубашку, крался мурашками вдоль кожи, к самой шее – там было холоднее всего. Джемин брёл в одиночестве по городу, сражённый всем только что произошедшим, утопающий в своих мыслях – они были далеко не яркими и красивыми. Как и всё в его жизни, они были мрачными и уродливыми. Небо над головой давило на плечи, провода на фонарях через каждые несколько метров без конца спутывались, подобно ниткам, продетым через ушко иглы. Джемин вобрал цветочный, душный, предгрозовой воздух полной грудью, ощутив в себе его тяжесть; а может, эта тяжесть была в нём изначально, сама по себе. В конце концов, сам он – был...             ужасно...                   одинок.       Что-то как-то больно...             (...Или так было всегда?)       

☂

             Они сидели в одном из парков в центре города, заполненном под завязку людьми: группами подростков, миловидными до тошноты парочками, семьями с детьми и просто-напросто одиночками всех возрастов. Оба – и Ренджун, и Джено – чувствовали себя не в своей тарелке; они сидели рядом на скамье, совсем-совсем близко друг к другу, но оба думали о совершенно разных вещах.       Хотя, в общем-то, что-то эти их мысли объединяло.       Джено в очередной раз раздумывал о своём плане, а Ренджун думал о том, как этот план у него выведать.       Солнечный диск клонился к горизонту, уже почти садился за завесой из высоких елей, окрашивая их верхушки в умирающий малиновый отблеск. Было прохладно во всех смыслах – и в воздухе, и между ними двумя. Хотя Ренджун сидел к Джено близко-близко, всё равно казалось, что Ли от него невозможно далеко. Где-то там, на орбите собственных раздумий, в космосе своих воспоминаний, и Ренджуну до него – как до луны; да и то, ему даже ракету не одолжат. Он вздохнул, чувствуя на себе всю ту неловкость, которая бывает в моменты, когда двое молчат. Но в какую-то секунду Джено, будто так и погруженный в свои мысли, неожиданно заговорил, тем самым бесцеремонно нарушив молчание:       – Я потерял страсть, и запомни: лучше вспыхнуть и сгореть дотла, чем сохранить тепло и медленно догореть.       – Красиво, – не очень уверенно бросил Ренджун, лишь бы хоть что-то сказать; затем припомнил, что видел у Джено сборник стихов. – Это из какой-то поэтической книги?       – Это предсмертная записка Курта Кобейна.       – Оу... – нервно сглотнул. – Ясно.       Уже подходил к концу третий по счёту день, как они начали встречаться. За это время в жизни Ренджуна не изменилось, ровным счётом, ничего. Он всё так же был для Джено кем-то сродни приспешника, и казалось, что вся эта затея с отношениями вот-вот провалится; да и сам Джено, скорее всего, уже жалел о том, что ввязался во всё это. Он и предложил из жалости, наверное. Так ведь? Он ведь об этом сейчас думает? Хочет расстаться, закончить то, что только успело начаться, не так ли?       – Я иногда думаю о том, какую бы я написал предсмертную записку. Ну, скажем, если бы я захотел умереть.       Неожиданно проронил Джено, и Ренджун выдохнул с облегчением. Похоже, он тут был единственным, кто думал о такой вещи, как любовь.       Джено заботило нечто другое.       – Эм, Джено? – позвал он, но тот словно бы не слышал.       – Как тебе такой вариант: «Это конец. Меня довели, – заговорил Джено такой интонацией, будто читал какую-то записку. – В моей смерти прошу винить моего тупого отца. Завещаю всё своё наследство своим котам. Хочу сказать, что в детстве съел бомбу. Советую патологоанатом вызывать ещё и сапёров. Своему бывшему советую пройти курс повышения квалификации на помойке в качестве мусорного мешка. Возможно, мы с ним скоро встретимся. Мама, папа, обещаю навещать».       Супер. Чувство юмора у Джено всегда было на высоте; если это, конечно, вообще можно было назвать юмором. Ренджун даже не знал, как реагировать.       – Как думаешь, – Джено повернулся к нему и глянул как-то выжидающе, – что они поймут из того, что я хотел сказать?       – ...Что догонять и добивать надо.       – Что?       Ренджун тут же откашлялся, мысленно ругая себя за то, что говорит, не подумав.       – Ничего! – затем в глазах его мелькнула какая-то неожиданная серьёзность. – Скажи, Джено, ты же это не всерьёз? Ты же не собираешься умирать?       – Собираться-то не собираюсь, – бросил Джено так, что охотно хотелось ему верить, и умиротворённо улыбнулся, – но кто знает, что может случиться. То, что я планирую, очень серьёзно и даже опасно.       Так, так, так. Кажется, они наконец подобрались именно к той теме, которая и была нужна Ренджуну. Это был отличный шанс наконец-то всё выведать: не столько ради парней, которым он обещал, сколько ради себя. И ради самого Джено. Особенно ради Джено.       – Кстати, я не спрашивал раньше, но... – он попытался звучать уверенней и смелей, чем обычно, и у него это даже получилось. – Можно ли поподробней узнать о том, что ты планируешь?       Два искренне заинтересованных глаза – мягкая кофейная гуща – устремились на Джено. От Ренджуна исходила какая-то странная аура любопытства, жажды знать все ответы, может, даже стремления взять всё под свой контроль. И Джено бы соврал, если бы сказал, что не любил это в Ренджуне.       – Хмм, если так подумать, я никогда тебе не рассказывал... – он пробежался взглядом по главной улице парка, что была наполнена людьми, и остановил взор на высокой массивной лиственнице. – Но, думаю, ты имеешь право знать.       О да, ещё как имею. Я просто обязан это знать. Ради твоего же блага.       – Я хочу, чтобы это было неожиданностью для всех, – начал Джено; голос его удивительным образом совмещал в себе нотки юношеской азартной страсти и дикого, идущего из глубин отчаяния. – В один день я просто ворвусь в колледж вооружённый с ног до головы. Это поставит всех в тупик. О, а ещё все будут паниковать. Но я, на самом деле, не собираюсь никого убивать. Только ранить. И то, лишь в случае сопротивления. Забыл сказать, я буду не один. Со мной будет группа профессиональных стрелков. Ты их, наверное, не знаешь. Их называют «отряд сто двадцать семь». Только не говори о них никому, никто не должен знать.       – Разумеется, я никому не скажу, – соврал Ренджун, заправив всё это убедительным кивком. – Да мне и некому.       – Вот и отлично, – умхыльнулся Джено. – В общем, мы захватив колледж. Возьмём всех в заложники. Будем требовать у правительства Сеула выслушать нас. Если они откажутся, то я буду требовать личную встречу с президентом Кореи. Если понадобится, то пригрожу убийством кого-нибудь из заложников.       Что вдруг за странное чувство? Неужели страх?             Да, именно так.             Ренджуну было страшно. Отчаянно страшно, до мурашек по спине и до дрожи в коленях – но самым забавным было то, что страшно ему было не за какого-то там себя.             Он безумно боялся за Джено.       – А что, – спросил, в миг проглотив весь этот вязкий страх, – если всё пойдёт не так?       – Ничего, я выкручусь. В конце концов, моё проклятье – моё оружие. Не так ли?       – Ну, да.       Они замолчали. Несмотря на всё услышанное, как бы ужасающе всё это ни было – вооружённый с ног до головы, отряд профессиональных стрелков, заложники и угроза убийством – и как бы это всё действительно не напоминало настоящий теракт, у Ренджуна не было ощущения, что он сидит рядом с монстром.       В конце концов, это был всего лишь Джено.       Тот самый Джено, который чуть ли не до слёз злится из-за проигрыша в волейболе и обожает таскать в свой дом бездомных кошек.       Тот самый Джено, который смотрит стендапы по телеку и прячет под подушкой сборник китайских стихотворений.       Тот самый Джено, который однажды чуть не набросился с ножом на отца и несколько раз пересмотрел документалки о Харрисе и Клиболде...       – Будь на моей стороне, Ренджун, – блять – он настолько резко повернулся к Ренджуну всем телом и схватил его за плечи, что тот ненароком вздрогнул. Взгляд у Джено был невероятно глубоким и даже... Умоляющим? – Ты нужен мне. Твоё проклятье тоже твоё оружие. Без тебя я не обойдусь. Ты ведь будешь на моей стороне?       – Джено, – бросил Ренджун, голос сначала дрогнул, но затем страх окончательно покинул его, освободив место для уверенности. – Я ведь уже много раз говорил. Я тебя- – он тут же осёкся, помотал головой. – Эээм... Я люблю Ли Джено. Вот. Так что я всегда буду на твоей стороне.       Джено улыбнулся так, будто именно этого ответа и ожидал. Затем бросил чуть самодовольно, что было очень в его стиле:       – Конечно. Но учти: со мной оооочень сложно, – звучало так, будто он бросал Ренджуну вызов, будто приглашал его сыграть с ним в игру, исход которой в любом случае будет плохим. – Со мной будет тяжело.       Но Ренджуна это нисколько не смутило, и даже тогда, когда он улыбнулся в ответ, взгляд чужой отзеркалив, у него не было чувства, будто он заключает сделку с Дъяволом.       – Я готов выдержать всё, что угодно.       Но мне не придётся, потому что я спасу тебя.       

☠

             От всех этих разговоров у Джисона уже кружилась голова. Они шли вдоль пустого, нагретого солнцем коридора: он, Марк, Донхёк и Чонло. Последний без конца всё говорил-говорил-говорил: об одногруппниках, о наглых преподах, о намечающейся тусовке кого-то с пятого курса и, наконец, об «этой сволочи На Джемине».       – Пацаны, а знаете, что бы я сделал с Джемином? – спросил он, и все хором устало вздохнули; данный факт Чонло проигнорировал. – Я бы распотрошил его тело, вынул все органы, сварил его мозг, а остатки скормил бы собакам.       – Ты нормальный? – с демонстративным отвращением возмутился Марк. – С такими речами тебя нужно изолировать от общества.       – Тут не изолировать, а усыпить нахрен надо, – Джисон сдавленно усмехнулся. Вечернее солнце играло бликами и тенями на его лице.       – Ну, не знаю... – задумчиво начал Донхёк; он любил развести интересную дискуссию на пустом месте, при этом упорно делая вид, что он здесь самый умный. – Что, если человечеству нужны курсы по развитию инстинкта самосохранения? Может, это поможет людям, склонным к насилию, подавить, избежать эту склонность, и они сохранят себя в здравом уме, а общество тем самым будет защищено. Наверное, так снизится и уровень преступности. Что думаете?       Все несколько секунд недоумевающе молчали, и только Марк, как не странно, нарушил эту тишину своим сухим:       – Хуйню сморозил.       – Спасибо, друзья, – саркастично проговорил Чонло, особенно выделив второе слово. – Я знал, что вы меня поймёте. В конце концов, ненависть к Джемину – это то, что нас всех объединяет.       Стоило ему только произнести это, как мимо них тут же – мистер внезапность – прошёл сам, блять, На Джемин. Все четверо моментально замерли на месте, словно рядом прошёл не человек, а убийственный разряд тока, и уставились на то, как парень двигался вдоль коридора, по направлению прямо к автомату с напитками.       – ...Надеюсь, он не слышал, – прошептал, деловито откашлявшись, Чонло.       – Я не ненавижу Джемина, – зачем-то бросил Донхёк очень и очень громко, будто не осознавая, что голос его слышно было на всех этажах. – Наоборот, мы с ним почти как друзья!       И Джемин, разумеется, это точно слышал. Он остановился возле автомата и порылся рукой в кармане в поисках денег, делая вид, что либо ничего не заметил, либо... Либо ему просто было плевать.       – ...Обязательно так кричать? – с раздражением прошипел Марк, толкнув Хёка в плечо.       Тем не менее, всё складывалось почти удачно – по крайней мере, в понимании Джисона. Джемин был один, в пустом коридоре никто не мог им помешать или вклиниться в разговор, и стало совершенно очевидно: это был отличный шанс. Шанс, чтобы наконец разъяснить ту неприятную ситуацию с диктофоном.       – Вы стойте здесь, а я попробую с ним поговорить, – бросил он через плечо так, будто только это было чем-то лёгким и незначительным. На самом же деле это звучало так, будто Джисон собрался на войну.       – Что? Чего? – не то в порыве паники, не то злости, затараторил Марк и замахал руками, но остановить младшего не успел. – Джисон, стой, блять!       Тот уже шёл уверенным шагом к Джемину, с каждой секундой становясь всё ближе и ближе. Несмотря на уверенную улыбку, отпечатавшуюся на губах, внутри Джисон чувствовал себя не так уж уверенно; в конце концов, он собирался извиниться и уладить конфликт, а это, как известно, могло обернуться катастрофой.       Джемин стоял возле автомата, бросил туда монетку и вынул бутылку дешёвой колы; в солнечных лучах он выглядел каким-то неестественно светлым и мягким, как какой-нибудь полевой цветок. Но аура, исходящая от него была тёмной и мрачной, с лёгкостью затмевала невинность внешнего вида. От Джемина пахло смесью каких-то трав и лекарств, как в аптеке, а за глазами, на самом дне чёрных зрачков, прятался океан печали, от которого, казалось, невозможно было избавиться.       – Привет?       Обронил Джисон резко, будто сам не понял, что только что сказал. Замер в паре метров от Джемина, который, в свою очередь, ничего не ответил и даже не глянул на него. Только и продолжил стоять, разглядывая бутылку в руках и ожидая, видимо, каких-то дальнейших действий.       – Я хотел кое-что спросить, – стало безумно неловко, и Джисон почесал затылок, пальцами петляя сквозь тонкие волосы. – Эм... Ты действительно собираешься подавать на меня в суд за незаконную запись?       Джемин всё ещё не смотрел на него, но теперь, по крайней мере, хоть какая-то эмоция появилась на его лице. Пусть даже это была ухмылка.       – С шавками из суда я не планирую даже связываться. Кто тебе такое сказал?       – Оу... – Джисон выдохнул с улыбкой. Какое облегчение. – Ну, тогда ладно.       Наконец, в какую-то секунду резко Джемин поднял взгляд; но посмотрел он не на Джисона, который даже вздрогнул от неожиданности, а куда-то мимо, за него. Видимо, на Марка, Чонло и Донхёка.       – Так ты теперь тусуешься с ними.       Джисону стало ещё более неловко. Во взгляде Джемина читалось слабое-слабое любопытство и ничего более; но почему-то казалось, словно он насмехался или осуждал.       – А? Ну, да... – выдавил Джисон. – А что?       Этот вопрос Джемин оставил без ответа, что только усугубило острое чувство неловкости Джисона. В горле последнего пересохло; он слабо поморщился и приложил ладонь ко лбу, словно пытаясь снять напряжение. Не удалось — странные ощущения по-прежнему сковывали кончики пальцев, а голова раскалывалась на части, казалось, от ударов молотков по вискам. Нужно было срочно что-то сказать.       – А ты... Ты в порядке? – и Джисон, сделав над собой усилие, не придумал ничего получше. – Типа... После того случая?       – Если то, что теперь мне все объявили бойкот и со мной почти никто не разговаривает, Джено и Ренджун оборвали со мной все контакты, а администрация теперь обходит меня за километр, можно считать за «в порядке», то да, – Джемин поболтал бутылкой колы в руках. – Я в полнейшем порядке.       Сказал, как отрезал, блять. Джисон нервно сглотнул, и эта его нервность передалась от горла ко всем нервным окончаниям, которые только пронизывали его тело.       – Извини меня, – он чуть виновато улыбнулся и опустил голову, но потом вдруг понял, что это совсем было не то, что он хотел сказать, и помотал головой. Марк, должно быть, уже тысячу раз окрестил бы его самоубийцей. – Хотя нет, не извини. За что мне извиняться? Я совершенно правильно поступил.       Замешательство, сначала выступившее на лице Джемина, довольно быстро сменилось на смирение. Он легко пожал плечами и бросил:       – Ты прав. Рад, что люди умеют использовать диктофон по назначению.       Затем он, сопровождаемый пристальным взглядом Джисона, отпил колу. Он чувствовал, как младший пытался скрыть удивление и даже боялся взглянуть в этот сомнительный блеск чужих голубых глаз.       – Эм... – промямлил. – То есть, ты совсем не злишься? Я же такой удар по твоей репутации нанёс...       Джемин, пожалуй, разделял его желание сразу разложить всё по полочкам; как и Джисон, он терпеть не мог недомолвки и умалчивания. Отпил, опустил руку с колой, даже не закрывая горлышко колпачком, и повернулся к Джисону всем телом. Солнечные лучи очерчивали его чёрные волосы, расплавленное золото в глазах, подрагивающие ресницы. Огонь прядей, казалось, щекотал его щёки.       – Не «удар», а урок, – объяснил он, в голосе чувствовался стержень. – Так мне и надо. Чем старше я становлюсь, тем сложнее уроки. В конце каждого класса – экзамен. Некоторые успевают экстерном сдать несколько классов. Кто-то тупит и остаётся на второй год. Кто-то учится с углублённым уклоном, у кого-то облегчённая программа. Всё как в школе, только это жизнь.       Затем он устремил свой пронзительный взор Джисону прямо в глаза, будто спрашивая: «понимаешь меня?», и, так и не получив утвердительного ответа, продолжил:       – Да и к тому же, всё это не имеет значения. Жизнь на этом не заканчивается. Погрущу, поплачу немного – и я снова в строю. И всё снова заебись.       Они продолжили смотреть друг на друга во внезапно наступившей темноте, которая, в отличие от всех прочих, ощущалась довольно гармоничной и уместной. Казалось, словно воздух между ними плавился и плотной стеной ограждал от всего остального мира. Только на Джемина Джисон глядел с неподдельным интересом, если не восхищением, а тот, в свою очередь, едва ли не пожирал его безучастностью.       – Вау... – выдал младший довольно восторженно и тут же осёкся. – А, в смысле, эм... Я думал, ты весь такой напыщенный, крутой, с огромным самомнением, а ты, оказывается, такой, эм... – нервный-нервный смешок. – Умный?       – Всего лишь способность к самокритике, – Джемин спокойной прикрыл глаза, покрепче сжал бутылку в руке. – И несколько лет наблюдения за людьми с позиции того, над кем всю жизнь издевались.       – В смысле? – Джисон с удивлением вскинул брови.       Джемин не ответил. Он вообще, видимо, отвечал всегда лишь на те вопросы, что его устраивали, целиком и полностью игнорируя всё остальное. И это, признаться, Джисона тоже интересовало в нём: весь Джемин, казалось, был соткан из загадок и тайн, он был странным и непонятным, он издевался над людьми, но позволял им издеваться над собой, он выглядел обычным хулиганом, но полностью осознавал каждое своё действие, он понимал гораздо больше среднестатистического обывателя и, возможно, гораздо глубже, чем даже Джисон. Даже сейчас, поняв, что он облажался и утратил, должно быть, с трудом наработанную репутацию в глазах всего колледжа, он относился к этому спокойно и с пониманием того, почему всё это произошло. Он никого не обвинял в произошедшем, кроме себя самого, и даже казалось, что с одной стороны он был... рад? что всё так получилось.       Впрочем, всё это действительно могло только казаться: так и не обронив ни слова, Джемин вовсе собрался уйти, уже сделал пару шагов, но Джисон вдруг спохватился: схватил его за руку, потянув парня чуть на себя. Джемин с непониманием глянул ему в глаза, одновременно с этим отстраняясь, но, несмотря на это, лишь глубже забираясь в глубину чёрных зрачков и разгоняя в них туман.       – Что ты делаешь?!       – Слушай, я тут подумал, – выдавил Джисон, стараясь не терять уверенности. – Мы могли бы... Стать друзьями, типа того, – звучало так, будто он предлагал своему давнему другу выпить чаю, а не будто он ждал примирения со своим, вроде как, врагом. – Почему нет?       Несмотря на всю искренность, всю добродушность и дружелюбие, вложенные в эти слова, Джемин всё равно вырвал руку. Вышло грубо и резко, но Джисон подавил в себе удивление. Парень, стоящий напротив него, теперь был погружён в тень и выглядел мрачным. Прозвучало неожиданно холодно и даже требовательно:       – Пожалуйста, не трогай меня, не разговаривай со мной, вообще не контактируй со мной никаким образом. Хотя бы некоторое время. Мне сейчас совсем не до этого.       Джисон лишь притворился, что этот порыв внезапной неприступности не оценил – сам же готов был растаять под пронзительным взглядом чужих голубых глаз и боялся даже моргнуть, чтобы ненароком не прервать едва установившуюся между ними тонкую-тонкую связь.       – Окей, но... – нервно сглотнул. – Последний вопрос.       И сам удивился тому, как запросто смог распознать в чужих глазах готовность услышать этот вопрос и даже ответить на него. Всё-таки Джисон знал Джемина не так уж много, чтобы хоть что-то распознавать в его эмоциях, но он... смог?       – Почему ты всегда ходишь в перчатках?       От всего этого тошнило. Бежевые краски стен меркли, а весенние запахи притуплялись. Больно. Невыносимо больно. Джемин почувствовал, как к горлу подкатывал ком, сотканный из многочисленных обид и перенесённых мучений.       – Потому что мои руки по локоть в крови.       Больше он не стал ничего ни говорить, ни делать, ни смотреть – просто ушёл, шагом быстрым и торопливым. Ветром пронёсся мимо Марка с Донхёком, а Чонло отпрыгнул подальше чуть ли не на метр, что легко можно было воспринять за жест отвращения. Впрочем, Джемину, скорее всего, было ни горячо ни холодно – плевать. Если у обычных людей «в тихом омуте черти водятся», то в голове у этого парня они, неверное, ежедневно закатывают грандиозную вечеринку и отмечают её до последнего.       Джисон продолжал глядеть ему вслед вплоть до тех пор, пока не почувствовал сильный хлопок по спине и не услышал прямо над ухом громкий голос Чонло:       – Ебать, крутой! Уважуха, чувак.       – Ты сумасшедший! – а это был уже Марк, который потряс его за плечи и снова срывал на нём, несчастном, всё своё недовольство и гнев. – Вот скажи, зачем ты пришёл в человечество? Ты хочешь, чтобы я начал убивать? До этого недалеко, поверь мне!       – Что он сказал? – и единственным, кто поинтересовался по поводу произошедшего и с любопытством заглянул младшему в глаза, был Донхёк.       Но Джисон – честно – не знал, что ответить. Вернее, знал – слышал же – но он не понимал, что именно сказал Джемин. Что он этим имел в виду, на чём основывалась эта странная метафора и была ли она метафорой вообще. Может, это был просто рандомный набор слов, призванный отпугнуть от себя, а может, это было самое настоящее признание в убийстве – Джисон понятия не имел, и потому задумчиво опустил голову, уставившись на собственные чёрные кеды.       – ...Да не ебу. Что-то про кровь.