Чужие близкие

      Открываю почту.       «Требуется прораб общестроительных работ, з/п до 60 000 рублей».       Ребята, вы не по адресу.       Минут пять копаюсь с отпиской от бесполезных рассылок, пока не нахожу в куче мусора то самое, единственное, письмо от издательства с макетом обложки.       «Почему до меня не дозвониться?» — стоит приписка сверху.       Может быть, потому, что телефон лежит разряженный вторые сутки и я после ночных смен как последний тюлень, сонный и, между прочим, жирный, никак не доползу к розетке, чтобы подключить смартфон к сети.       Наверняка вам знакомо чувство всепоглощающего восторга: дыхание перехватывает, в груди раздувается воздушный шар, будто вот-вот и лопнет, а когда лопается, ты либо орёшь, как умалишённая от радости, либо орёшь и прыгаешь по кровати, практически допрыгивая до потолка. Если бы у меня были силы, по потолку пошли бы трещины, но и сейчас моя реакция напоминает нечто неординарное, что-то похожее на…       — У тебя множественный оргазм? — в комнату заглядывает заинтересованный Макар и опирается о косяк двери чуть выше головы согнутой в локте рукой. Вот чем-чем, а этим его явно можно заинтересовать.       — Жалеешь, что не ты его спонсор? — поднимаю подбородок и смотрю на рыжего поверх экрана ноута, попутно поправляя очки на носу.       — Макарова, — от интимного шёпота Зимовского ни тепло, ни холодно, сегодня он явно не возбуждает.       Макар залезает на постель, и дальше начинается представление. Рыжий, как пародия на хищника, не забывает повиливать задницей и подкрадывается ко мне. Клоун.       — Ма-ка-ро-ва, — томно выдыхает он рядом с моим носом, — давай замутим?       Я очень редко пользуюсь этим жестом, всё-таки культурная девушка, но сейчас подходящая ситуация. Мой средний палец выглядывает из-за ноутбука, и я никак не ожидаю от Зимовского следующей заподлянки: этот гад обхватывает губами подушечку моего пальца и прикусывает.       Бью его подушкой.       — Секса-а хочу-у! — завывает он и заваливается боком рядом со мной спиной к стене. — О. Обложка? Зачётная.       Надо же, как быстро его внимание переключается.       Беру с тарелки недоеденный бутерброд со шпротами и солёными огурчиками.       — Секс — это конечно прикольно, но попробуй этот бутер.       Макар попадает на удочку. Он пробует, и по его физиономии ясно, что ему нравится.       — М, слушай, а есть ещё?       — Есть. Только без хлеба. Макар, а спустись купи?       Он кряхтит, цепляется за мою коленку рукой и поднимается.       — А я чувствовал, — трясёт указательным пальцем перед моим лицом, — чувствовал, что неспроста всё это.       — Аллё, ты первый залез на постель и начал вытворять какую-то хрень.       — Но ты подала мне знак. Я услышал. Пришёл.       Тут во мне просыпается неврастеник.       Подскакиваю на постели, ноут заваливается к стенке, я со всей силой швыряю подушку в рыжего и ору, что в ушах звенит:       — Бесишь меня, жутко бесишь! Свалил за хлебом, пока не прибила чем-нибудь!       Он стоит с открытым ртом, взъерошенный, и начинает давиться смешками, чем выводит меня ещё хуже, и я в ответ с наслаждением выбиваю пыль из подушки о его плечи. Очень яростно — подушка не выдерживает, высыпается пух. Ох, первый раз, как в фильме, это вызывает тихий детский восторг. В какой-то момент Макару надоедает шлёпанье, и он, как настоящий джентльмен, сообщает увлечённой мне, что собирается прекратить избиение. Если бы я ещё хотела слышать.       Джентльмен обхватывает меня руками, отбрасывает истерзанную подушку в сторону, и его лицо оказывается подозрительно близко рядом с моим, глаза очаровательно блестят смесью неукротимой страсти и глубокой любви.       И это после того, как я его от души выдрала. Он ненормальный, как есть ненормальный.       — Рыжий, ты ненормальный.       — Кто бы говорил, Макарова… — сбивчиво произносит он и сжимает мою талию.       Ощущаю на губах теплоту дыхания, вот-вот, и мы поцелуемся.       И мы почти это делаем, а потом…       Грёбаные звонки в дверь.       Плавно уворачиваюсь, выбираюсь из крепкого кольца рук и ретируюсь.       Кого бы там ни принесло, спасибо. Я бы потом жалела, что поддалась магии влечения к рыжему.       Ирод! Люцифер. Змий-искуситель.       Щёлкаю замком, распахиваю дверь и, о, вот же номер.       — Глеб, Наташка?       — Привет!       — И бабуля, — слышу бодрый старческий голос с лестницы.       Заколдованная квартира: людей приходит больше, чем ожидается.       — В смы-ысле?       Всё, паника хватается за моё сердце. Мы с Макаром ещё не женились, детей не сделали, в квартире Мамай прошёлся, посуда немытая, занавески нестиранные, пыль толщиной с мизинец. Вероятно, есть ещё косяки, о которых не знаю.       — В коромысле, — пыхтя подхватывает мать моей матери.       Глеб, предатель.       — Не понял, ты сейчас такой удивлённой кажешься…       Не кажусь, я такая и есть.       — Я здесь! — из-за спины Наташи шустро выползает любовь всей моей жизни по материнской линии. — Оля, ты в курсе, что у вас лифт не работает?       — Нет, привет, бабусь, — неловко улыбаюсь и поджимаю плечи.       — За бабусю обидно, — жалуется она.       Каждый раз одно и то же.       Я правда люблю её. Но чем я так заслужила быть шокированной? Я не готовилась к приезду контролёрши и не знаю, как поведать близким, что рассталась с Макаром, и как объяснить им, почему мы всё ещё живём под одной крышей?       Ситуация.       — Нина Па-авловна! — Макар обнимает мою старушку, как только та заходит и разувается.       — Не старайся, подлиза, — в шутливой манере осаждает она.       В маленькой-маленькой квартирке жила маленькая-маленькая женщина с большим-большим чувством вселенской несправедливости и очень-очень нетерпеливой бабушкой. Конца у этой присказки не будет, только общий посыл: практически всем бабушкам необходимо наличие в семье маленьких. Это как допинг, как радость жизни, небольшая порция слюнявого и орущего счастья. Называйте, как угодно. Моя ба не исключение, и ей тоже нужен допинг.       — Где правнуки?       Да я как в воду глядела! Предсказуемо.       — Если срочно, можем взять из детдома, — озаряется мыслью рыжий.       — Заткнись, Зимовский, — бью его под коленом. Мне не до шуток.       Он дёргается и стреляет в меня недовольным взглядом.       — Да чего заткнись сразу? Я согласен на внуков, тьфу ты — на детей.       Настораживает: блеск в его глазах и готовность. Не разделяю общего энтузиазма.       — Рожай, — настоятельно рекомендует ему Наташа. Читает мои мысли.       Глеб и бабушка начинают смеяться. Я бы была не против. Ну, если бы за меня родили.       — Шутки про мужскую беременность ещё актуальны? — Макар корчит разочарованную мину.       Глеб стонет:       — Оль, заделай ему ребёнка, пусть разбирается с остальным сам.       Я уже представляю, как он возится с подгузниками. Наташка толкает мужа в бок, а Макар обнимает нас с бабушкой и уводит в гостиную.       — Я люблю детей. У меня будет сын.       — Я рожу тебе дочку.       Во имя закона подлости, и ничего личного.       — Тогда заделаю двойню.       Волшебник, мать его ети. Мы вообще сейчас об одном и том же говорим?       Сразу вспоминаю фразу: «Взять быка за рога», вот именно это, по-видимому, рыжий и собирается сделать. Только ещё не ясно, кто этот бык — я или бабушка.       Макар с появлением моих родственников преображается, хоть игривый тон остаётся, но он вполне серьёзно упрашивает бабушку надеть тапки. И она сдаётся, наверное, он её смущает. Рыжий приносит из кухни стул и усаживается на него, складывая руки на спинке. Мы несколько минут в полной тишине рассматриваем рыбок, я даже успокаиваюсь.       — Ты чего такая потерянная? — вежливо интересуется Наташа.       Да вот забыла, как вести себя с родственниками.       — Она проснулась недавно, — отвечает Макар. — Может, по чайку? У нас есть шоколадные пирожные.       — Ой, я только недавно завязала со сладостями, — выдаёт бабуля.       Ей через четыре года семьдесят, понимаете? А она выглядит максимум на шестьдесят. Следит за фигурой, занимается плаванием, ненавидит вязать, любит дорамы, держит хорька дома. Это не полный список её особенностей.       — Ну, Ни-ина Павловна, сегодня можно. Пойдёмте, пойдёмте. Утром в кондитерскую заходил, думал, Олька будет, но она объявила мне бойкот.       — Ах ты ж ирод, жалуешься? — посылаю ему красноречивый взгляд, а он в ответ мне — воздушный поцелуй и бровями играет.       Руки чешутся повторить ритуал с подушкой. Это болезнь.       — Оля, ты будешь отношения с ним выяснять или, может быть, уже скажешь, как рада видеть всех нас? Я хотел сделать сюрприз.       — О, Глебушка, так и есть. Иди сюда, засранец мелкий, — тяну его за рубаху и обнимаю, и мой тон скорее похож на угрожающий, нежели на благодарственный. — Вы с ночёвкой?       — А то как же?       Далее узнаю от Наташки, что по её милости они с Глебом запланировали культурную программу отдыха. Без шашлыков и речки, без палатки и костра. Поход в театр? На оперу? Ненормальные.       — Ладно, валите, — достаю из-под дивана пачку сухариков и начинаю хрустеть, смотрю на бабушку. — Ба, тогда посмотрим дорамки?       — Оль, не жуй над ухом, раздражаешь, — будто не слышит меня, встаёт и подходит к рыжему. — Макар, — хлопает ладонью по его плечу, — где там твои пирожные?       — Не семья, а динамо, — вздыхаю и облизываю пальцы. — Мне кусочек оставьте.       За столом Макар подозрительно близко ко мне, его коленка примагничивается к моей, я отпихиваю, а он как липучка, как банный лист. Пользуется тем, что не могу оттолкнуть как следует при всех.       В нём играет нежность и обаяние, а во мне пучок из нервов. Слишком много кофе пью, не высыпаюсь и злюсь. Как итог — дёргается глаз.       Вокруг меня Зимовские флюиды. Бабушка гудит на Глеба, Наташка над ним хохочет. Макар незаметно опускает руку на моё бедро, очень близко, близко очень к…       — Так, всё. Хватит.       Резко выскакиваю из-за стола. Все замолкают и смотрят на меня.       — Ты чё? — спрашивает Глеб.       — Мне надо, — указываю большим пальцем в сторону прихожей, не найдусь, какой вразумительный ответ подобрать.       Слава богу, никто не идёт за мной. Спускаюсь и выхожу на улицу, на мне только шорты и спортивная толстовка, как раз освежусь. Хотя бы солнечно, и дождя нет, а так всё равно прохладно.       — Бегать собралась, что ли? — на меня с косой ухмылкой поглядывает Борька, восседающий на байке.       — И тебе здрасть, — насупливаю брови, подхожу к нему и пинаю камень, чтобы не валялся рядом. Как же меня всё раздражает сегодня.       — Чего случилось? — сосед прикусывает фильтр сигареты и дёргает за верёвочки на моей кофте, затягивая капюшон.       В обычной ситуации я бы его по руке ударила и начала бухтеть.       — Борь, запуталась я. Ну её, эту сцену ревности. Хрень полная.       — Точно, хрень, — выдыхает дым и смотрит куда-то вверх, а потом коротко рукой машет. — Твой тебя выглядывает.       Втягиваю в себя воздух вперемешку с дымом. Голову не поднимаю, и так затылком его взгляд чувствую.       — Ко мне брат с женой приехал. Бабушку привезли. Я чего-то не рада. То есть рада. Но как-то не на все сто.       — Биполярочка? — Нестеров пропускает короткий смешок, я толкаю его кулаком в грудь.       Мне не хочется выкладывать чувства постороннему мужчине. Борька не так уж и близок мне, если подумать. И мы с ним точно не подружки, как он заметил. А дружбы с парнями у меня не получается. В такой дружбе кто-то один всегда заведомо в проигрыше. От такой дружбы в памяти только боль.       — Возможно, — криво улыбаюсь. — Дашь прикурить?       — Ты куришь? — стряхивает пепел, зажимает в пальцах сигарету и прищуривается.       — Балуюсь.       — Не, не дам.       — Тогда я ухожу, — медленно разворачиваюсь, а он меня за локоть к себе тянет.       — Чем будешь заниматься?       — Прямо сейчас? Ляжки греть, мне холодно.       Борька опускает изучающий взгляд на мои ноги.       — Точно. Ты в пупырку.       — Спасибо, что сообщил, не разглядывай меня так явно, — прячу руки в карманы кофты. — Ты куда-то собрался?       — Наоборот, освободился, — улыбается. — Хотел пригласить вместе киношку посмотреть.       — С чего бы это? — приближаюсь лицом к нему. Борька подозрительный.       — Будешь на меня так смотреть, поцелую, — тихо говорит он.       — На хрена? — так же тихо вопрошаю я.       — Зимовский от тебя глаз не отрывает, и меня это начинает выбешивать.       — Господи боже, — закатываю глаза и плавно возвращаюсь в ровно вертикальное положение. — Позови меня замуж, тогда целуй сколько хочешь.       — А ты хочешь стать моей женой?       Знаю я эту его улыбочку. Пикапер тридцать первого уровня.       — Пока точно нет, — поднимаю ладони.       — Это потому что Макар смотрит? — снова машет ему и улыбается. — Я бы на его месте уже давно спустился.       — И?       — И согрел бы твои пупырчатые ляжки, — и опять смотрит на них.       — В самом деле, — шутливо ворчу я, и мы смеёмся. — Пошли, или я уйду без тебя.       — Решила посмотреть фильм со мной? — Нестеров слезает с байка, берёт шлем, выбрасывает сигарету в урну, и мы заходим в дом.       — Борь, я за, но не сегодня.       Около квартиры он меня окликает, смотрю на него и жду, держась за ручку двери.       — Я уволился.       — Что? — не верю и переспрашиваю. — Уволился? Почему?       — Достали, — с грустью в глазах пожимает плечами.       — Выходит, ты съезжаешь скоро? — от этой новости становится как-то скверно.       Борька кивает и слабо улыбается.       — Всё что ни делается — к лучшему.       — Да, — у меня на глазах слёзы наворачиваются.       — Я бы тебя поцеловал, но это ни к чему, верно?       — Да, — опускаю голову, носом шмыгаю. — И куда ты теперь?       — Думаю, в родной город, — вздыхает. — Начну вещи собирать потихоньку.       — Давай помогу?       — Успокойся, — он открывает дверь.       — А когда уезжаешь?       — Майские закончатся, заберу документы в отделе кадров, сдам квартиру и всё.       Киваю, прикусываю нижнюю губу, ведь мне очень жаль. Молча заходим в свои квартиры.       Когда оказываюсь внутри, мне что-то влажное и зловонное в лицо прилетает. Тьфе, тьфе. По губам мазнуло какой-то серой тряпкой.       — О мой бог, — с придыханием произношу и разглядываю бабулю на табурете, которая придерживается за дверку шкафа и заталкивает искусственную ёлку на этот самый шкаф, а вокруг неё пылищи целое облако.       — Тогда уж мой бабуся, — язвит она и протягивает руку, — тряпку дай.       Поднимаю с пола и отдаю.       — Ты чего там делаешь? — осторожно обхожу её.       — Оль, ёлку можно было сложить и плёнкой обмотать, чего пыль собирает стоит?       Вдох-выдох, бляха-муха.       — Слезай, пока не грохнулась, сама пыль протру. Ба?       — Зеркало в ванной протри.       — Я сделаю, баб Нин, — Макар выходит из гостиной и не смотрит на меня.       Он дуется? Ладно, ладно.       — Ольк, а кто тот молодой и симпатичный? — Глеб убирает звук на плазме, когда я заваливаюсь на диван рядом с Наташей.       — Кокой? — лениво поднимаю голову, ставлю локоть на подушку и прижимаюсь щекой к ладони.       — Брюнет на байке.       — Сосед.       — А Макар сказал: любовник.       — Идиот, — шепчу я.       — Баб Нине понравился, — добавляет Наташка.       — Чего? — подрываюсь с места. — Вы все наблюдали за мной?       — На самом деле да, — признаётся брат. — Твой завис на балконе, начал материться, нам стало интересно, чё там увидел он, хотел следом за тобой спуститься, когда ба сказала чётко: «Макар, солнце моё, вот хернёй страдать не надо».       — Да. Так и сказала, — подтверждает Наташа.       Да, она бывает резкой. Прикрываю глаза и заваливаюсь обратно на подушку без каких-либо комментариев.       Ночью у меня бессонница. Чёртов сменный график. Мне бы к этому режиму давно привыкнуть, но нет, это выше моих сил.       Мы с Макаром на полу. Глеба и Наташу уложили на диване. Эти счастливчики и глазом моргнуть не успели, как вырубились. Бабушка в другой комнате, слышу её похрапывания.       Одни мы ворочаемся с бока на бок, в зависимости от того, кто на каком лежит, чтобы быть повёрнутым задницей к лицу или задницей к заднице, а не лицами друг к другу, как муж и жена, у которых случился кризис.       Макар, как самый настоящий лопух, решает играть в молчанку. Хороший. Нет, прекрасный выход! Во мне закипает злость, отбрасываю одеяло в сторону, с головой под него Макара прячу, поднимаюсь и переодеваюсь. Пока натягиваю джинсы, рыжий садится на матрасе и напряжённо наблюдает за мной.       — Куда? — его сухой голос пробирает до мурашек.       А мне обидно, что он не видит проблему и не собирается её решать, поэтому не отвечаю, накидываю на плечи толстовку и ухожу.       Макар поднимается, я это слышу. Он шлёпает босиком по полу и направляется ко мне.       — Подожди, — коротко бросает и заходит в комнату, где спит бабушка. Заглядываю туда. Он тоже одевается.       — Боишься, что к Борьке собралась? — останавливаю его за локоть перед тем, как выйти на лестничную площадку.       — Но ты же не к нему, — проницательный прямой взгляд. — Уже поздно, не лучшее время для одиночных прогулок.       Мы выходим из подъезда, мне в лицо бьёт волна холодного ветра. Не спрашиваю, как он догадался, что мне хочется пройтись, медленно иду с ним рядом. Мы не разговариваем, я смотрю под ноги, пока мои волосы путаются от ветра и лезут в рот. Макар любезно откидывает их назад и натягивает капюшон мне на голову.       — Пошли, — тянет меня за локоть в сторону от прямого маршрута.       — Куда?       — Помнишь, как мы перед парами по ночам гуляли? — он усмехается и смотрит на меня, я вижу, как улица в его глазах горит огнями фонарей и фарами проезжающих мимо машин. Опускаю взгляд.       Мы всегда заходили в «Русский аппетит», потом сидели около автовокзала с дымящимся кофе в руках, и каждый раз видели одну и ту же овчарку со старым ошейником и грустным взглядом. Я помню всё до мельчайших деталей, ведь нашу общую бессонницу и ночные вылазки сложно забыть.       Макар берёт два зелёных чая с лимоном, потому что я говорю ему, что от кофе хочу воздержаться. Мы спускаемся на набережную, рядом с водохранилищем ещё холоднее, чай остывает быстрее, чем нужно. Я сажусь на плиты, и Макар меня поднимает. Снимает куртку и просит, чтобы я села на неё.       — Спасибо, — так теплее, я благодарна за это.       — Оль, давай перестанем?       Я от неожиданности роняю стаканчик и смотрю на Зимовского с потрясённым видом.       — Чего перестанем?       — Страдать хуйнёй, Оль, — вздыхает он. — Я знаю, что ты обижаешься на меня. Прости за тот день.       И знаете? Отлегло. Я была готова к тому, что Макар поставит точку, но он поставил запятую. Попросил прощения за то, что, по сути, стал для меня виноватым без вины, а меня всего лишь тронуло его безразличие. А безразличия не было, я лишь думала, что это было так.       — Я не поверил тебе, как не верю сейчас, что ты хочешь расстаться со мной. Во мне практически не осталось здравомыслия, хоть и пытаюсь убедить себя, что ты с Нестеровым заигрываешь для отвода глаз.       — Прекрасно, у тебя всё же есть третий глаз на лбу, — сцепливаю пальцы в замок. Теперь мне кажется полнейшей глупостью моя попытка вызвать у Макара ревность.       — Прекращай, Макарова, — рыжий хмурится. — Я люблю тебя.       — Зима…       — Я люблю тебя, — повторяет и сжимает мои руки. — Я не хочу терять тебя из-за какого-то борща. Я хочу прочесть каждую твою историю, какая бы извращённая она ни была. Но больше всего я хочу быть её частью, Оль. Частью истории, где ты готовишь борщи с сахаром вместо соли, и я смотрю, как ты сидишь на кухне, и слышу, как стучишь по клавишам и материшься, если получается что-то гениальное.       — Макар, если ты так распалился, потому что увидел меня с Борисом и подумал, что между нами что-то есть, то спешу обрадовать: между нами ничего нет и не будет. К тому же он уезжает скоро.       — Оль, ты дура?       — Сам дура. Ты не часть истории, а моя половина.       Мы смотрим друг на друга, слушаем как ветер качает волны, где-то за мостом проносится рёв мотора, пахнет тиной и сыростью. У Макара холодные пальцы и тёплые губы. Он целует мою ладонь.       — Давай распишемся?       — Ёлки-палки, за день два предложения, — вслух удивляюсь, очень зря.       — Не говори, что первое сделал он.       Я молчу и не моргаю.       — Оль?       — Не говорю. Он. Правда, это было в шутку, поэтому я отказала. Посиди подумай над этим, — показываю ему язык.       — Стало быть, я тормоз, потому что чуть тебя не проебал.       — И с тобой, заметь, я ещё не согласилась расписаться.       — Ключевое здесь «ещё не», — он снова целует мои руки, достаёт из кармана джинсов телефон и смотрит на время. — Оль, сейчас грёбаная половина второго, мы сидим здесь, морозим жопы с остывшим чаем. Кажется, мы надоели тем уткам, — показывает на мелкие движущиеся пятнышки в воде. — Пойдём до ближайшего «Русапа», я опять куплю чай, а потом снова сделаю тебе предложение, только уже дома и с кольцом, потому что оставил его в других джинсах.       — Мака-ар?       — Слушаю.       — Какая муха тебя укусила?       — Твой «о боже».       — «Мой бабуля»?       — Она.       — Всё понятно.       — Что тебе понятно?       — Всё и ничего, пойдём, — хлопаю ладонями по коленям и встаю.       — А всё же? — Макар подаёт мне руку, помогает спуститься с плит.       — Мой бабуля Купидон.       — Оль, это я просил её приехать с Глебом. Я сказал, что хочу сделать тебе предложение, и это должно было случиться в присутствии твоих родных. Но меня бомбануло из-за Нестерова. А баб Нина вправила мне мозги.       — Зимовский, — глубоко вздыхаю, заставляю повернуться и крепко целую, — ты идиот, но у Бориса нет шансов.       — Мы всё-таки расписываемся, или я, как последний варвар, тащу тебя в ЗАГС на плече? — он приподнимает бровь и наклоняет голову вбок.       — Я сама дойду, спасибо!       — Оль, — Макар внезапно останавливается и сжимает в ладони мою руку, — у меня ещё одно предложение. Как насчёт того, что с завтрашнего дня всё, что касается борщей — это ко мне?       — Без вопросов, Макар, без воп-ро-сов. Но лучше готовить вместе. Так сковородки целее будут, а то мы с тобой гении по части кулинарии.