Вкус металла и круассанов.

      Весенний, чуть, как это обычно и бывает, прохладный день заставляет Кнайфа немного поёжиться: ему абсолютно точно не стоило надевать ветровку. Сильный порыв ветра как бы говорит, что парень мыслит в правильном направлении. Однако домой идти он не спешит: до пары, дай бог, минуты три, ну, может, пять и опоздать в сотый раз ему не хочется. Он чувствует, что мистер Краткий готов убить его только за существование, что уж говорить про остальное…       — Эй! Отброс кухни, ну-ка, подожди своего приятеля! — этот «приятель» гаденько смеётся, нарочито сильно ударяя по спине.       «Нет»       На глаза уже предательски наворачиваются слёзы, теперь парень точно опоздает, и всё из-за этого придурка. О холоде как-то резко забывается, остаётся лишь чувство неподдельного страха, который разъедает изнутри. Если бы он только вышел пораньше, тогда проблем было меньше, авось не пересеклись бы.       — Молчишь? Ну правильно, — сволочь, гнида, урод, вот бы не из-за тебя всё это было. — Знаешь, сегодня сложная контрольная, буквально вопрос жизни и смерти! — Куросан отчего-то позабыл все правила приличия и, схватив Кнайфа за предплечья, тихо шепнул: — Поможешь, а?       — С чего бы мне помогать тебе? — парень брезгливо отталкивает от себя шатена, попутно ускоряясь.       — Ну знаешь, одноклассники, товарищеский дух, — Куросан цепляется за серую ветровку «отброса кухни» будто за спасательный круг и начинает вглядываться в серые глаза. Щёки приобретают алый оттенок, и на бледной коже это особенно заметно.       — Хах, и ты тот, кто будет говорить о таком? — ему резко становится плохо. Приступ — штука неожиданная, может наступить в любой момент, особенно если случай запущенный. Да и воспоминания о вечных подтруниваниях не давали покоя: изредка шатен даже поколачивал парня и, как грустно бы это ни звучало, он даже почти привык. Ужасно больно, но о помощи просить не станет, уж лучше сдохнет.       «Вот чёрт! Почему именно сейчас?»       — Знаешь, не будь ты таким, я, может, и относился к тебе лучше! Как и многие здесь! Но ты продолжаешь быть сукой, которая при этом ещё и ноет, — какие откровения и красивые речи с чего бы вдруг? Боится отчисления? Какое лицемерие, аж тошнит, в прямом смысле слова.       — Каким «таким»? Ладно, я дам тебе списать, — шатен победно ухмыляется: он всегда получает, то что хочет, — если больше никогда в своей жизни ко мне не подойдёшь.       Коротко и ясно, Куросану становится даже как-то обидно, рука, что ранее держала ветровку, теперь покоится в кармане пуховика. Взгляд цепляется за красный платок, хотя ему всегда казалось, что Кнайф пользуется белым. Кинув быстрое: «Хорошо» — он вновь смотрит в стальные глаза. Красный, его рот в крови?..       — Чёрт, из-за тебя пропустил первую пару! — и Кнайф бежит, вскоре совсем исчезнув из поля зрения.       «Мне показалось?»

***

      Резать собственные запястья больно, но вместе с тем даже приятно, ощущаешь себя живым. А вырезать из рук розы — ещё одно странное удовольствие, каким бы опасным ни было это занятие. Всё из-за Кнайфа, грёбаная дылда, в которую ему угораздило влюбиться. Причинять тому боль стало сложнее, но иначе было нельзя: не поймёт и скорее оттолкнёт, чем примет. Он бы и сам отверг такого, оттого, наверное, такие рассуждения. И в итоге он всё равно сжёг все мосты, это ж надо было догадаться выпалить чуть ли не всё и сразу прямо в лицо… Урок по математике был единственным и, скорее всего, последним, где они провели время вместе.       Контрольная, к слову, вроде как, прошла хорошо, придурок, кодовое имя которого «отброс кухни», выполнил своё обещание. Правда пришлось долго объясняться перед Клеви почему же Куросан все-таки сел с отщепенцем. Снова, хотя он всё время сидел с Кнайфом на математике. Кровь случайно капает на штанину, и это отвлекает от мыслей. «Вот как, блять?» — шипит шатен, выбегая из кабины, попутно врезаясь в кого-то.       — П-простите, я сейчас, — голос, знакомый до одури, сейчас напоминает скулёж псины, которую побили палками.       Внезапный кашель вперемешку с короткими вскриками боли заполняют помещение. Белая рубашка Куросана становится в некоторых местах красной, и глаза наполняются неподдельной тревогой и ужасом. Кашель не прекращается, и, издав какой-то непонятный булькающий звук, Кнайф выплевывает сгусток крови в перемешку с лепестками.       — Какого? — вскрикивает шатен и, спихнув с себя парня, начинает судорожно искать телефон.       — К-куросан? — неверяще шепчет он, глаза застилают слёзы, скорее из-за стыда, что тот видит его в таком состоянии.       — Я… Тебе нужно в больницу, давай, вставай, я помогу, — Куросан поднимает Кнайфа и, только выбежав из тёмного туалета, он понимает, насколько пепельноволосый бледный.       — Люблю, — в отчаянии шепчет тот, шатену приходится остановиться.       — Ты бредишь, — с обидой в голосе шепчет парень и дальше бежит по коридору прямо в учительскую.       «Это не может быть правдой»       — Можешь прекратить быть идиотом? — мямлит Кнайф, давясь кровью. Куросану приходится использовать свою рубашку, чтобы вытащить лепестки из глотки.       «Ты лжёшь»       — Мы почти пришли, не бойся, мистер Ё поможет тебе… — у него нет желания слушать предсмертные бредни, как же страшно его потерять.       — Ты мудак! Господи… Если не любишь, так и скажи, я не хочу мучаться больше, мне больно, — его резкий вскрик пронёсся по коридору, и это, наверное, хорошо, может, кто-то выйдет. Но это рыдание заставляет сердце разрываться на части.       — Ты сволочь, которую ещё поискать нужно, нытик до мозга костей, но… — так трудно подобрать слова. Из ран на запястьях, где солёные слёзы оставили свой обжигающий след, начинают расти новые розы, тут же увядая. Неужели... — даже так ты мне нравишься.       — Ого, — хрипит Кнайф, его щёки приобретают слегка розовый оттенок, — я думал, пошлёшь меня.       — Хотелось бы, но ты, как бы так сказать, умираешь, — шатен неловко смеётся, слегка сжимая руку парня.       — О Боже, что тут произошло, вы в порядке? — мистер Ё, с присущей ему чрезмерной заботой, подбегает к ребятам оглядывая их.       — Да, Кнайфу нужна помощь, — Куросан передаёт Кнайфа мужчине и после наблюдает за тем, как они уходят.       «Неужели я нашёл свой смысл жизни?»