улыбайся, он следит за тобой.

      

“дело не в том, куда ты идёшь, а в том, как ты это делаешь.” (мой личный штат айдахо, 1991)

      У него были грязные кеды, упаковка сладких жвачек в кармане и скейт, покрытый трещинами. Просто Джисон вспомнил, что забрал из родительского дома (он поймал себя на мысли, что уже начал забывать его) эту жалкую деревяшку в надежде, что сможет покататься на ней ещё хоть раз в жизни, но с началом учёбы всё как-то потерялось в мыслях и стёрлось. Этим солнечным, но прохладным утром он отрыл скейт среди кучи вещей, запрыгнул на него, чудом уловив равновесие, и, подгоняемый ветром, поехал прямо по направлению к колледжу.       – Джисон?!       Вот только в какую-то секунду то ли не углядел, то ли не успел сориентироваться: уже у самых ворот из-за кустов шиповника неожиданно выглянул Марк, и Джисон, конечно же, блять, врезался в него. Заебись, доброе утро.       Обнаружил себя уже лежащим на асфальте, солнцем нагретом, в спине и затылке тянуло болью – просто отлично. Но хуже всего было то, что Марк, который, разумеется, тоже упал, уже прожигал парня яростным взглядом и возмущался:       – Нет, Джисон, ну ты точно мне за грехи сюда послан. Я, конечно, грешил, но блять, не настолько же-       – О, с добрым утром, Джисон! – рядом с ними, словно из пустоты, нарисовался Донхёк в цветастой толстовке со смайликом; он своей яркой улыбкой ослеплял похуже солнца. – Марк уже осчастливил тебя новостью о том, что летом будет самое главное соревнование по баскетболу в нашем колледже, в котором он выигрывает уже на протяжение двух лет и может стать первым и единственным трёхкратным чемпионом, если победит и в этот раз, но для команды нам не хватает одного человека, которого должен привести ты?       Протараторил так, будто прочитал рэп, подкрепил это всё умилительной усмешкой, протянул руку, чтобы помочь подняться, и, судя по всему, даже не ожидал услышать никакого ответа, кроме «да». Но Джисон, уже поднявшись без чужой помощи, ошарашенно взглянул ему в глаза и выдал только одно громкое:       – Что, блять?!       Да, то утро выдалось действительно солнечным и прохладным.       Джисон не знал, радоваться ему или плакать от того факта, что каждый день его (прежде не очень-то насыщенной) жизни был богат на неожиданные новости. Сегодня он, например, узнал, что, оказывается, уже числится в команде Марка по баскетболу, в которую так же, помимо него и самого Марка, входят Донхёк и Чонло, первая тренировка начнётся уже после пар, а он должен к этому времени найти и привести кого-нибудь в качестве пятого игрока. Почему он? Всё просто: Марк и Донхёк сказали, что им нужен кто-то новый и времени искать у них нет, а Чонло отказался заниматься чем-то подобным, ведь это «как-то унизительно, я вам что, агент SM, что ли?».       Заебись.       В голове была пустота, Джисон не мог вспомнить ни одного человека, которому мог бы предложить присоединиться. Он до сих пор не успел ни с кем толком ни подружиться, ни познакомиться поближе – по крайней мере настолько, чтобы подойти и сказать: «Эй, нам там одного человека для команды не хватает, не хочешь присоединиться, ну, по-братски?».             ...Хотя...       Он глянул в расписание: у третьего курса сейчас, после перерыва, должна была быть пара по латинскому. Марк и многие другие третьекурсники сейчас были в столовой, но Джисону нужны были совсем не они. Он поднялся на третий этаж, солнце скользило по стенам хрупкими бликами и плавило его белые кеды; отыскал нужную аудиторию и тут же бесцеремонно туда заглянул. Да, конечно же, На Джемин был там.       Разумеется, Джисон помнил его просьбу не подходить, не разговаривать и вообще никак не контактировать с ним – но ведь Джемин был его последней надеждой. Разве имел Джисон право упускать такой шанс? Тем более, он был уверен, что тот неплохо играет в баскетбол. Терять было нечего.       И вот, собравшись с мыслями, Джисон уже был готов пойти и, зажмурившись, обрадовать Джемина новостью, как вдруг что-то заставило его остановиться.       Какой-то высокий парень, который стоял напротив Джемина и, кажется, смеялся – нет, не по-дружески и вовсе не мило. Стоп... Сончан?       – Ну и кто ты теперь, без своих родителей и денег? Признай, что ты просто какой-то лох, – голос его был пропитан необычайной концентрацией желчи, словно он копил всё это недовольство внутри себя долгое-долгое время. – Да с твоими-то привилегиями кто угодно мог бы стать крутым!       – И не говори. Хорошо, что он облажался? – рядом с Сончаном нарисовался ещё какой-то парень, он был довольно низкого роста и выглядел так, будто был иностранцем. – Теперь мы можем с ним делать что угодно, и нам ничего за это не будет.       Джисону было странно видеть Джемина таким... потерянным? Он ведь всегда находил, что ответить и запросто мог поставить кого угодно на место, а теперь... Теперь он просто отстранённо глядел в пол и молчал? Выслушивал издёвки и насмешки в свой адрес? Виновато опускал голову? А может, и не виновато: может, ему просто не хотелось видеть глаза этих двух парней, которые решили, что это отличный шанс выместить все свои накопившиеся обиды. Больше в аудитории никого не было, кроме них троих, а значит, у них была полная свобода действий.       – Действительно, – как-то по-злодейски ухмыльнулся Сончан, пихнув товарища в плечо. – Что же нам с ним сделать, Янян?       – Ну, можете попробовать отъебаться от него, например.       Услышав знакомый голос, Джемин от неожиданности вздрогнул и поначалу даже не мог поверить собственным глазам, увидев стоящего рядом Джисона. У того был невероятно смелый на дне очерченных кофейным кружевом райков взгляд, что казалось, будто этот самый взгляд мог пробить любую стальную стену. В голове возникло так много вопросов, что большинство из них невозможно было даже разобрать – они просто путались и переплетались, возникая один за другим со скоростью света.       – О, это же тот самый парень, который его и раскрыл! – Янян потряс Сончана за плечо, и по его интонации было не понятно, рад он или зол.       – Внатуре, – подтвердил Сончан. Губы его дёрнула язвительная ухмылка. Похоже, это всё-таки была радость. – Слушай, а ты мастер подслушивать. В этом плане ты, конечно, ублюдок, но мы всё равно тебе благодарны.       С этими словами они с Яняном оба – пронзительно и визгливо – засмеялись. Джисон, однако, вопреки этому смеху не пошевелил ни единой мышцей, не дёрнулся ни на миллиметр.       – Да, я действительно мастер подслушивать, – заявил, отзеркалив эту отвратную чужую улыбку. – Например, я слышал, как ты говорил, что заставил какую-то незнакомую женщину дать тебе восемьдесят тысяч вон путём обмана.       Кажется, это был тот самый секрет, который хранить следовало с особой осторожностью, и потому Сончан теперь выглядел по-настоящему ошарашенным. Он несколько раз открыл и сразу же закрыл рот, как рыба, не зная, что сказать.       – Серьёзно? – с вопросом в глазах уставился на него Янян, после чего сразу же сам попал под прицел Джисона.       – А ты, – начал он, ощущая, как страх и злость сковывают чужое тело, – сфотографировался голым и хотел отправить своей девушке, но перепутал номера и случайно скинул это преподу по истории медицины.       Теперь и Янян не знал, что сказать, и к лицу его стремительно начала приливать краска.       – Серьёзно? – пришла очередь Сончана удивляться, но потом он перевёл гневный взгляд на Джисона. – Слушай, хватит выёбываться.       – Буду, – отрезал тот. – Потому что могу и это бесплатно.       – Джемину ты этим не поможешь, – заметил Янян с ноткой пренебрежения. – Он всё равно теперь изгой.       Джисон хотел уже было возразить насчёт этого, повернулся к Джемину, чтобы уловить его реакцию – вот только того уже не было рядом. Он сорвался с места и ринулся к двери, молча и ничего не объясняя, оставляя после себя пыльный след. Тут же позабыв о всяких Сончанах и Янянах, Джисон без раздумий бросился вслед за ним.       Чем выше поднималось солнце, тем больше прогревался воздух, и утренняя прохлада уже превратилась в полуденный зной, в воздухе чувствовались нотки приближающегося лета. Джисон чудом поспевал за Джемином: спустился вслед за ним на первый этаж, миновал коридор и вышел на улицу, кеды его безнадёжно скользили по полу. Там, в разветвлении путей раскалённого асфальта, он едва ли не потерял парня из виду. К счастью, успел заметить скрывающуюся за кирпичной стеной ногу.       Свернул за угол: там, в окружении зелёных цветущих кустов, Джемин сел прямо на траву. Спиной опёрся о каменную стену здания, ноги поджал к груди и уткнулся лицом в телефон, игнорируя всё-всё, что только его окружало, в том числе и Джисона, уже запыхавшегося от погони.       – Что тебе надо? – в конце концов спросил, ни на секунду не отрываясь от экрана. – Зачем ты преследуешь меня?       Джисон вдыхал и выдыхал цветочный воздух так, будто только что пробежал марафон, а дыхалку урегулировать забыл. В нос забирался пряный аромат шиповника и такой густой зелени-зелени-зелени, что хотелось просто позабыть обо всём на свете и наслаждаться этим тёплым, цветастым маем.       – Я не преследую, – бросил он и хотел продолжить, как вдруг Джемин, подняв голову и пронзив растерянным взглядом своих голубых глаз, нагло прервал его:       – Тогда что ты, по-твоему, делаешь? Долго ты ещё будешь мучить меня?       С таким жалобным взглядом он походил на загнанного зверька, и Джисон почувствовал себя очень неловко. Будто он был тем самым охотником в лесу, который заметил красивый экземпляр и задумал поймать его. И вот теперь, когда он загнал несчастное существо в клетку – оставалось только схватить его; но Джисон не собирался делать ничего подобного. Он всего лишь сложил руки на талии и спокойно-выдержанно попросил:       – Просто выслушай меня, пожалуйста.       – Спасибо, что заступился за меня, – звучало холодно и не искренне, взгляд Джемина всё ещё был отстранённым. – Но утешать меня не нужно. Я сам с этим неплохо справляюсь.       Джисон напряжённо поджал губы. В воздухе над ними витало горькое отчаяние, обволакивало кожу и закрадывалось в растрёпанные волосы.       – Я и не пытался, – бросил. – Всего лишь хочу тебе кое-что предложить. Скажи, ты хорошо играешь в баскетбол?       – В баскетбол?       – Да.       – Нет, я ужасно играю.       – Ой, да брось, – Джисон улыбнулся и отмахнулся рукой в забавной манере. – У тебя очень спортивное тело. Я уверен, что ты хорошо играешь.       Джемин некоторое время помолчал, с трудом выдерживая на себе чужой пристальный взгляд. Затем обронил:       – А что?       – Ммм... – младший вопросительно наклонил голову. – Не хочешь принести пользу своему любимому старосте?       Этот вопрос прозвучал так артистично и странно, что Джемин, казалось, даже был готов рассмеяться; однако взгляд его всё ещё отливал серьёзностью и печалью, и ни намёка на смех в нём не читалось.       – Польза, вред, любовь... Какие-то сложные абстрактные понятия, ничего не пойму, – он как-то упрямо хмыкнул, повёл плечом. – Я же «псина», знаешь. Ничего не понимаю в этих ваших человеческих вещах.       Окей, теперь Джисон чувствовал себя действительно виноватым. Знойный воздух закрадывался в лёгкие, изящные кусты так и зазывали за собой, в свои таинственные глубины; Джисону просто захотелось окунуться в них и пропасть. В какой-то момент он вновь посмотрел на Джемина, такого растроенного, но при этом упёртого, с высоты своего роста, и просто-напросто бросил:       – Эй, иди за мной.       – Что? – Джемин недоверчиво свёл брови к переносице, будто ему послышалось.       – Обещаю, что после этого отстану от тебя раз и навсегда. Просто иди за мной, я кое-что покажу.       Удивительно, но Джемин решил ему поверить. Не дожидаясь ответа, Джисон нырнул куда-то в кусты, и старший тут же поднялся на ноги, отряхнул штаны от пыли, сунул телефон в задний карман и пошёл, разумеется, не ожидая ничего хорошего, вслед за ним.       Они крались куда-то сквозь кусты, ветви которых так и лезли в глаза, листьями шершавыми впивались в кожу. Было тихо и вокруг царила атмосфера умиротворения, только где-то в отдалении раздавалось стрекотание кузнечика. Когда вездесущая густая листва, сквозь которую едва-едва прорезались лучи солнца, уже начала надоедать, Джисон наконец вывел Джемина на задний двор колледжа, где почти не было деревьев и хорошо было видно участок открытого синеющего неба.       – И... – Джемин остановился совсем рядом с младшим, задумчиво и в какой-то мере даже огорчённо оглянувшись по сторонам, – ...что?       – Посмотри на небо.       Джисон сам уже глядел туда, на него, такое голубое-голубое, как отражающее полуденное солнце море. Облака по этому небу плыли лишь изредка встречающимися кусочками ваты причудливых форм, а всё остальное пространство сплошь было залито нежно-синим цветом, будто кто-то опрокинул ведро с краской.       – Ночью, когда станет темно и солнце уйдёт, там хорошо станет видно Созвездие Гончих Псов.       Джемин вглядывался в это яркое голубое пространство вплоть до тех пор, пока глаза его не заболели от света.       – Никогда о таком не слышал, – признался он.       – У меня раньше была астрономическая книга, – произнёс Джисон, мысленно углубляясь куда-то в отдалённые воспоминания. – Там было много информации о разных созвездиях. Но, если честно, я мало что запомнил, – мило посмеялся. – Больше всего мне впилось в память Созвездие Гончих Псов. Я помню, что его открыл какой-то там чувак в каком-то там году. Он изобразил созвездие в виде двух собак, Астерона и Хары, которых Волопас натравливает на Большую Медведицу, – он звучал довольно, будто гордился тем, что до сих пор помнил эти необычные имена. – Это большое созвездие включает в себя два небольших: Малый Пёс и Большой Пёс. На самом деле, тут замешана одна легенда. Огромный и страшный бык Телец как-то напал на смелого охотника по имени Орион. В это время большой пёс на время отвлёкся на ушастого Зайца. Но Орион, к счастью, не побоялся быка и замахнулся на него огромной дубиной. А дальше я не помню.       Джемин, вообще-то, не понял из этого рассказа ровным счётом ничего. Но небо всё ещё завораживало его взгляд, и он был не в силах даже сдвинуться с места.       – Просто дождись ночи, – Джисон глянул на него с каким-то умиротворением, в голосе скользнули нотки внезапной, такой неожиданной и не нужной никому из них двоих теплоты. – И ты сможешь увидеть это созвездие. Все «псины» на самом деле очень милые собачки. Поверь.       Поднимался ветер, шумела листва, птицы в её гуще тихо пели, передавая друг другу сообщения, и, вдоволь насмотревшись на небо, Джисон уже собрался уходить. Всё-таки он, как-никак, обещал отстать. Вот только именно в тот момент, когда нога его скользнула вдоль травы, Джемин внезапно заговорил:       – Я не милая собачка. Я дикий волк, – послышался вздох, но это был вовсе не тот вздох, который бывает от усталости или слабости. Это был какой-то жизнеутверждающий вздох, и голос звучал твёрдо и уверенно. – Как же много есть вещей, без которых я, оказывается, могу жить. Я думал, не смогу без Джено, без Ренджуна, без всеобщего внимания, уважения и подчинения. Но я могу. Даже если я ощущаю себя никому не нужным, я уверен, что это – и есть настоящая свобода. И я влюблён в свободу. Кроме неё мне никто не нужен.       Его слова оказывали на Джисона какое-то странное воздействие, заставляли его замереть на месте. Он оглянулся на Джемина: в чужих голубых глазах отражалось ещё более голубое небо, и всё это смешивалось в одну-единую реку, море, океан.       – А я вот не думаю, что ты дикий волк, – улыбнулся; на удивление, говорить ему давалось крайне просто и легко, будто он знал Джемина всю жизнь и они разговаривали о чём-то пустячном. – Я вообще не думаю, что ты какое-либо животное. Ты человек. Такой же, как я, такой же, как все остальные. И ты заслуживаешь хорошего обращения. Даже несмотря на всё то, что ты сделал.       Джемин повернул на него голову, и они встретились глазами – словно ток пробил их тела. Оба ощутили это странное электрическое напряжение в воздухе, ощутили тяжесть и вес каждого брошенного слова, ощутили – казалось – присутствие чего-то нематериального, словно смотрели не на лица и тела, а прямо в души.       – Разве я заслуживаю?       Джисон уверенно кивнул, чёлка спала ему на глаза.       – Неужели ты всё ещё винишь себя и думаешь, что так тебе и надо? Брось, даже я уже не держу на тебя обиды, – по-детски добродушный смех. – Хотя разговор твой записал и против тебя использовал именно из-за злости.       В этих словах не звучало обвинения или обиды, но Джемин всё равно опустил голову чуть виновато. Поджал губы.       – Спасибо тебе за это.       – За что?       – За то, что поставил меня на место. Заставил опомниться. Спустил с небес на землю. Я уже было подумал, что этого никогда не произойдёт и я всегда буду делать всё, что захочу. Эта слабость и покорность людей начали меня пугать. Спасибо, благодаря тебе я убедился, что остались ещё сильные люди.       Возможно, дело было в его столь низком голосе и природной дерзости, нелепой, абсурдной холодности и отсутствии страха перед кем бы то ни было. Не то что бы это было неожиданностью, но в эту секунду Джисон заметил, что Джемин имел в себе долю чего-то сумасшедшего, странного и безбашенного. В синих бессовестных глазах бездонная топь, в которой было чересчур много всего – сожаления, вины, безысходности, отчаяния – можно было просто случайно захлебнуться всем этим саморазрушением, а оно бы только душило-душило-душило до самой последней секунды. Случайное стечение обстоятельств, ирония судьбы, аура, исходящая от этого парня – не важно, почему, но Джемин не был похож на холодного эгоистичного ублюдка.       Но он так же не походил на бедную жертву обстоятельств.       Словно кто-то незначительный, кто-то, кому довелось хлебнуть страданий – маленький заблудившийся ребёнок, жаждущий найти утешение. Вот на кого он был похож. Его разум был подёрнут дымом от пламени, в его глазах вспыхивали и тут же умирали мириады звёзд, внутри него гибла вера в человечность; он был бесконечно сломан. Но в этом и была вся прелесть Джемина: он не пытался скрывать свою сломанность. Даже наоборот: он демонстрировал её с жаждой увидеть реакцию, он желал стать единым со всеми своими грехами, он давил на жалость и вызывал отвращение, строил что-то там, где уже всё было разрушено им самим, на обломках прошлого – он открыто заявлял миру, что он, чёрт возьми,       был сломан.       А Джисон, между прочим, ненавидел не_сломанных. Полноценные люди всегда напоминали ему фальшивку, идеальных кукол с самых дорогих и ярких витрин. Джемин же скорее походил на ту самую куклу, что бросили в дальний угол, стоило только чуть-чуть выйти из строя, и забыли и ней. Он глядел на Джисона таким странным, дурманящим взором, что тот, в конце концов, не выдержал и спросил:       – Скажи, ты ведь на самом деле не хотел, чтобы все вокруг тебя страдали? Ты ведь не этого добивался, не так ли?       – И да, и нет.       Джемин – снова – вздохнул и уставился на свои ноги, пнул носком белого кеда маленькие цветочки целебной ромашки, что росли, казалось, повсюду.       – У меня есть... Причина, почему я так поступал.       – Могу ли я узнать, что за причина? – вежливо поинтересовался Джисон, на самом деле не рассчитывая услышать утвердительный ответ.       – Ну, почему бы нет... – однако Джемин, судя по всему, был ни капли не против чужого любопытства; он чуть сщурил глаза от яркого-яркого солнца и поднял голову обратно к небу. – Мне уже нечего скрывать. Дело в том, что такое агрессивное поведение – это моя защита. Что-то вроде самообороны.       – Ну, это вполне естественно, – Джисон пожал плечами, пытаясь делать вид, что готов его поддержать. – Чтобы защититься, иногда нужно нападать первым.       – Нет, понимаешь, я... – Джемин, в свою очередь, как-то обречённо выдохнул, будто что-то в нём было задето за больное, причём это больное он сам намеренно трогал и безжалостно потрошил. – В школе я был изгоем. Надо мной издевались из-за... Впрочем, неважно, из-за чего. Причина не имеет значения. Факт остаётся фактом: мою самооценку убили, психику расшатали, нервы знатно подпортили. Ну, это психолог сказал. Но знаешь, что было хуже всего? Я всегда терпел. Терпел до последнего, даже там, где терпеть было нельзя. Сдерживал себя. Подавлял эмоции. Я знал, я просто знал, что если продолжу оставаться в позиции жертвы... То однажды просто не выдержу и убью их всех.       Душу, хрупкую и онемевшую, словно током пробило: Джисон почему-то вспомнил, как Джемин сказал, что его руки по локоть в крови. И именно по этой причине он носит перчатки. Здесь нельзя было углядеть шутку или какой-либо намёк на юмор. Возможно, Джемин всерьёз говорил об этом, со всей ответственностью и осознанностью произносил это слово – убью – и взгляд его был отчасти диким. Как обиженная собака, он кусался и царапался, добывал себе место под солнцем, даже если ради этого приходилось идти радикальными методами и жалеть о содеянном.       – Придя в этот колледж, я сразу решил поменять свою роль. Я сам стал буллером, – продолжал Джемин; казалось, его горло, его язык и его голос захватила отчаянная горечь. – Начал издеваться над всем, кем только было можно. Связался с Джено. Вместе мы были неуязвимы, – взгляд его, омрачённый сожалениями, проскользил вдоль горизонта. – Хорошо, что мы с ним не соулмейты. Я бы этого точно не выдержал.       Джисон продолжал смотреть на него, чувствуя, как внутри него вспыхивало что-то маленькими-маленькими искорками огня. Хотя это даже искорками можно было назвать с натяжкой – скорее так, лишь задатки. От напряжения даже руки заходили ходуном, но Джисон не обратил на это внимания – не смел даже – и дышал старательно-старательно, как научился когда-то из множества статей и руководств в интернете. Ему для спокойствия нужна была только родная, спасительная пустота, голова, не забитая всяким хламом, способная адекватно оценивать происходящее вокруг.       – Значит, ты рад, что всё так получилось? – сорвалось с губ. – Что я выдал всем твои секреты, настроил всех против тебя? Ты этому рад?       Так же неожиданно, как гроза глубокой ночью, внезапно встретились их взгляды. В конце концов, Джемин был обычным человеком. А на рожон лез так, будто у него не глаза, а лазеры, всё на своём пути уничтожающие, руки из пуленепробиваемого материала, бесконечный запас нервных клеток, а сердце – сердца и нет вовсе; вместо него кусок металла с навороченными механизмами, поддерживающими жизнь, и никак иначе.       Но это не так.       Джемин – живой человек, пусть и раненый, пусть и сломанный, пусть и «бракованный». У него губы, сухие и потрескавшиеся, дёргались в попытке улыбнуться, как выкинутая на берег рыба; и внутри зияла пустота – та самая, желанная.       – Ты даже не представляешь, как, – отрезал он. – Правильно говорят: всё, что ни делается – всё к лучшему.       Джемин всего лишь человек. Это даже звучало жалко – совсем не в его стиле, не круто и не классно, и уж точно не достойно восхищения. У его лабиринта из мыслей в голове даже фундамента не было, только неразбериха сплошная, пёстрая и размытая. Бороться с обществом ему – бессмысленно и глупо, а он всё равно лез и лез, будто мышь за сыром, угодившая в мышеловку и оставшаяся без хвоста. В жизни Джисона и так проблем столько было, что глаза расползались и сил не хватало их решить, а у Джемина в жизни были вещи и пострашнее – он знал, он видел, он /чувствовал/, но ничего не смог с этим поделать.       – О, – Джисон мотнул головой, ощущая, как ускользало от них время, – ну, тогда, – нервно улыбнулся, – я пойду...?       Слова свои надо было держать: он знал, и так же он хорошо помнил, что обещал отстать. Видеть Джемина таким было уже просто невыносимо, поэтому Джисон развернулся, и думал уйти, даже толком не прощаясь – вот только его руку тут же схватили, сжали, потянули обратно. На коже ощущалась чуть шершавая ткань перчатки.       Джемин заставил его остановиться и повернуться, вновь взглянуть на себя. Его глаза, голубые моря, никогда не плакали, никогда не омывались слезами ненависти и сожалений – они были ясными и чистыми. Что-то зарождалось внутри них, выходило наружу бесформенным светом, умоляло о прощении, искало возможность искупить свою вину. Но в подсознании Джемин будто понимал, что его вину просто невозможно искупить. Она, подобно шторму, всегда будет преследовать его и накрывать с головой, всегда найдёт его, как бы хорошо он ни спрятался.       – Твоё предложение по поводу баскетбола ещё в силе?       У Джисона внутри всё замерло. Он не задержал дыхания, не завис, как перегруженный компьютер в самые ответственные моменты, не потерял дар речи – наоборот, стало почему-то вдруг так радостно, что даже почти...             ...почти воодушевлённо?       – Конечно?       – Отлично?       – Ты согласен присоединиться?       – Да?       – Почему мы разговариваем вопросами?       Секунда осознания – и они оба засмеялись. Затем улыбнулись, непроизвольно, неосознанно – просто уголки губ сами по себе потянулись вверх. Джемин смотрел на Джисона, и ему казалось, что что-то в этот момент внутри него перевернулось: словно надломанная веточка приросла обратно к дереву, словно луна закатилась за горизонт, уступив место солнцу, словно кто-то наклеил пластырь на открывшуюся давнюю рану. Джисон определённо был чем-то новым, чем-то, чего Джемин ещё никогда не встречал; в чужих кофейных глазах играли белые облака, расцветали цветы, распускались яркие пышные бутоны, водили хоровод нежные лепестки.       Джемин любил цветы. Майские, пахнущие сладкой свободой, дарящие необычное ощущение уюта и взвывающие к чувству прекрасного. Весной они всегда цвели, а вместе с ними расцветало что-то давно забытое в душе, что-то, чего, казалось, ему так давно не хватало – гармония, спокойствие, тепло; любовь(?).              После пар, как и договаривались, встретились в зале: Марк тут же заставил парней отрабатывать удары мячом от стены, вот только и у Донхёка, и у Чонло ничего практически не получалось. Пришлось кричать на них и ругать, а потом – извиняться перед обиженным Чонло и умолять его не уходить из группы; впрочем, Марку и не так приходилось унижаться. Донхёк же слушал его беспрекословно, молча отрабатывал удары – хлопок мяча от стены – и не встревал там, где это было не к месту. В последнее время он вообще был странным, неестественно тихим и отчасти даже молчаливым, поглядывал на Марка исподлобья, тут же отводя взгляд, стоило только глянуть на него в ответ, не лез со своими объятиями и даже – к счастью или к сожалению? – не заикался ни о какой любви.       Марк – это что-то сродни диагнозу. Это нежелание казаться слабым, бесконечная работа над собой и своей силой воли. Это тренировки в поте лица, сосредоточенный взгляд и готовность тут же подхватить, если что-то пойдёт не так. Это ветер свободы в волосах, привкус чего-то горького на языке и щемящее чувство в груди, когда он-       – Приветик?       Из всех троих Чонло самым первым заметил, как открылась со скрипом противным дверь, и в их пыльный зал вошёл, наконец, Джисон. Следом за ним в чуть неуверенной манере шёл Джемин.       – О, Джисон пришёл, – обрадовался Чонло чуть ли не криком, выкинув мяч из рук куда-то на пол. – И Джемин тоже. – Секунда осознания. – Стоп, Джемин?!       Марк так и замер на месте, уставившись на них, у Донхёка от удивления выпал мяч из рук и медленно откатился к самым ногам Джисона.       – Эм... – тот среагировал, наклонился и тут же поднял этот мяч. – Мы не сильно опоздали?       – Джисон, что это такое? – Марк уже шагал в его сторону, взгляд его горел возмущением. – Почему из всех возможных вариантов, кого можно было привести к нам в команду, ты привёл, блять, именно его?       Должно быть, кого угодно на месте Джемина это бы ранило. Но Джемин не подавал никаких признаков эмоций, только замер на месте чуть поодаль Джисона, которого, казалось, эти слова задели больше всех.       – Эй, не говори так, – проворчал он. – Джемину может быть обидно.       – Да какая, блять, разница? – повысил голос Марк, затем действительно опомнился: он же староста, к тому же лидер команды и самый адекватный здесь человек, нужно держать себя в руках. – Эм, то есть... Извини, – обратился к Джемину, скользнув по нему таким отстранённым, но явно пытающимся втереться в доверие взглядом, – но не думаю, что ты можешь играть с нами. Ты ведь... Ну, мягко говоря, ты плохо играешь.       – Пожёстче надо быть, Марк! – рядом уже оказался Чонло, эмоционально размахивающий руками и кричащий во всё горло. – Пожёстче! А ну иди отсюда, больной ублюдок, ты нам всю репутацию испортишь!       – Эй! – Джисон уже хотел что-то ему ответить, как вдруг Джемин одёрнул его за руку, заставив обернуться на себя.       – Я же говорил, – бросил, хмыкнув чуть разочарованно себе под нос. – Тебе стоит найти кого-то другого.       Это звучало примерно так: «Меня действительно все ненавидят и считают конченной мразью, а ты – единственное исключение, но от этого ни тебе, ни мне не легче, поэтому просто забей и дай мне спокойно уйти».       Дать спокойной уйти?       Джисон бы этого никогда не позволил.       – Ну уж нет, – отрезал он и схватил Джемина за руку, впившись в чёрную перчатку, ровно в тот момент, когда тот уже разворачивался обратно к двери. – Знаете что? – оглядел всех по очереди, глаза его горели не то, что уверенностью; скорее упрямостью и упёртостью, присущей, как это бывает, всем неожиданно обнаглевшим детям, которые до этого упорно старались быть послушными. – Если Джемин не будет играть, то и я тоже не буду.       Суперское заявление. Всё в лучших традициях провокаций и шантажа. Марк, казалось, потерял дар речи, да и Чонло тоже; они оба молча глядели на Джисона, пребывая в ахуе от его слов. Вообще всё, в принципе, могло напрягать их: например, тот факт, что Джисон привёл к ним, блять, На Джемина. Почему именно его? И почему он так отчаянно хотел, чтобы тот тоже играл? Настолько, что даже сам готов был отказаться от участия в команде?       – Ура! – но самым неожиданным оказалось то, что Донхёк с радостным криком бросился на Джемина, заключив его своей коронной мёртвой хваткой в объятия. – Теперь Джемин – часть команды!       Сам Джемин не знал, как ему реагировать, поэтому просто скосил ошарашенный взгляд на Джисона; тот же только пожал плечами и улыбнулся, мол, не обращай внимания, Донхёк всегда такой и ты ничего с этим не сделаешь. Марк и Чонло больше не могли возразить, и им ничего не оставалось, кроме как всё-таки принять Джемина в команду.       Атмосфера в зале после этого, казалось, изменилась: все четверо отбивали мячи от стены в полнейшем молчании, сопровождаемом только изредка раздающимися командами Марка. Джисон то и дело глядел на Джемина, мысленно подмечая, что он довольно ловко ловил мяч и ни разу не сбился, в отличие от самого Джисона, у которого мяч укатился и за ним пришлось побегать пару раз. Удары Чонло становились с каждой секундой всё злее и злее, будто он вот-вот не выдержит и пробьёт, нахрен, стену. И только один Донхёк вёл себя совершенно непринуждённо и расслабленно; Джисон подумал, что, должно быть, было бы куда сложнее, не будь у них Донхёка.       – Итак, давайте распределим роли, – в какой-то момент попросил Марк, встав в самый центр зала и деловито скрестив руки на груди.       – Фух, я уж думал, это никогда не закончится, – недовольно проворчал Чонло, затем нахмурился. – Стоп, тут что, ещё какие-то роли есть?       – Ты будешь атакующим защитником, – его наивный вопрос Марк проигнорировал, приступив сразу к делу. – В круг твоих обязанностей входит завершение атак и опека опасных в нападении соперников. Надеюсь, у тебя получится атака кольца с трёхочковой или средней дистанции.       – Чего? – Чонло сщурился. – Я таких слов даже не знаю.       – Я буду разыгрывающим защитником, – продолжил Марк, всё ещё игнорируя чужое возмущение; казалось, он был слишком сосредоточен и даже, был может, чуть-чуть расстроен, чтобы как-то реагировать на подобное. – Хэчан, ты – лёгкий форвард.       – Опять? – Донхёк вскинул брови; казалось, он единственный понимал, о чём вообще говорил Марк.       – Да, опять, – отрезал тот. – У тебя хорошо получается атаковать и набирать очки, – затем повернулся к двум оставшимся парням. – Так, далее. Нам нужны тяжёлый форвард и центровой.       Джисон слушал все эти термины – «форфард», «центровой», – и понимал, что ничего не понимал. Он искоса глянул на стоявшего рядом Джемина, и, судя по чужому растерянному взгляду, тот тоже ничего не понимал. Марка же их озадаченность нисколько не напрягала, и он продолжил, своим голосом твёрдым разрезая воздух:       – Исходя из того, что центровой должен быть самым высоким, полагаю, логично, что это будет Джисон. Тогда тяжёлым форвардом, – он (с опаской) глянул на Джемина, – будешь ты, Джемин.       Возможно, именно эта скользнувшая во взгляде опаска, а может, что-то другое – пониженный голос, строгий тон и прикрытая строгостью нерешительность – смутили Джемина, и он совершенно ничего не ответил. Тогда Джисон решил взять всё в свои руки и поинтересовался:       – Что мы должны делать?       Марк странно хмыкнул, затем отошёл куда-то в угол, где лежали мячи, и взял один из них в руки. Баскетбольный, грязно-оранжевого цвета, довольно тяжёлый – но только не для сильных рук Марка. Он с лёгкостью подбросил предмет в воздух, затем поймал руками, и, устремив взгляд на Джисона, кинул точно по направлению к нему. Младший чудом его поймал (а потом с облегчением выдохнул, что не облажался в такой, должно быть, эпичный момент).       – Твоя задача – игра под кольцом.       Бросил, а затем поднял с пола ещё один, точно такой же, мяч. В этот раз он полетел по направлению к Джемину, который, в отличие от Джисона, поймал его с лёгкостью и достаточно ловко.       – Джемин, твоими задачами являются подбор мяча в нападении и защите.       Не то, что бы это звучало понятно, да и хоть сколько-нибудь ставило всё на свои места; но Джемин предпочёл сделать вид, что всё понял и готов к игре (даже кивнул для убедительности). Впрочем, как и Джисон. И вот, когда снова наступила тишина, нарушить её решил Донхёк своим бодрым и оживлённым:       – Супер, ну что, начнём тренировку?       Так и хотелось спросить: а до этого тогда что было?       Следующие пару часов заставили Джисона пожалеть, что он согласился участвовать во всём этом. Хотя, в общем-то, он не соглашался – его даже не спрашивали. Мяч у него ловить не получалось, по крайней мере так, чтобы это соответствовало темпу игры. Ноги порой не успевали за руками и он спотыкался, падая на пол под смех Чонло. Все вокруг казались каким-то бешеными флэшами, готовыми порвать за бросок в кольцо, выхватывали мяч прямо из рук, толкались так, чтобы вести этот несчастный шарик никак не получалось. В общем, уже где-то к концу этой сумасшедшей пытки тренировки Джисон понял, что затея эта крайне глупая.       А вот у Джемина дела обстояли с точностью до наоборот, потому что играть у него получалось на удивление легко, и он даже несколько раз ловко забросил мяч в самое кольцо, заставляя остальных (в частности восхищённого Донхёка) аплодировать от радости.       – Вау, – проронил в какой-то момент Марк; он остановился с мячом подмышками где-то в центре зала, окружённый остальными, запыхался, пытаясь восстановить дыхание, и лицо у него было красным, но по-настоящему счастливым. – А ты неплохо играешь. Я приятно удивлён.       Джемин бы и не понял, что это было адресовано именно ему, если бы не этот взгляд – улыбка, улыбка, улыбка – устремлённый на него. Он и сам сбито вдыхал-выдыхал, ладонями опёршись на собственные колени, и совершенно не знал, что на это ответить. Только внутри всё заиграло, казалось, яркими красками в контраст этому бледному тёмному залу – впервые за долгое-долгое время он почувствовал, что его...             приняли?                   признали?                         искренне хвалили?       Даже в мыслях это звучало слащаво. Джемину было трудно поверить, что слова эти брошены действительно от чистого сердца, и, несмотря на эту искреннюю, уставшую улыбку Марка, казалось, что перед ним стоял лишь один из многочисленных его подлиз и лицемеров. Ах, да... Это же осталось в прошлом. Раньше он значил хоть что-то: его хоть и ненавидели, но хотя бы делали вид, что уважали. А теперь-       – Ты молодец.       Его в какой-то дружеской манере хлопнули по плечу – всё внутри сжалось. Джемин обернулся, и всё внутри него сжалось ещё раз, но уже сильнее.       Это был Джисон.       Улыбающийся Джисон, с блеском на дне тёмных глаз, радостный Джисон, с растрёпанными на голове лохматыми волосами, искрящийся Джисон, с покрасневшим от усталости и покрытым потом лицом, такой милый Джисон...             Стоп.             «Милый»?!       Джемин встряхнул головой, попытался прервать странный поток странных мыслей; к счастью, голос Марка тут же заставил его переключиться.       – Ты играешь даже лучше, чем я, чувак. Да ты теперь самый ценный игрок команды!       И это говорил Марк, который, казалось, мог занимать абсолютно все позиции, который начинал все комбинации, подстраховывал всех, свободно владел мячом, был ловким, быстрым и прыгучим, с лёгкостью выполнял слэм-данки и проделывал разные трюки. Не зауважать себя после похвалы от такого человека было просто невозможно; но Джемин по-прежнему чувствовал себя неловко.       – Ура! – Донхёк уже оказался рядом, безобидно пихнул Джемина в бок и продолжал бесконечно улыбаться в присущей ему манере. – Я же говорил, что Джемин – супер-баскетболист.       – Ты такого не говорил, – Марк сщурился.       – Не говорил, но я так думал!       – Думать и говорить – это не одно и то же!       – Ну, теоретически-       – Я очень рад, что Джемин оказался скрытым талантом и всё такое, – их зародившийся дурацкий спор прервал недовольный голос Чонло, совершенно неожиданно нарисовавшегося рядом, – но кто-нибудь скажет, что мы будем делать с этим недоразумением?       Под «этим недоразумением» он имел в виду не кого иного, как Джисона. Указал на него пальцем и хмыкнул, ожидая ответа: ощущалось, как нож в спину. Но, вообще-то, Джисон был согласен, что он – недоразумение, потому что игра в баскетбол не давалась ему от слова совсем.       – Ммм... – Марк опустил задумчивый взгляд в пол и приложил руку к подбородку, словно какой-нибудь детектив. – Может быть...       Что? Он попросит меня уйти из команды и заменит на кого-нибудь другого? Надеюсь, он поступит именно так, я не хочу больше позориться...       Марк скосил неоднозначный взгляд на Джемина.       – Джемин, потренируешь его?       Джемин оглянулся по сторонам, но никакого другого Джемина тут не было.       – Я?       – Да, – кивнул Марк, как ни в чём не бывало. – У тебя неплохо получается. Попробуй научить его хотя бы мяч передавать.       Из-за этих слов Джисон почувствовал себя каким-то неумелым ребёнком, которого хотят оставить под присмотром профессионала. Вот только Джемин на самом деле никаким профессионалом не был и совершенно не понимал, почему всё происходит именно так, как происходит.       – П-подожди, Марк, – спохватился он, в голосе звучала нервозность, – но это же ты наш тренер!       – Мне с Хэчаном пора на работу, – бросил тот, украдкой оглядываясь на Донхёка. – Если ещё немного задержимся – опоздаем, а мой сменщик терпеть не может опоздания.       – Н-но...       – О, работа, круто, – Чонло в поддельно-удивлённой манере поджал губы и покивал головой. – Мне тоже надо идти. По этим своим... Очень важным делам. Надо полежать на диване.       – Но я же ничего не умею! – возразил Джемин; на этих его словах, брошенных с лёгким налётом отчаяния, Джисон вдруг кое-что понял. Старший опасался остаться с ним наедине не потому, что действительно не умел играть и не знал, как его тренировать.       Возможно, ему просто было неловко рядом с Джисоном. Как забавно...       – Всё, нам уже реально пора, – заявил Донхёк, а когда он говорил так, это означало, что всё действительно серьёзно. Он схватил Марка за ткань его уже намокшей футболки и легонько потянул на себя.       – Всё-всё, иду, – напоследок Марк глянул на Джемина, и в этих его глазах, казалось, блестнуло слабое, но всё же какое-никакое доверие. – Удачи вам тут.       Они с Донхёком быстрым шагом направились к выходу, а Чонло, моментально сориентировавшись, только бросил на Джемина грозный взгляд – и после этого дерзко повернулся к нему спиной. Но Джемину, впрочем, было всё равно: он заполучил доверие, а значит, и уважение хотя бы кого-то. И всё это благодаря...       – Предлагаю забить на это и разойтись по домам.             ...Джисону, который прямо сейчас глядел на него с полной надежды улыбкой и предлагал просто-напросто сделать съебэйшн.       – Ну уж нет.       Джемин был настроен твёрдо и явно уверен в своих словах. Он обошёл Джисона, остановился возле нескольких валяющихся баскетбольных мячей, один из них подняв на руки; и тут Джисон понял, что вляпался.       – В смысле?       – Ты слышал, с каким предвкушением Марк говорил о соревнованиях? – этот мяч Джемин бросил Джисону прямо в руки, видимо, пародируя тот жест Марка. – Видел, как он был серьёзно настроен? Мы не можем его подвести.       Забавно было слышать это от Джемина, который ещё некоторое время назад упорно отказывался от участия в команде. И почему это вдруг в нём заиграла ответственность?       – Вау, а ты влился, – заметил Джисон с проницательной ухмылкой. – Теперь даже беспокоишься о Марке.       – Я ненавижу подводить людей.       В воздухе, пропитанном запахом пота и холодом, витала некая недосказанность – она исходила от Джемина, от всего него целиком. Он словно насквозь состоял из каких-то тайн и секретов, и в этот раз Джисон ничего не спросил; не смог просто. Ни единого звука из себя выдавить.       – А теперь слушай хёна.       Это его «хёна» как-то странно резануло по ушам и заставило на несколько секунд забыться, и Джисон сам не заметил, как Джемин молнией пронёсся рядом и остановился, по ощущениям, где-то за спиной. Теперь он буквально дышал парню в затылок, и хуже всего было то, что младший понятия не имел, чего от него ожидать.       – Когда бросаешь мяч, смотри не на него, а на кольцо, – раздался где-то над ухом низкий голос, сосредоточенность и собранность в каждом слоге. – Мяч веди рукой, а не глазами. Просто не смотри на него.       Оцепенение охватило всё тело Джисона, от кончиков пальцев до взъерошенных волос – пиздец – Джемин положил ладонь, почему-то оказавшуюся неожиданно тёплой, даже горячей, ему на плечо. С другой стороны он держал мяч одними пальцами, вынес руку вперёд, тем самым давая Джисону забрать этот жалкий оранжевый шарик; с непривычки снова показалось, что он невозможно тяжёлый.       – Не знаю, как остальные, но я всегда смотрю только на кольцо, а мяч словно является продолжением моей руки, – продолжил старший, чётко выговаривая каждую букву; Джисону даже подумалось, а не занимался ли тот когда-либо пением или рэпом с его-то данными. – Так как ты правша, то и мяч должен бросать правой рукой.       Рука Джемина скользнула вниз, по направлению к чужому запястью, проводя шершавой тканью перчатки вдоль кожи. Джисон ощутил, как тяжесть мяча тут же уменьшилась, потому что его ладонь теперь поддерживал старший. Вот только он понятия не имел, почему дыхание у него перехватило и ноги свело, словно он резко зашёл в ледяной водоём.       – Не знаю, как должны стоять ступни и какое положение должно быть у руки, – говорил Джемин, – но бросок я делаю так.       Он выпрямил руку перед Джисоном так, чтобы тот мог ясно и чётко видеть: плавное движение, запястье, направленное вверх, пальцы имитировали держание мяча. Джемин сделал что-то вроде прыжка, перед этим слегка согнув колени, а затем выпрямив тело. Невидимый мяч буквально скатился с его рук, а дальше на всё была воля фантазии: Джисон представил, что тот полетел по направлению ровно к корзине, обогнул дугу, и, наконец, попал точно в кольцо.       – Давай.       Голос Джемина раздался слишком внезапно, опаляя ухо; он был таким тягучим, словно сладкая жвачка, но горячим, как горький кофе, обжигающий язык...                   Джисон встряхнул головой.       Сосредоточиться.       Надо сосредоточиться.       Он чувствовал, как смотрел на него Джемин, как, казалось, контролировал каждое малейшее движение, и это, признаться, бесконечно его напрягало-оцепеняло-нравилось, и последнее, пожалуй, ощущалось даже больше всего остального.       – Сделай глубокий вдох и на выдохе бросай.       Джисон не последовал его совету, вместо вдоха задержав дыхание; как и показывал Джемин, чуть согнулся в коленях, затем выпрямился вместе с прыжком, позволив мячу подлететь в воздух.       Не попал. Мяч круто повернул в сторону, ударившись о стену.       – Ничего. Попробуй ещё раз.       Окна под самым потолком были похожи на листву деревьев, сквозь которую едва-едва прорезалось закатное солнце нежно-персикового оттенка. Джемин в этом умирающем тусклом свете казался погнутым листом бумаги с примятыми краями (глаза – блестящие голубые софиты), не смеялся, не шутил и не издевался, но старался всем своим видом дать понять, как серьёзно он настроен по поводу соревнований, по поводу поддержания репутации команды Марка, по поводу всего на свете. Зал горел в оранжевом пламени вечера, за стёклами кричали чайки, разрисованные ветвями пихты, Джемин сказал: «Не уйдём отсюда, пока ты хоть раз не попадёшь в корзину», и Джисон подумал, что это, быть может, не так плохо: что им придётся остаться ещё надолго, да хоть до самого наступления ночи, пока не придёт сторож и не заставит их выметаться. Но даже тогда они пойдут на ближайшую спортивную площадку, где свет от фонарей падает на землю причудливым треугольником, и продолжат это странное занятие: пристальные взгляды, фальшивая собранность и преодоление неловкости в каждом слове тренировку.       Джисон не попал и со второго раза, и с третьего, и с пятого, и с девятнадцатого.       – Хён, у меня уже руки болят, – признался Джисон, поражаясь самому себе, потому что это дурацкое «хён» вышло само собой и звучало как-то... странно?       – Давай, Джи, – бросил Джемин, на вид тоже уставший, но вполне ещё державший себя в руках, и то, как он назвал Джисона – Джи – тоже заставляло удивляться; обоих. – Ещё один раз. Ты сможешь.       И он посмотрел на младшего так, словно от этого броска зависела вся его жизнь – с искренней верой и надеждой. Может, впрочем, так оно и было: вся жизнь Джемина до сегодняшнего дня – нет, до того дня, как он оказался на краю той дурацкой крыши под открытым небом вместе с Джисоном – была просто игрой на публику, просто демонстрацией своего актёрского таланта, фальшью. Может, только сейчас он снял маску и начал жить по-настоящему, при этом осознавая, что страх быть раненым, отвергнутым и непринятым ещё живёт где-то глубоко внутри. Всё его тело было в царапинах.       Может, всё это только казалось.       Никто никогда бы не узнал всю правду – правду о том, что творилось в его голове.       Но Джисон никогда не отличался желанием залезть в чужую голову, ему было достаточно и того, что было на поверхности. Он лишь слабо улыбнулся на это чужое «ты сможешь», и, в очередной раз оттолкнувшись от земли, бросил мяч. Тот обогнул дугу, приземлился на самый край кольца, прокатился по нему, а потом – у Джисона сердце пропустило удар – упал прямо в самый центр корзины, и в этот момент, чёрт возьми, не хватало только громких апплодисментов.       Впрочем, обошлось и без них, потому что Джемин внезапно закричал громкое-оглушительное «Есть!», причём так, как не кричал никогда, даже когда стоя на открытом пустом поле в холодный день приходилось перекрикивать ветер, а потом – бросился к Джисону, как-то слишком неожиданно обняв его, растерянного, со спины. Тот вздрогнул и отшатнулся, но не специально – под чужим напором, потому что Джемин его чуть с ног не снёс.       – Я знал, что у тебя получится!       Прозвучало очень, очень, очень, очень радостно, и Джисон даже подумал: как вообще такой человек, как он, может быть настолько рад из-за того, что кто-то всего лишь закинул мяч в корзину? Под рёбрами дрожало сердце, улыбка скрывала за собой недоумение, а потом Джемин и вовсе затараторил в порыве радости:       – Если мы постараемся, если мы научимся играть, то, может, выиграем соревнования, нам вручат медали или какие-нибудь грамоты на глазах у всего колледжа, и тогда все поймут, что я изменился, нет, что я всегда был надёжным человеком и достойным любви-       Секунда осознания пронзила его острым шипом розы, ударом тока, и Джемин резко оборвал самого себя. Затем отстранился так порывисто, что показалось, будто мелькнувшая между ними искра тут же оледенела и осыпалась на землю холодным снегом.       – Т-то есть...       Выглядел он смущённым, даже, пожалуй, чересчур смущённым – будто это странное, спонтанное и необдуманное объятие ему захотелось тут же стереть из памяти. Джемин прочистил горло, взгляд спрятал под тенью ресниц, и пробормотал:       – Думаю, пора заканчивать. Нам обоим надо отдохнуть.       Казалось, что он испытывает стыд перед Джисоном, но разве было тому, за что его обвинять? Он мог только искренне улыбнуться, потому что давно знал метод, как заставить собственное сердце биться быстрее: всего лишь быть искренним. Теперь Джемин в его глазах походил на маленького ребенка, который рассказал совершенно случайно свою глупую мечту о славе и внимании, вот только оказалась эта мечта совсем не глупой, а вполне даже естественной; спросите любого.       В конце концов, о любви, внимании, заботе и уважении говорят слишком много, но никто никогда не рассказывает, как всего этого добиться. Никто не делится секретом, где достать себе очередную порцию тепла и восхищения, никто не отвечает на вопросы так, чтобы при этом не оставить на хрупкой коже души очередной браслет из порезов. И если Джемин действительно был таким ребёнком, каким казался, то прямо сейчас он, должно быть, срывал голос, отчаянно барахтаясь в окружавшей его неизвестности, пытался подстроиться под перемены, которые, вообще-то, мысленно уже принял и смирился с ними – (возможно, он ждал их уже очень давно) – но, оказавшись напротив другой такой же, вполне себе живой и открытой души, почему-то вдруг ощутил себя глупым и ничтожным. Джисону это сравнение совсем не нравилось, как не нравилось и то, как резко угасал чужой взгляд. Он набрал в грудь побольше воздуха, которого так не хватало его измотанных под конец дня лёгким.       – Спасибо, – сорвалось с губ. – Это мой первый гол. Но мне ещё долго и долго тренироваться.       Ему совсем не хотелось, чтобы Джемин запихивал себя ещё глубже в... самого себя. Не хотелось, чтобы он что-то прятал и скрывал, потому что и так был сложной до невозможности головоломкой – одной сплошной загадкой, ребусом из научного журнала про космос.       – Кхм, – Джемин прочистил горло. – По поводу «этого»... – под «этим» он явно подразумевал своё странное объятие, совершенное в безумном порыве безумной радости, но почему-то не решался называть вещи своими именами. – Я обычно держу себя в руках, но-       – Зачем? – прервал, не долго думая, Джисон.       – «Зачем»? – Джемин вскинул брови с нескрываемым вопросом в глазах. – Ну... Не знаю?       – А ты не держи, – произнёс Джисон, и звучало это так просто, что даже хотелось охотно ему верить. – Бросайся на шею к человеку, только потому что он забил гол с тысячной попытки. В этом нет ничего такого. Радуйся всякой ерунде.       Всё внутри Джемина словно превратилось в лёд, и этот лёд растекался по венам холодными струями страха – стоп, какого нахрен страха? Почему ему вдруг стало так страшно? Словно перед ним стоял не Джисон со своими милыми до безумия взъерошенными волосами, торчащими во все стороны, блестящими маленькими глазами и дурацкой улыбкой на лице, а...

...Вот, видишь. В этом разница между нами. Ты – тот, кто всегда стоит на месте, боясь выйти из своей зоны комфорта. Ноет каждый раз, когда с ним случается что-то плохое. Легко сдаётся. Зарывается в свою нору, прячется в кокон при малейшей неудаче. Скрывает собственные эмоции. Что с тобой не так, На Джемин? Ты ждёшь, когда море успокоится и наступит штиль?..

      – Какая разница, что думают другие? – а Джисон всё продолжал улыбаться и улыбаться, как ни в чём не бывало; и планета будто даже не взрывалась, и миру будто бы даже не приходил конец, а Джемин будто бы – морально – никогда не умирал. – Какая разница, как они хотят, чтобы ты проявлял эмоции? Считают ли они тебя достаточно нормальным или вписывающимся в их общество? Пофигу. Просто делай по-своему. Знаешь, мне вот плевать, чего от меня хотят, – он был прав. – Я плачу, когда мне грустно, и радуюсь, когда весело, а не тогда, когда они этого хотят и не так, как они это делают.       Джемин глядел в эти мириады точечек-звёзд, что плясали диким хороводом вокруг пламени, глядел в бескрайнее небо, в которое был готов провалиться, глядел в надвигающийся бешеный ураган, настоящий смерч, что становился ближе и ближе с каждой секундой – теплота согревающего камина и ангельская невинность. И всё это было в глазах Джисона, из которых тот никак, как упорно бы не старался, не мог найти грёбаного выхода.

...Так вот, штиль никогда не наступит! Не жди, что всё в конце концов придёт в норму. Не поклоняйся покою. Я тебе обещаю, Джемин: я сделаю так, что никакого покоя в мире никогда не наступит. Я переверну всё с ног на голову, подожгу всю планету, я обеспечу полный хаос и беспорядок, и я сделаю так, что ты это полюбишь!

      Лёгкие пронзила едва ощутимая боль –             нежно-мучительная,                   и Джемин вдруг вспомнил, что Джено поклялся совершить переворот, что он планировал напасть на колледж с наступлением лета, что он оборвал все контакты с Джемином и перестал держать его в курсе событий, пытая его неопределённостью и молчанием, что он сегодня, как и Ренджун, не пришёл на занятия, что он-       – Джено...       Это сорвалось с его губ само, словно мозг не выдержал, и потому решил вылить информацию наружу, дав ей закрепиться на периферии сознания размытым образом. Джемин отвёл взгляд, который теперь отливал потерянностью; ну точно маленький заблудший ребёнок, которого взрослые упустили из виду. Джисон, ощутив резкую перемену в настроении, наклонил голову, пытаясь уловить чужое выражение лица.       – Что?       – Нет, ничего.       – Ты сказал «Джено»?       Джемин поднял глаза слишком резко, дав им пересечься с двумя любопытными знаками вопроса напротив. Случайно прикусил язык, но выдавил через боль твёрдое:       – Джисон.       Неожиданно он подошёл ближе, сократив расстояние между ними до шага. Джисон ничего не понимал, он мог только внимательно вглядываться в чужое лицо, тщательно вслушиваться в каждое слово: ребус под названием Джемин становился всё сложнее и сложнее, и его любительских навыков начало не хватать.       – Пожалуйста, запомни меня таким, – проронил старший.       Всё в нём – это странное выражение лица, полное сожалений и настороженности одновременно, пронизанный строгостью и жалостью голос, едва дрожащие плечи, метафоры, спрятанные в каждом слове, призрачный свет в обрамлении волос – всё заставило Джисона ощутить текущий по венам, такой знакомый липкий с т р а х.       – Ты меня пугаешь...       Забавно. Почему они оба пугали друг друга? Что это за вид отношений, в котором два человека только и делают, что путают, разгадывают, усложняют, исследуют и бесконечно п-у-г-а-ю-т друг друга?       – Джисон. – Джемин снова позвал его, на этот раз так уверенно и оборванно, что пришлось собраться с остатками концентрации и мыслями воедино. – Я могу носить много масок, играть много ролей, говорить что угодно, но я хочу, чтобы ты запомнил меня таким.       На улице догорал май, крепчал ветер, напевали похоронные мелодии ласточки, сердце Джисона изливалось кровью, а сердце Джемина – каменело, и в ушах эхом у обоих раздавалось только умоляющее, как отчаянная, но вынужденная остаться без ответа молитва:             «просто запомни меня таким».       

➹➹➹

      

Где я?

      Перила крыши блестели на солнце, своими бликами слепя бедные глаза. Бешеный ветер закладывал уши, небо выедало зрение своей противной голубизной, тело содрогалась от необъяснимого иррационального холода. Это место выглядело весьма знакомо...

Что я здесь делаю?

      Ренджун оглянулся по сторонам несколько раз, внимательно осматривая окружавшие его пейзажи, когда до него, наконец, дошло, что он был на крыше их колледжа. Такой знакомой, пустой и, как всегда ему казалось, слишком широкой. И, ко всему прочему, был он там совсем не один: недалеко от него, на самом-самом краю стоял...                   ...Джисон?

Я во сне Джисона?

      Парень держался за перила цепкой хваткой, ноги его чудом удерживались в нескольких миллиметрах от края крыши, а на лице виднелась гримаса ужаса и дикого страха. Словно что-то очень сильно испугало Джисона, настолько, что он даже потерял дар речи и, возможно, не только его.       – Джисон? – позвал его Ренджун, голос ударился о стеклянное небо и отозвался болезненным гулом.       Джисон повернул голову на его голос и в эту же секунду – Ренджуна словно током пробило – закричал:       – Ренджун! Спаси меня!       Так пронзительно и отчаянно, будто его жизни угрожал конец, будто кто-то в этот момент прямо перед ним заносил острое лезвие ножа, готовое вот-вот порезать горло и пустить оттуда струю крови, или направлял прямо в лоб молчаливое дуло пистолета. Впрочем, это даже почти оказалось правдой: Ренджун не понял, как и когда это произошло, но неожиданно прямо перед Джисоном возник, вроде как, Джемин.       – Джемин?

Что он здесь делает?

      – Нет! – Джисон ещё крепче вцепился пальцами в расшатанные перила, но сама крыша, казалось, специально наклонилась под опасным углом, намеренная его столкнуть; убить, убить, убить. – Помогите!       Джемин источал какую-то странную опасность, почти что смертельную, убийственную. Настолько злым и жестоким он не выглядел даже в реальной жизни; по крайней мере, Ренджун его таким никогда не видел. Джемин коснулся чужих ладоней холодной тканью своих перчаток, блестнул глазами, обжёг этим своим взглядом – и Джисон в страхе снова закричал:       – Помогите! Прошу, помогите!

Что происходит?

      У Ренджуна сердце пропустило несколько ударов, когда он увидел, как Джемин силой оторвал хрупкие, дрожащие руки Джисона от перил. Время замедлилось, каждая секунда растягивалась в целую невыносимую вечность. Джисон кричал, Джемин глядел на него холодным-холодным взглядом, полным ненависти, и Ренджун попытался сдвинуться с места, но – ничего не вышло. Ноги вообще не двигались, более того, они даже практически не ощущались, словно всю нижнюю часть тела просто-напросто парализовало. Он мог только кричать:       – Джемин, не делай этого! Отпусти его!       Но Джемин не слышал, ничего не слышал, словно никого Ренджуна тут не было, словно его от них двоих отделял невидимый вакуум. Конечности будто сковал страх, первобытный ужас, оцепенение: прямо на его глазах Джемин отпустил чужие руки,       позволив Джисону             упасть.       – Нет!       В своей голове Ренджун столько раз сказал пиздец, что его мозг дотянулся до пачки сигарет и начал курить, хотя в жизни он ни разу к табаку даже не прикасался. Джисон упал куда-то вниз, где уже разразилась ужасающая пустота, настоящая чёрная дыра. Всё завертелось, закружилось, размылось, затряслось, исказилось, искривилось, что ненароком захотелось просто зажмурить глаза и вырваться из этого кошмара...             ...Но, как бы того ни хотелось, Ренджун всё ещё был там, и, кроме всего прочего, был он там не один.

Джемин?

      Никакого неба больше не существовало, вместо него вокруг зияла лишь чёрная-чёрная мгла, непроглядная и жгучая до боли. Как пепел после пышущего языками огня, раскалённые угли, деформированная почва, из которой уже ничего никогда не вырастет. Джемин словно висел в этой тьме, гравитация покинула его, оставила один на один с этой пустотой. А Ренджун по-прежнему не мог сдвинуться с места ни на миллиметр, более того – он не мог даже выдавить из себя ни единого звука...       – Чёрт...       Джемин схватился за грудь где-то в районе сердца, выражение лица исказила нестерпимая боль. В эту секунду Ренджуну подумалось, что сновидение не могло существовать без действующего лица, а значит, это был...

...Неужели это сон Джемина?

      – Не надо было меня трогать... Не надо было лезть в мою жизнь... Не надо было так хорошо относиться ко мне...       Каждое слово давалось Джемину с трудом, с невыносимым мучением. Язык ударялся о зубы так, словно не хотел двигаться вовсе, и руки всё сильнее впивались в ткань рубашки, будто могли пройти сквозь неё. Боль пронзала его тело насквозь, как невидимый меч пронзал тело Ким Сина из какой-то дорамы, название которой парень никак не мог вспомнить...       – Прости меня!       «Неудачник».       «Бедняжка».       «Урод».       «Грешник».       Он схватился за голову, пальцы путая меж волос, и сложился почти пополам. Хотелось зарыть собственный мозг куда подальше, спрятать его от всего внешнего белого света, наложить пароль и ограничить доступ, или же вовсе – удалить.       Мир вокруг сходил с ума, и Ренджун ощутил всем своим хрупким телом, как ему было страшно – с каждым мигом всё хуже и хуже, чем до этого. Он не мог остановить сон, но Джемин – Джемин мог, и тогда Ренджун закричал:       – Джемин, проснись!       Но Джемин не слышал. Он не знал, что это сон, не подозревал даже; для него всё происходящее было сродни реальности. Он по-настоящему глядел Джисону в глаза за секунду до того, как столкнуть его, отдать в цепкие руки смерти, он глядел ему, блять, в глаза...       «Тебя невозможно любить. Это опасно для жизни!».       Он бесконечно вжимал пальцы себе в голову, надавливал так, словно хотел выдавить мозг, позволить ему вытечь через уши и избавиться наконец от этого пожирающего его заживо прошлого. Боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль. Ненависть на вкус всегда была горькой и солоноватой, напоминала кровь, которой были покрыты его локти после очередной драки. А хуже всего было то, что это ужасающее чувство страха без его ведома передавалось и на Ренджуна, который всего лишь хотел выбраться из этого кошмара...       «Монстр».       – Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись!             – ...Ренджун?       Сколько раз ему приходилось просыпаться резко и прямо посреди ночи, ещё ни разу он не делал этого в холодном поту; только читал это в книгах и молча ухмылялся, мол, выдумки. Но в этот раз Ренджун действительно ощутил у себя на лице настоящий холодный пот, стоило только открыть глаза и позволить темноте впиться в самое сознание. Тем, кто разбудил его, был Джено: сонный, но, тем не менее, встревоженный, что было очень на него не похоже.       – Ты чё? – спросил он, заметив, что Ренджун открыл глаза и огляделся по сторонам в попытке уловить реальность. – Кошмар приснился?       – Типа того, – судорожно выдавил тот на выдохе. Сквозь окно на них глядела половинка луны. – Я попал в чужой кошмар.       – Чей?       Ренджун не был уверен, что стоило отвечать на этот вопрос. Тем более, что Джено глядел на него в точности, как на умалишённого, да ещё и таким допытывающимся взглядом. Вряд ли ответ «твоего бывшего» удовлетворил бы его. Но, тем не менее, Ренджун сделал над собой титаническое усилие и выдавил:       – Джемина.       Он, конечно же, так и знал, что Джено просто хмыкнет и отвернётся, уложив голову на подушку в такой манере, будто всем своим видом хочет показать, что отправляется обратно в Царство Морфея. Что ему совсем-совсем плевать.       – Даже не поинтересуешься, что было в этом сне? – спросил крайне осторожно, без лишнего давления, но с лёгкой настойчивостью.       – Мне не интересно, что происходит в кошмарах этого придурка.       Конечно. И, должно быть, скажи Ренджун, что «этому придурку» приснился Джисон, Джено бы вообще вышел из себя и с головой зарылся под одеяло, при этом утверждая, что ему ну вообще похуй. Да-да, конечно, Джено, я тебе верю. Разумеется тебе похуй на парня, которого ты до сих пор... Впрочем, это всё было не-важ-но; Ренджун прогнал все мысли из головы, вздохнул и прикрыл глаза, уже предвкушая, как пролежит так, не засыпая (только бы не вернуться обратно в мир снов), до самого утра.       Только один вопрос заставлял его ломать голову и не давал никак собраться с мыслями.             Почему «монстр»?       

☄☄☄

             – Только не это, – устало вздохнул Джисон, когда увидел приближающегося к нему Чонло. – Я не хочу снова выслушивать твои истории о Куне.       – Да я не буду. Честно.       Конечно же, весь путь до столовой Чонло болтал только про Куна. Про то, что тот расстался с девушкой на следующий же день после тусы, про то, что он входит в совет учащихся их колледжа, про то, что является самым преданным читателем библиотеки, что он тоже из Китая родом, что он любит котов, что он подрабатывает в издательстве, и вообще – он такой классный...       Получив порцию (всё ещё) странной еды (вроде бы, это был жареный рис) из рук Дамочки, Джисон поспешил удалиться вглубь столовой в надежде, что Чонло его потеряет. Но не так-то просто было отвязаться от этого кошмарного навязчивого парня: он догнал Джисона так же быстро, как самолёт из Китая в Корею, и тут же завалил очередным потоком информации о, блять, Цянь Куне, на которого Джисону было вообще откровенно плевать, он его внешность-то уже едва помнил.       А потом взгляд его упал на полупустой столик возле окна, на поверхности которого стоял только одинокий стаканчик кофе. За этим столом в полнейшем одиночестве сидел Джемин, отрешённо глядел в окно и ничего вокруг себя, казалось, не замечал. Джисон подумал, что это отличный шанс пообедать вместе – в конце концов, они никогда этого не делали – и наконец поговорить о чём-нибудь, помимо невзаимного краша в старшекурсника.       – Привет, я подсяду?       Джемин даже вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял Джисон, солнце освещало его губы, сложенные в улыбке, из-под чёлки виднелись невинные глаза. Кое-как собравшись с мыслями и осознав заданный вопрос, Джемин неуверенно кивнул. Впрочем, Джисон, казалось, ни на какой другой ответ и не рассчитывал; он уже с характерным стуком поставил поднос с плошкой риса (риса?) на стол и уселся на стул точно напротив старшего. А следом за ним за этот стол сел Чонло, с демонстративным отвращением поглядывая на Джемина.       – Почему мы сели именно за этот стол? – проворчал, ни капли не скрывая дерзости.       – Если тебе не нравится, можешь сесть за другой, – Джисон попытался отзеркались его интонацию, но вышло наигранно и неестественно. Затем он повернулся обратно к Джемину, и губы его снова осветила улыбка. – Как дела?       – А... – Джемин, от внезапности растерявшись, забегал глазами. – Эм... Ну...       – Сегодня потренируемся?       Они смотрели друг на друга так странно: казалось, словно воздух между ними плавился и плотной стеной ограждал их от всего остального мира. Только на Джемина Джисон глядел с неподдельным интересом, с нотками инициативы, а тот, в свою очередь, едва ли не раздевал его взглядом. Впрочем, может, это было лишь удивление от непривычки, от резкой перемены; но в их случае это было одним и тем же.       – Почему бы и нет?       Стоило Джемину проронить это, как Чонло, которого это даже не касалось, тут же закатил глаза и (снова демонстративно) вздохнул. Никто не обратил на это внимания.       – О? А где твой обед? – Джисон глянул на стол перед Джемином, на котором не стояло ничего, кроме опустошённого наполовину стаканчика кофе.       – Аппетита нет, – непринуждённо отозвался тот.       – Но нельзя пить столько кофе, – заметил младший таким тоном, будто не был он здесь никаким младшим. – И нельзя пропускать приёмы пищи, даже если нет аппетита. Хочешь, поделюсь с тобой рисом?       – Да ты что, не стоит-       – Шутишь? – раздался голос Чонло, громкий и полный недовольства; он с возмущением уставился на Джисона. – Ты даже мне такого не говорил. Джемин что, какой-то особенный?       На последней фразе Джемин вздрогнул, и даже, казалось, хотел что-то ответить; но в итоге просто хладнокровно промолчал. А вот нервы Джисона уже сдавали, прямо-таки ходуном ходили, и Чонло явно, пусть и ненамеренно, выводил его из себя.       – Так, – но Джисон держал себя в руках: сделал глубокий вдох, затем медленный-медленный выдох, – ладно. – Снова глянул на Джемина, снова в глазах заиграло солнце. – Так что насчёт риса?       – Ммм, это Дамочка приготовил? – уточнил Джемин, переводя взгляд то на парня, то на плошку с так называемой едой, и обратно.       – Ага.       – В этой столовой есть много блюд, которые он готовит, но конкретно жареный рис я бы тебе не советовал есть.       – Почему? – тот с удивлением склонил голову набок.       – Среди студентов гуляет одна легенда, – начал Джемин. – Согласно ней, Дамочка раньше работал в секретной службе США. Чтобы следить за нужными личностями, его отправляли на миссии под маской повара. Однажды его отправили в Корею на слежку за одним знаменитым актёром-эмигрантом, которого он затем должен был убить. Этот актёр обожал жареный рис и постоянно просил подать его. Дамочка добавлял туда небольшие порции сакситоксина. Это такой яд, который используют спецслужбы США, добывается из моллюсков на Аляске или что-то типа того. И вот, однажды яд накопился в организме этого актёра и он умер. А Дамочка с тех пор никуда не уехал и прижился здесь, в Корее.       Джисон слушал его так внимательно, что ему начало казаться, будто у Джемина настоящий талант рассказывать истории. Стало несколько жутко, да и притрагиваться к этому рису больше совсем не хотелось.       – Кстати, по слухам, этот актёр ненавидел видеть мужчин в роли обслуживающего персонала, и поэтому Дамочке пришлось притворяться женщиной, – продолжил тот. – Как видишь, ему понравилось и с тех пор он ходит так всегда.       Глядя на него, Джисон, естественно, видел не только омут голубых глаз; он видел и маленькие серёжки на мочках чужих ушей, и вечно расстёгнутые верхние пуговицы, и призрачные прикосновения, которые неизменно сопровождали каждую их случайную и не только встречу. Не до конца прояснившиеся взгляды, воздух, полный электрического напряжения, который постоянно витал между ними – всё это тоже о многом говорило. Эти двое были увлечены друг другом, даже если сами это не до конца понимали и принимали.       – Ужас, – отозвался наконец Джисон, когда первоначальное удивление отпустило его. – Я понятия не имел, что Дамочка такой опасный.       – Это всего лишь слухи, – Джемин улыбнулся так, будто тем самым попытался успокоить чужой едва зародившийся страх. – Не стоит воспринимать их всерьёз. Но рис лучше всё равно не ешь. Может, пойдём и купим что-нибудь другое?       – Хах.       Чонло обронил это с неким отвращением, а может, даже со злобной насмешкой; затем опустил руку на стол с характерным хлопком. Оба – Джемин и Джисон – тут же вздрогнули и обратили на него внимание.       – Ты серьёзно? – Чонло уставился на старшего, взгляд его выражал пассивную агрессию, и он даже выдвинул подбородок, что означало – всё, вы его разозлили. – Рассказал какую-то страшилку, а теперь предлагаешь пообедать?       – Эм, – отчасти это заставило Джемина смутиться, но та его сторона, что всегда заставляла отстаивать свои границы до самого конца, напряглась и нахмурила брови, – а что не так?       Джисон почувствовал неладное и тут же повернулся к Чонло:       – Эй-       – Да то, что ты этими своими историями можешь спровоцировать у Джисона паническую атаку, – Чонло пропел это с такой ядовитой, убийственной злостью, приправил грубой ухмылкой и недовольным взглядом, что стало не по себе. – Не думал? Забыл, какое у него проклятье?       – Чонло!       Джисон не знал, что было хуже всего: то, что Чонло его совсем не слушал и не слышал, или же то, как странно, резко замолчал Джемин. Не потому, что ему было нечего ответить; это было не растерянное молчание, а выжидающее. Он словно ждал, что ещё ему предъявит Чонло, и ему было действительно интересно, к чему тот клонит.       – Ты ведь совсем не знаешь Джисона.       Бросил, как будто попытался ранить острым лезвием – однако эти слова, какими бы резкими они ни были, не прошли сквозь стальной пуленепробиваемый щит Джемина. Джисон едва держал себя в руках, потряс Чонло за плечо, попытался позвать:       – Хватит, Чонло.       Вот только тот по-прежнему не реагировал, смотрел только в одну точку – самое сердце синих глаз Джемина.       – Думаешь, я не вижу, как коварно ты себя ведёшь? – продолжил он. – Прикидываешься невинной жертвой, весь такой бедняжка, а на деле ты всего лишь хочешь втереться к Джисону в доверие. Интересно, зачем тебе это?       – Чонло, – вновь позвал Джисон, уже более настороженно; а Джемин только и глядел молчаливо в ответ, и с каждой секундой, казалось, обстановка между ними накалялась всё больше.       – Хочешь использовать его так же, как используешь Джено и Ренджуна? Или что? Собираешься впутать в проблемы? Ааа, может, ты хочешь испортить его репутацию? Раз уж он тебя с грязью смешал, ты теперь пытаешься ему отомстить? Не так ли?       – Чонло! – Джисон закричал, но тут вдруг Джемин, наконец, сам подал голос, который, на удивление, звучал ни капли не обиженно, а скорее наоборот:       – Я понимаю, почему ты так думаешь, Чонло. Это логично, что после всего, что я сделал, ты мне не доверяешь. Я бы тоже себе не доверял.       – Конечно не доверяю, – хмыкнул тот самодовольно. – Где гарантия, что это не какой-нибудь твой сговор с Джено и вы не пытаетесь просто-напросто перевести Джисона на свою сторону или вообще устранить-       – Но мне и не нужно твоё доверие, – оборвал его Джемин. Прозвучало достаточно дерзко, твёрдо и исчерпывающе, и устрашения добавил этот его коронный взгляд – холодный-холодный, почти что ледяной. Непробиваемый.       – Да ты что? – Чонло несколько растерялся, но затем собрался снова, и с насмешкой запрокинул голову. – Тогда чего ты добиваешься? Хочешь снова стать королём колледжа?       Джисон знал, что за этим джеминовым каменным взглядом – десятки, сотни и тысячи незаживших шрамов, которые ведут свою историю от первой обиды, должно быть, на кого-нибудь из членов семьи в детстве, вплоть до того самого случая, когда они вдвоём оказались на крыше. Да, Джемин не любил выглядеть слабым, вот только вся прелесть была в том, что никакое ледяное сердце не сравнилось бы с той заживо пожирающей болью внутри.       – Я просто хочу быть в порядке.       Обронил, словно только что выдал жизнеутверждающую правду; тот факт, что просто есть, что являет собой реальность, и ты можешь в него верить, а можешь и нет – в любом случае, если ты отвернёшься, это никуда не исчезнет.       – Чонло, успокойся, – Джисон напрягся всем телом, снова потряс старшего за плечо, но в этот раз гораздо настойчивее. – Не превращайся снова в Ченлэ.       – Я спокоен, – выдавил тот, грозно глянув на Джисона. Затем повернулся обратно к Джемину, не скрывая отвращения на своём лице. Выдал то роковое, что задумал сказать ещё с самого начала: – В конце концов, ты ничем не лучше этого Джено. Точно такой же. Вы совершенно одинаковые.       Джемин глядел на него ещё несколько секунд – а затем, словно молнией, вспыхнувшей посреди ясного чистого неба, сорвался с места. За секунду до этого выражение его лица ни капли не поменялось, но что-то странное скользнуло в его движениях, жестах и взгляде: словно ему стало больно. Настолько больно, что он не способен был это вынести. Но так же он был не способен дать кому-нибудь увидеть свою боль, и поэтому предпочел просто... уйти.       – Что ты наделал?! – Джисона охватил некий страх, а может, это была обида: обида на Чонло, которого он снова толкнул в плечо.       – Эй, что я сделал? – тот упорно отрицал свою вину; как это было на него похоже. – Я всего лишь хотел открыть тебе глаза! Ты что, собираешься пойти за ним?       Вместо ответа Джисон одарил его строгим взглядом, и это как бы поставило всё на свои места. Больше ничего не говоря, он побежал вслед за Джемином.       Пары уже закончились, что было понятно по огромному количеству студентов в и без того небольшом гардеробе. В такой толпе потерять кого-то было проще простого; да и Джемин, признаться, скорее всего не рассчитывал, что Джисон пойдёт за ним. (По крайней мере, снова).       Но у Джисона были свои планы на этот счёт.       Он схватил свой скейтборд, в мыслях пронеслось: надо бы уже накопить на новый; выбежал на улицу. Бросил деревяшку на землю, та стукнула своими колёсами о нагретый асфальт, и запрыгнул на неё. Один толчёк – и попутный ветер уже дул ему прямо в глаза и путался в локонах. Джисон внимательно всмотрелся по всё лица, макушки голов и спины прохожих, и, наконец, уловил среди них ту самую, с чёрными волосами в синей олимпийке.       Он аккуратно объехал нескольких людей, волосы его успели растрепаться. Наконец, он догнал Джемина: тот, казалось, заметил выравнявшегося рядом с ним парня, но намеренно не обратил внимания. Признаться честно, Джисон не мог не заметить необычную растерянность, которая сейчас виднелась на его бледном лице, слегка пошатывающиеся ноги в рваных джинсах, наконец руки, спрятанные в карманы... в этих надоевших чёрных перчатках.       – Эй, хён, – Джисон собрался с мыслями и позвал его так непринуждённо, так легко и в какой-то степени даже радостно, будто ничего такого не произошло. – А знаешь, какой мне Донхёк анекдот рассказал? Короче, слушай. Просыпается препод с жуткого бодуна. Пытается вспомнить, что вчера делал. Вроде, экзамен принимал. С трудом подходит к зеркалу и тут же трезвеет – видит, что у него руки из жопы растут. А на животе татуировка: «Кто сказал, что из меня хирурга не выйдет?»       Поначалу Джемин выглядел так, будто ничего не понял, и Джисон уже было расстроился, что анекдот не прокатил; но секундой позже услышал сдавленный-сдавленный, тихий и наполовину проглоченный смешок.       – Воооу, – протянул он, ловко обогнав старшего на скейте и затормозив прямо перед ним. – Так ты всё-таки не расстроен?       – Расстроен, – тут же похолоднев, выдавил тот.       – А чего тогда улыбаешься? – Джисон чуть игриво наклонил голову, пытаясь всмотреться в чужой неуловимый взгляд.       – Это из-за тебя, – признался тот. Его настроение менялось за считанные секунды, а в голове у Джисона красной бегущей строкой «милый», когда он видел тот самый блик солнца в глазах парня. – Ты меня специально заставляешь улыбаться.       Они глядели друг на друга и – неосознанно – улыбались. Прохладный гудящий ветер приятно холоднил кожу. Джисон смотрел в синие, хищно затаившиеся глаза напротив, оказавшиеся непозволительно близко, набрал в грудь побольше воздуха – выдохнул его целиком. На самом деле, Джемин готов был поклясться, что парень весь дрожал — от поджилок до густых ресниц — из-за того, что дыхание его ледяное было по-странному горячим и почему-то грело ему лицо.       – Так что насчёт обеда?       – Давай в другой раз, – вырвалось у Джемина со скоростью света, словно на автомате, когда он вдруг уловил на себе такой раздирающий взгляд Джисона. – Лучше я провожу тебя до общаги.       – Проводишь? – удивился тот, брови поползли к переносице.       – Пошли, – позвал старший, больше ничего не объясняя.       Май свистел в проводах и шелестел листвой на покосившихся деревьях, плыли по небу ослепительно-яркому мягкие облака, в которых то и дело плескались солнечные зайчики. Аллея, по которой они вдвоём шли, тянулась пыльным нагретым асфальтом вдоль цветущего газона. Где-то над головами пели птицы, пахло зеленью и черёмухой, и всё это, казалось, любого человека могло запросто вернуть в детство, в то далёкое утро мая, когда весь мир вокруг казался таким невозможно тёплым и ярким. Бедные дети были счастливы в своём неведении, они понятия не имели о том, какой суровый и холодный мир их ждёт, как жестока реальность и размыто будущее, они не знали, что осколки разбитых надежд царапали так больно.       – На самом деле, это действительно меня задело, – заговорил Джемин спустя какое-то время их отчасти неловкого, а отчасти жизненно необходимого молчания. – Я ненавижу, когда меня сравнивают с Джено. Но даже если я расстроился, это не важно. Посплю, всё забуду, и пройдёт. И начнётся новый день. И новый я.       Джисон промолчал по одной единственной причине: эти слова заставили его задуматься. Он ехал рядом на скрипучем скейтборде, возможно, неосознанно тянулся собственной рукой к чужой – будто бы хотелось коснуться её, но в итоге проводил пальцами по воздуху, убеждая себя, что их разделяет электрическая проволока, готовая в любой момент болезненно ударить током. Он сжал ладонь в кулак, зная, что держал лишь пустоту. Лгал себе, что это – лишь фантазия, иллюзия, жалкая попытка сблизиться с кем-то, кто никогда близко, в общем-то, и не был. Одновременно с этим где-то в душе верил, что Джемин, на самом деле, вовсе не такой неприступный, каким казался. Ведь каждая чужая фраза была слишком знакомой, каждый взгляд был бесконечно пронзительным, каждое движение губ было таким притягательным – и всё это как-то странно откликалось в груди необычным звоном.       – А знаешь, откуда произошло слово «паника»?       У Джисона кеды чёрные постоянно были развязаны, не зашнурованы от слова совсем, даже сейчас, когда он ехал на скейте. Джемин украдкой проскользил взглядом по этим кедам, поймав себя на мысли, что этого ребёнка опасно было оставлять без контроля (и правда: а вдруг упадёт, вдруг шнурок зацепится за колесо и лицу придётся встретиться с асфальтом). Потом опомнился: с чего бы это ему было волноваться за Джисона?       – Нет, – мотнул в конце концов головой. – Откуда?       – В древней Греции существовало такое божество – Пан, – начал Джисон, оттолкнувшись подошвой потёртой от асфальта, скейт покатился чуть вперёд, затем замедлился, построившись под шаг Джемина. – Греки считали, что в полдень он отдыхает, и любой, кто осмелится работать в это время, может разбудить его и разозлить. И тогда Пан нашлёт на провинившегося панический ужас, и человек, окутанный этим ужасом, неминуемо погибнет. Например, побежит куда-то сломя голову и бросится со скалы.       Казалось, что над ним небо было чересчур голубое-голубое, голубее, чем даже в самый ясный полдень, в облаках нежные розовые отблески растекались будто венами на бледной хрупкой коже. Страх был его больной темой, но он всегда словно играл с ним: говорил про него, шутил, рассказывал что-то интересное, словно страх – это не эмоция и не чувство, страх – это целая наука. И даже если Джисон не выглядел учёным-научником, а скорее походил на неудачливого первокурсника, тем не менее, он отчаянно интересовался всем тем, что было так или иначе связано со страхом. Пар от его дыхания клубами вырывался в малиновый небосвод. Джемин не знал точно, что вызывал вид этого парня у него внутри: интерес, увлечение, смятение, азарт? Пожалуй, всё и сразу.       – Ого, – произнёс он, должно быть, искренне и без лишних нарисованных эмоций. – Ты так много знаешь.       – Не так уж много, – отозвался Джисон, взмахнув своими руками, худыми и бледноватыми, в воздухе. – Я не знаю, например, какая столица в Бельгии, или сколько спутников у Сатурна, или почему мы видим небо голубым, или цикл Кребса до сих пор не знаю, или позвонки там. Или как по-настоящему любить.       Странное, не знакомое никому из них, чувство растекалось где-то в окружающей атмосфере и витало пылью вдоль дорог. Джисон, казалось, был сделан из облаков и стекла, вылеплен из мягкой глины, будто самый красивый и изысканный цветок, музейный экспонат, на который был способен только действительно умелый мастер. В нём и пролитая кровь заката, и до безумия прекрасное звёздное небо, и вечерний звон, и стук скейтборда о твёрдую поверхность земли. Он был совсем не таким, как Джемин.       Жалким и ничтожным.       Его совсем не любили.       Когда-то, быть может, Джемин старался изо всех сил заполучить эту самую любовь. Стать добрее, искреннее, милее, лучше. Точно, он помнил: это было ради Джено, который просто бросил его, оставив напоследок глупую, ненужную и болезненную надежду. Или это Джемин его бросил?       (И, возможно, у него бы всё-таки получилось стать так по-мифическому лучше, если бы в какой-то момент своей жизни он не осознал всю бесполезность подобного спектакля).       Захотелось покурить.       – Извини, мне надо покурить, – остановился под деревом, сглотнув неприятную горечь в горле. – Ты не против?       Джисон тоже остановился, схватил скейт, ноги поставив на землю. Затем поднял на старшего отчасти удивлённый взгляд, проронив хрупкое:       – Я не знал, что ты куришь.       «Меня Джено этим заразил», – хотел уже было ответить, как вдруг в последнюю секунду сдержал себя.       Джемин – это одиночество. Его квартира, такая же пустая и мрачная, как он сам, всегда была полна винтажных скучных кассет, упаковок из-под старых сигарет, каких-то картин на стенах: множество лиц с них смотрели на него, но ему всё ещё было одиноко.       Он сделал первую затяжку. В голову почему-то пришёл тот момент, когда он закурил впервые: это было, кажется, на крыше многоэтажки глубокой ночью, и Джено смеялся над его неумелостью. Джемин прикрыл глаза, вдыхая спасительный дым, что сейчас был необходим куда больше, чем воздух. Стряхнул пепел прямо на асфальт в привычно-задумчивой манере, ничуть не беспокоясь о какой-либо экологии; попросту не видел в этом смысла уже давно. Очередная сигарета, очередная затяжка, очередной дым – жалкая попытка отвлечься от навязчивых мыслей, прочно закрепившиеся в голове. Вот только они, подобно яду, постепенно захватывали разум, заставляя вновь и вновь в уме прокручивать столь необходимые воспоминания, которые хотелось из памяти просто выжечь – да только невозможно. Поцелуи до крови, сменяющиеся ласковыми поглаживаниями по волосам, в которых хотелось потеряться. Тёплый голос и дерзкие прикосновения, важнее которых на тот момент не было абсолютно ничего.       – Из-за проклятья.       Джисон даже вздрогнул от неожиданности, когда голос Джемина, чуть хрипловатый, так внезапно раздался посреди пустоты и шума ветра.       – Что?       – Надо мной издевались из-за проклятья, – произнёс Джемин, воздух больно резанув, при этом даже не глядел на Джисона ни одним краем глаза. – Я был изгоем из-за проклятья. Всю мою жизнь испортило моё проклятье, – опустил руку с сигаретой, готовый уже выкинуть её куда подальше. – Именно поэтому я решил его скрывать.       Где-то наверху кричали чайки, голоса их, как и всегда, напоминали о море и, почему-то, о смерти. Джисон подошёл ближе – опасная близость – чтобы только взглянуть на Джемина, но совершенно ничего не смог распознать на чужом лице. Разве что только фразу, сухую и горькую на вкус: «Это из-за своего проклятья я не умею любить».       Да кому это вообще было надо? У него не было хороших и добрых родителей, чтобы он мог научиться сострадать. У него не было друзей, чтобы он научился радоваться хоть чему-то. У него были лишь побои от одноклассников, сотни сожжённых дневников с криками о помощи, порезы и отвратительная особенность. Он всегда был, есть и будет монстром в человеческом обличии.       И кто вообще осмелится его такого любить?       Единственное, чему научился Джемин за долгие годы своей жизни – ничего не ждать. Ни от людей вокруг, ни от мифических высших сил, ни даже от самого себя. Не стоит открываться людям, говорил он себе, не стоит – люди имеют привычку делать больно.       – Оно действительно настолько ужасно?       Джисону показалось, что его вопрос заставил Джемина – снова – уйти внутрь себя.       – Не знаю, – отозвался. – Но я совершил слишком много ошибок. Знаешь что? – глянул, неожиданно блестнув отчаянием в своих синих глазах. – Я опасен.       Джисон очень не хотел это признавать, но Джемин, возможно, был прав. Бесконечно был прав, когда скрывал своё проклятье, когда носил перчатки, когда скрывал всего себя целиком – но что с того? Он был не только опасным, он ещё был чертовски привлекательным, с сигаретой меж длинных пальцев, со спутанными волосами, трепещущими на ветру, с испачканных в пыли ботинках и джинсовой олимпийке.       – Понимаешь, Джисон, не все люди такие, как ты, – раздавался его голос точно в такт ветру, плавающему прямо над головами. – Я не могу просто взять и стать таким... Простым. Я всегда должен быть начеку. Стоять на обороне и защищать себя. Всегда. И люди всегда будут меня ненавидеть. Они не меняются.       Джемин не знал, почему никак не мог отпустить прошлое, никак не мог забыть Джено, стереть все страхи, связанные с ним, не мог наконец прервать цепочку всех этих ночных кошмаров. Он никогда не боялся, что Джено его разлюбит. Не боялся – потому что на самом деле они никогда друга друга нихуя не любили (звучало как пиздец, выглядело тоже). Ни у кого из них не было мифических бабочек в животе, царапающих стенки желудка, сердце не падало в область кишок от одного только чужого взгляда, и глаза не сияли счастьем, когда они были рядом. Ничего не было. Но жить так было вполне удобно – не было приторных и бесконечных «я тебя люблю» каждую секунду, не было противных поцелуев в щёку на прощание, не было слёз, страданий и ревности.       Туманный город танул в зародившемся закате. Их город, полный болезненных воспоминаний и вездесущих фантомов, которые возникали на каждом углу – в той небольшой закусочной, где они как-то вместе прятались от дождя, в том парке, где трава была колючая и жёсткая, когда они устраивали пикники, утром вставая пораньше. Хрупкие лепестки осеннего клёна приземлялись Джено прямо на волосы ярко-оранжевыми узорами, и Джемин смахивал их, аккуратно проводя по локонам ладонью. Память хранили и уличные закоулки, которыми они петляли, избегая любопытных глаз, и серые бетонные стены небоскрёбов, которые царапали спину, пока губы блуждали по чужой шее, а из головы уходили все лишние мысли и тяжести жизни. Драгоценные секунды, но такие болезненные, тяжкие, невыносимые, пропитанные сигаретным дымом и фонарями вдоль ночной автострады, по которой они всегда возвращались после вечерних пар. Теперь на том шоссе – лишь множество незнакомых молний-автомобилей, размазанных номеров и гудение колёс.       Джемину хотелось забыть: забыть о Джено, о своём прошлом, о том, что у него вообще было проклятье. Забыть, стереть, отпустить, навсегда забыть, забыть, забыть – освободить место для чего-то нового.       – Но хён.       Голос, позвавший его, как раз таковым и являлся – совершенно новым, а ещё каким-то неожиданно свежим, и Джемин вздрогнул то ли от холодящего ветра, то ли от этого незнакомого чувства в глазах напротив.       Джисон как-то странно глядел на розовые просветы среди голубых облаков, на отблески алеющего солнечного диска, и ему почему-то казалось, что именно такого оттенка были глаза Джемина на самом деле. И его растрёпанные, пахнущие лавандовым шампунем и чем-то домашним волосы, и его тонкие пальцы, и его голос – всё было настоящим только сейчас, только теперь, когда они остались наедине. Но Джемину было больно. Больно потому, что казалось, будто вся его жизнь уже давно потеряла всякий смысл. Как потеряло смысл и это нежно-голубое небо, на которое Джемин предпочитал больше никогда не поднимать взгляд – больно резало глаза и выжигало сердце.       Ему ведь никто поверит, если он скажет, что, сидя ночью за столом в чужой кухне, одурманенный градусом дорогого вина и хищно сияющими чёрными омутами глаз, он целовался с Джено, ощущая всей душой лишь пожирающее заживо одиночество, и думал: вот бы по-настоящему в кого-нибудь влюбиться.       – Люди меняются.       Сказал, и мир вокруг словно завис, будто Джисон намеренно нажал кнопку пульта и поставил жизнь на паузу. Сердце Джемина жило своей жизнью: то билось быстро-быстро, почти что со скоростью света, то замедлялось до предельного уровня. И выглядывающая из-за холодной кроны деревьев верхушка необходимого здания уже виднелась самым краем глаза.       – Меняется наше окружение и общение, – продолжил он, – обстоятельства, в которых мы существуем, меняется то, что мы любим и считаем для себя важным, меняется даже язык, на котором мы говорим. Мы совсем не статичны. Все изменения являются частью нас. Поэтому мне кажется, что мы меняемся постоянно.       Но Джемину всегда казалось, что он не меняется. Он не считал себя чем-то сродни зависшему экрану смерти, отнюдь; только сердце почему-то немного кололо каждый раз, когда перемены пытались втиснуться в его жизнь. Все изменения являются частью нас. Наверное, он бы хотел однажды почувствовать к кому-то что-то насколько сильное, что это всю статику бы в нём перекрыло, чтобы он выбрал кого-то, а не весь мир или самого себя. Поэтому мне кажется, что мы меняемся постоянно. Он бы хотел измениться.       Но у него не получалось. Улыбаться миру, когда больно и страшно, всегда было куда легче, нежели шептать «я люблю тебя» кому-то на ухо и быть уверенным в том, что чувствуешь именно это, а не просто пытаешься как-то разнообразить свою жизнь. Не пытаешься выдать желаемое за действительное, не плаваешь (тонешь) в океане иллюзий, а действительно – любишь.       И все влюблённые лица размытым смазанным калейдоспоком проносились мимо: одинаково больные, разочарованные, с опухшими пустыми глазами и размазанной подводкой.       – Иди в общагу.       – А? – Джисон тут же оглянулся, когда вдруг понял, что они действительно пришли, и блестящая на солнце крыша здания уже виднелась из-за верхушки сирени. – О, спасибо, что проводил, – затем он обернулся к Джемину, позволив их взглядам пересечься, и улыбнулся. – Это очень мило с твоей стороны. Не важно, опасный ты или нет, я думаю, мы подружимся.       И, не оставив тому и шанса на ответ, тут же сорвался с места, прихватив с собой скейт. Джемин глядел ему вслед так, словно проделывал что-то нелегальное, словно смотреть на этого странного парня было чем-то запрещённым, а он всё упорно и упорно обходил закон. Подружимся? Джемин тихо-тихо, печально и даже болезненно усмехнулся:       – Глупый.