Вкус металла и круассанов.

      Куросан больше не проснётся: большие порезы от лезвия по всему запястью, синее, едва ли не фиолетовое лицо и высунутый язык от предсмертных судорог тому доказательство. Но с тела не ушли позорные кресты. Все вокруг визжат и что-то орут, пытаясь вытащить труп из ванной. Кнайф стоит поодаль, наблюдая за происходящим, и порой ему кажется, что голова его ватная, как у тряпичной куклы. И Краткий недовольно хмурит лицо: внезапный уход участника из жизни, да и из программы в целом, не входили в его планы. Но через секунду глаза приобретают хитрый и, можно даже сказать, извращённый взгляд, после чего мужчина достаёт телефон и начинает весело вещать что-то о слабом характере. Кнайф не чувствует себя частью этой клоунады и, последний раз кинув взгляд на когда-то живого парня, уходит.

В груди не ощущается надлежащей тяжести.

***

      — Кнайф, открой нам пожалуйста, — Стёрка вновь как-то нервно стучит в дверь, и, когда она наконец открывается, девушка от неожиданности слегка отскакивает. — Ох, п-привет, — она пытается выглядеть дружелюбно, хочет показать, что не стоит корить себя, но только если бы её голова смогла бы понять: он всегда разрушает своё счастье.       — Что надо? — парень выглядит потрепаннее обычного: некогда чистые волосы стали жирными, а и так порванная одежда стала выглядеть хуже, чем когда-либо.       — Т-ты придёшь на похороны… — ей не хватает сил и дальше смотреть в покрасневшие глаза, и её взгляд предательски опускается в пол, но вопрос всё же задаёт, — своего соулмейта? — она потирает руки о свой кардиган и почему-то воровато оглядывается куда-то в сторону.       — Похороны? — из рук Кнайфа выпадает бутылка виски, и запах спиртного разносится по округе; ему бы не понравилось.       — Ты что, опять бухаешь? — из-за угла так не вовремя высовывается лицо Брялка, предводительницы их команды. Она бросает на него злой взгляд и уже готовится вновь закричать, но дверь перед ней захлопывается, и теперь некому высказывать своё недовольство. — Эй! Совсем страх потерял?       — Брялок, успокойся, мы придём в следующий раз, когда Кнайфу станет лучше, — Стёрка говорит тихо, заискивающе, пытаясь найти одобрение её решению, но девушка, словно пороховая бочка, взрывается, начиная свою тираду, уже наплевав на безразличие парня.       — Лучше? Этому алкашу-наркоману никогда не станет лучше! У него есть яйца, чтобы закидываться очередной партией наркотиков вместе с Бонгом или стопкой водки с Портативкой! — она со всей силы ударяет по двери, и Кнайф по ту сторону слегка вздрагивает. Несколько осколков, что он собрал, впиваются в кожу, и кровь красными бусинами появляется на бледной руке.       — Давай придём потом, — взмолилась Стёрка, пытаясь оттащить разъярённую Брялок куда-то в сторону. Жаль только, что всё напрасно.       — Но самое ироничное это то, что тот человек, который ради тебя изменился, который никогда не боялся откачать тебя от передозировки, — девушка отталкивает от себя подругу, та примирительно вытягивает руки и немного отходит, на её глаза наворачиваются слёзы, — лежит сейчас в земле и гниёт, потому что такая гнида как ты! — Брялок на мгновение замолкает вдыхая воздух, а после кричит, и Стёрке приходится заткнуть уши, — Создана для того, чтобы прожигать жизни других!       Кнайф дрожит, он не верит, что это происходит, точнее, не хочет верить. Ему всегда было страшно признать, пусть даже самому себе, что он, по своей сути, ничего не стоит. Так ещё и других тянет на дно, в тягучее, будто трясина, дно, откуда нет выхода, потому что нет сил, чтобы грести, и нет воздуха, чтобы здраво рассуждать. Ему страшно до одури, до дрожи в пальцах. Куросана нет рядом, чтобы сказать, что это не правда и что вместе они сила. Нет и Бонга с БПУ, которые могли бы предложить очередную дозу или стопку водки. И, сам того не ведая, он издал всхлипывающий вой, и даже до этого громкие голоса вдруг стихли, остались лишь боль, страх и тягучее чувство одиночества.       Кнайф поднимается и на дрожащих ногах подходит к окну. В квартиру залетает прохладный после дождя ветер, дышать становится легче. По лицу катятся слёзы, и истерика вновь охватывает его тело и душу. Он чувствует запах круассанов, приятный десерт, что любил его соулмейт. Каждый раз, когда Кнайф покупал их, его парень улыбался ярче чёртового солнца. Он закрывает окна, стекла дребезжат, грозясь треснуть от удара, хлопок бьёт по ушам. Через пару минут в квартире вновь душно, и запах алкоголя слегка затуманивает разум.

Он вновь один.

***

      Кнайф пропускает похороны. А может, и нет, ведь он не знает точной даты, да и Стёрка с Брялком с тех пор больше не приходили. Видимо, и они устали от извечного нытья парня. Зато их место заняли Бонг с БПУ, что приносили свою парилку и водку. Кнайф любит это ощущение лёгкости, когда по его лёгким распространяется дым. «Ты знаешь, бывает так, что ты можешь почувствовать знакомый запах, увидеть любимое лицо, оказаться в волшебном месте — это и значит приход. Просто расслабься, и всё получится», — однажды сказал Бонг, и он решил довериться.       Иногда ему казалось, что совет этого придурка действительно работал: ему мерещились, что он будто на съёмочной площадке или в поле и, что наверное самое ужасное и прекрасное одновременно, с ним везде Куросан. Весёлый, с чертями в этих огненно-рыжих глазах и извечной улыбкой маленького демонёнка. И Кнайфу ничего и не надо было в эти моменты, подобно фениксу он восставал из пепла, вновь ощущая вкус жизни. Такой прекрасной когда-то жизни. Слезы, будто хрусталики, катились по щекам, в груди открывалась старая рана, и всё тотчас пропадало.

***

      Они зачастую сидят на кухне, обсуждая насущные проблемы. Вернее, эти двое обсуждают, Кнайф молчит, лишь изредка мыча что-то нечленораздельное.       — Кнайф, а я недавно узнал, что БПУ — мой соулмейт! — радостно вдруг вякает Бонг, на что Портативка даёт ему подзатыльник.       — Тупой ты кусок дерьма, неужели ты думаешь, что ему интересна наша личная жизнь? — блондин по привычке дуется и бормочет что-то, на что получает щелбан. — На обиженных воду возят.       — Кто обзывается, тот сам так называется, — заключает Бонг, параллельно с этим давая пощёчину БПУ.       — Сука, — шипит тот, — что ты думаешь об этом?       Кнайф лениво поднимает глаза, смотрит на это подобие двух адекватных людей, после чего залпом выпивает водку. Он встаёт из-за стола и идёт на балкон. Ему нужно проветриться. Улица встречает его проливным дождём, совершенно обычное явление для этого времени года. Кнайф дрожащими руками достаёт сигарету, шарится по карманам в поисках зажигалки и понимает: её нет. Парень раздражённо фыркает и начинает рассматривать всевозможные варианты. В принципе, он вполне может сходить на кухню и поджечь сигарету от конфорки, но есть риск, что Кнайфа вновь заставят сесть бухать. Нет, лучше уж просто постоять в тишине, ему надоели эти запои, шум дождя действует на него благоприятнее в последнее время. У него есть время подумать и решить, что же для него лучше.       — Тебе стоит проведать его, — озвучивает его мысли вдруг появившийся из ниоткуда Бонг, вот чертяка, даже покурить нормально не даёт. А точно, ему же не чем.       — Есть зажигалка? — грубо спрашивает Кнайф, и блондин делает невинное лицо. — Что?       — Прости, дружище, она на кухне, да и разве Куросану это понравится? — упоминание имени когда-то живого парня резкой болью отдаётся в сознании, злость мгновенно затуманивает разум.       — Не смей произносить его имя! — парень замахивается, но вокруг никого.       — Эй, чувак, ты в норме? — из кухни раздаются насмешливые голоса и звук разбитого стекла. Кнайф ничерта не понимает.       — Да, — он проводит рукой по лицу, стирая слёзы и холодный пот, его сознание, если оно, конечно, всё ещё с ним, играет с ним в плохие игры.       — Мы пойдём, — хозяин квартиры видит двух парней изрядно потрепанными и покрасневшими, у Бонга виднеется пару засосов на шее. Гребаные животные, и, конечно же, он бы хотел так же.

***

      Для Кнайфа прийти на кладбище не было испытанием — это его хобби ходить по таким местам. Гораздо сложнее было подойти к надгробной плите, где было выгравировано лицо Курасана. «Говнюки», — злобно шипит он и садится на корточки. Разговор завести сложно, так много рассказать хочется и всё же… Так чертовски сложно начать.       — Прости меня, — робко начинает, и непреодолимое отчаяние и понимание происходящего клокочет внутри. Рыдание прерывает весь поток мыслей, — м-мне так жаль, — его, будто котёнка, выкинули на улицу в лес откуда нет выхода, — если бы я не был такой тряпкой, — удар по земле кулаком глухим стуком отдаётся, — если бы доверял тебе чуть больше, — очередной удар понемногу приводит в чувство, — то этого не было! — его голова обессилено падает на плитку, и плач, такой жалкий, такой отчаянный, разносится по округе.       — Тебе плохо? — голос. Такой родной, с хрипотцой, но приятный для слуха. Кнайф на секунду замирает.       — Тебя нет, — ему страшно оборачиваться, если произойдёт та же ситуация, что и на балконе, то он не выдержит.       — Я рядом, — это не может правдой, у него горячка. Да, именно она, не может быть так, что ему все врали.       — Ох блять, — вырывается невольно, когда он всё же видит его.       — Я так устал ждать, — глаза Курасана полны беспокойства и усталости, — проснись, пожалуйста, мы попытаемся снова.       — Я не понимаю, — веки наливаются свинцом, впервые за столь долгое, как ему кажется, время, ему хочется спать.       — Возьми мою руку, и я вытащу тебя, — Кнайфу страшно, что если он попытается, а в ответ ничего? А если нет, то что тогда?       И тогда он взял руку, решив, что с этим Курасаном ему впервые не страшно.

***

      Веки тяжёлые, и Кнайфу едва ли с первого раза удаётся их открыть. Яркий свет бьёт по глазам, и парень решает, что лучше бы он и дальше спал. Спустя какое-то время, когда он привыкает к свету и начинает ощущать своё тело, ему начинает казаться, что кто-то сопит. Голова слегка приподнимается, и Кнайф давится воздухом: Куросан здесь. И он вполне реален, доказательство тому — рука, что сжимает его руку. «У него получилось» — в груди разливается тепло и толика надежды на хороший финал. Стоит ли его будить? Будет ли он счастлив?       — Эй, Куросан, — парень просыпается мгновенно, его глаза наполняются шоком и чем-то похожим на радость.       — Не может быть, — его руки шарятся по карманам, и оттуда он достаёт телефон, — здравствуйте, он очнулся. Нет, в этот раз мне не показалось! — рявкает он и кладёт трубку. — Вот же ж, — нервный смешок, — а мне говорили, что тебя отключать надо…       — Что произошло? — и немного погодя Кнайф добавляет. — И сколько я спал?       — Ты не помнишь? — брови Куросана удивлённо приподнимаются, а после, видимо окунувшись в воспоминания, опускаются, — мы… — напряжённая пауза, будто было нечто ужасное, — поссорились.       — Неудивительно, — парень чешет затылок, немного нервно смеясь, беглым взглядом осматривая палату, — ведь я был ужасным парнем для тебя, верно?       — У тебя просто мастерски получается сделать ситуацию ещё хуже, — Куро смотрит раздражённо в окно и фыркает, — никто из нас не был плохим, знаешь? — взгляд грустнеет. — Просто я не ожидал, что ты пойдёшь резаться, — голос начинает дрожать. — Все эти твои тусовки с Бонгом и БПУ и зависимости, — из глаз текут слёзы, и Куросан становится похожим на ребёнка, которого выгнали из дома злые родители, — я устал, просто захотел уйти, а ты взял и заперся в ванной, — на секунду Кнайфу показалось, что у парня нервный срыв, ведь тот даже не заметил, как он обнял его.       — Давай вместе расскажем, что нас беспокоит, — нежные поглаживания по спине успокаивают, а неожиданное внимание к проблемам вызывает трепет в груди. — У меня есть несколько крестиков, так что давай я начну, — Кнайф посмотрел на свою руку, где красовался маленький красный крестик. — Помнишь, как я отказался брать бездомного котёнка, потому что у меня якобы аллергия? — неуверенный кивок. — На самом деле я его не взял, потому что побоялся брать за него ответственность.       — Хорошо, покажи мне руку, — Куросан пристально смотрит в то место, где только что была метка, теперь же там чисто. — Серьёзно? Ладно, моя очередь, — парень мнётся, кусает губы и, воровато оглянувшись, всё же шепчет. — В общем, перед ссорой я сказал, что переспать с тобой будет хуже смертной казни, — Кнайф смотрит прямо в душу, ужасно стыдно за столь необдуманную фразу, — но, если честно, я всё ещё увлекаюсь сибари.       — Что? — «инвалид» смеётся, и шатену остаётся беззлобно усмехнуться.       — Ну, любовь к БДСМ даже после встречи с тобой у меня никуда не делась, — Куросан наклоняется, легко чмокает в щёку, а после, хитро посмеявшись, садится на место. Кнайф краснеет будто маков цвет, понимая, что вполне может оказаться на месте Бонга. От этой мысли ему радостно словно ребёнку, который узнал, что семья его любит.

***

      — Привет, кроха, — сероволосый парень садится на корточки перед котёнком, тот, принюхавшись, мило чихает, — интересно, понравишься ли ты ему?       — Боже, ну тебя даже на минуту оставить нельзя, — Куросан подбегает с двумя рожками мороженого и несильно толкает ногой Кнайфа, — что там у тебя? — шатен заглядывает за парня и радостно вскрикивает, — Лезвие!       — Чего? Ауч! — «инвалид» одёргивает руку: оказывается, эта падла кусается.       — Это Лезвие, котёнок, которого я прикармливал, пока ты был в коме, — Куро передаёт мороженое Кнайфу и сам начинает гладить котёнка, тот, на удивление, начинает мурчать. — К сожалению, к нам я не мог взять, но он так на тебя похож! Поначалу тоже меня кусал, шипел, до тех пор, пока я не принёс кошачью мяту, — шатен поднимает животинку на руки, та начинается тереться о пальто, — и тут я понял — это ты. Такой же вредный, но в тоже время ласковый и…       — Давай возьмём его? — Кнайф выхватывает котика, и тот начинает яростно шипеть и вертеться.       — А ты не боишься ответственности? — Куросан хмыкает и забирает животное назад, на что то, наконец, успокаивается.       — Ну, как видишь, за свою жизнь я уже отвечаю, значит и за Лезвием услежу, — парень съедает второе мороженое, и под угрюмое сопение кота, который для себя уже чётко решил пометить всё, что видит, они идут домой.