Драбблы — Моя геройская академия.

Мидория Изуку

Дом был тихим.  За окном шумел дождь, ровный, мелодичный, почти убаюкивающий стук капель о прозрачное оконное стекло. Мидория сидел на краю кровати, словно застыв в полутени своих мыслей. Погружённый в них так глубоко, что не чувствовал, как по шее и ключицам медленно скатываются прохладные капли – отголоски недавно принятого душа, теряясь в складках распахнутой рубашки. [Т/и] приблизилась почти бесшумно, или же это Деку был так занят своими, одному ему известными размышлениями, что даже не заметил её появления. Не скрывая своего присутствия, [Т/и] присела рядом, молча обняв его со спины и ласково прижавшись лбом к крепкому плечу. Его дыхание сразу же перехватило от этого простого, но такого искреннего действия. — Устал? — её голос едва слышен, будто она боится спугнуть столь уютную тишину. Он кивнул, и развернулся, обвивая её в ответной ласке сильными руками.  Невинные объятия постепенно переросли в нечто большее – не спешное, не чересчур страстное, а медленное и глубоко личное.  Их губы встретились без слов. Он целовал её с нежностью, в которой смешались благодарность, любовь и внутренняя усталость.  Ладони, чуть дрожа, скользили по хрупкой спине – не от страха, а от важности происходящего сейчас между ними. Она откинулась на подушки, его тело над ней – тёплое, защищающее, будто он боялся раздавить что-то хрупкое. Мидория шептал её имя, тихо, будто в молитве. Их движения были мягкими, полными трепета – не порыв бездумной страсти, а стремление быть рядом, быть ближе, слиться, раствориться друг в друге. Когда всё затихло, он всё ещё держал её за руку, кончиками пальцев ласково поглаживая кожу запястья, а после прижался собственными лбом к её, едва ли не сгорая от бурлящей внутри нежности. — Спасибо, что ты здесь, — прошептал он, не открывая глаз. И в этой тишине, под шум дождя за окном, казалось, весь мир сжался до одного момента – тёплого, настоящего, бесконечно нужного им обоим.

Бакуго Кацуки

Ночь была тёплой, город гудел где-то вдали, а в квартире царила приглушённая тишина и тусклый свет от настольной лампы. [Т/и] вышла из душа, по ещё влажным прядям медленно стекают редкие капельки воды, на ней – его старая футболка, до нелепости большая для её тела.  Она прошла мимо блондина, бросив в его сторону короткий взгляд, будто невзначай, но в этом взгляде было всё – немой вызов, тепло и…желание. Кацуки сидел на диване, взгляд скользнул по ней – хищный, будто на секунду он перестал быть героем, ещё кем бы то ни был, и остался только мужчиной.  Он встал со своего места, не торопясь подошёл ближе, пока наконец не остановился перед ней почти вплотную. — Ты ведь знаешь, как ты выглядишь в этой чёртовой футболке? — прошептал он, голос чуть хриплый от попыток вести себя сдержанно. Она только улыбнулась уголками губ, а через мгновение его руки уже тянулись к её талии.  Поцелуй был резким, требовательным, как и он сам, но в нём была та самая нежность, которую он открывал только ей одной. Она ответила с доверием, с отдачей, словно только он умел касаться её так – по особенному. Кацуки толкнул её спиной к стене, сам же прижался к ней всем телом спереди, и на секунду всё вокруг исчезло. Руки дрожали, но не от неуверенности, а от сдержаемого внутри огня, от стремления прижать её ближе, впитать это дыхание, эту близость. Их тела двигались в унисон, это происходило не в первый раз, но каждый раз был особенным. Он рвано дышал ей в шею, срываясь на тихие выдохи, а пальцы впивались в её кожу, не оставляя боли, только следы того, как сильно он её чувствует. Когда всё закончилось, он не сразу отпустил её. Просто держал в своих руках, слишком сильно прижимая к себе. — Только попробуй когда-нибудь уйти… — буркнул он, уткнувшись носом в её волосы. [Т/и] устало улыбнулась…устало, но так счастливо. Он – самый взрывной герой, а в этих объятиях был почти… хрупким.

Тодороки Шото

Тишина в комнате была почти нереальной. Только звук дождя за окном, мягкий, убаюкивающий.  Шото сидел на кровати, спина прямая, волосы чуть растрепаны, ведь он только что вернулся с выезда.  Уставший, молчаливый… но глаза сразу потеплели, когда она вошла. Она подошла без слов, с нежностью провела ладонью по его плечу, отчего он расслабленно прикрыл глаза. Этот жест как напоминание: он дома, он с ней. [Т/и] не требовала слов. Она просто села рядом, позволив ему уткнуться лбом в своё плечо. А потом мягко потянула его на себя, и он не сопротивляясь лёг рядом, скользнув рукой к её талии, медленно, с тем же контролем, с каким он управляет огнём и льдом… но в этом прикосновении было куда больше трепета. Их губы встретились в поцелуе, не резком, а осторожном, будто он боялся спугнуть лишним движением это тихое счастье. Но с каждой секундой в нём рождалась жадность. Не торопливая, а глубокая, как у человека, который слишком долго сдерживал чувства. Его холодная ладонь прошлась по её бедру, оставляя на коже мурашки, а тёплая по спине, вызывая тихий стон. Он не говорил ни слова, только смотрел в глаза, прожигая взглядом до самого сердца. Когда она тихо прошептала его имя, он наклонился, коснулся губами её шеи, выдыхая: — Я здесь… Я с тобой. Их близость не была бурной. Она была выверенной, как всё, что делает Тодороки. Но в каждом движении – всепоглощающие чувства. Он двигался так, будто изучал её заново, будто не хотел упустить ни одной реакции, ни одного вздоха. А когда всё стихло, он обнял её, крепко прижав к себе. — Я бы сгорел… если бы ты исчезла. Дождь всё ещё неторопливо шёл, но он был там - снаружи, а внутри комнаты снова царила тишина….тёплая, как огонь, и спокойная, как лёд.

Хитоши Шинсо

Вечер был затянут серыми красками, город за окном тонул в сумерках, а Шинсо, как всегда, сидел на диване с книгой в руках и видом, будто держит весь этот тяжелый день на себе.  Он даже не заметил, как она подошла. [Т/и] тихо устроилась рядом, обняла его за плечи, прижимаясь щекой к его шее. Хитоши чуть вздрогнул… всё ещё не привык, что может быть нужен вот так, просто, без слов и усилий. — Тяжелый день? — прозвучал у самого уха её голос, мягкий и немного сонный. Он не ответил, только отложил книгу и обхватил пальцами хрупкие запястья, медленно потянув её к себе. И в этих движениях не было ни спешки, ни резкости.  Он прижал её ближе, наклонился ниже, едва коснувшись губами её лба. — Я устал… Но только до тебя. Она лишь улыбнулась, скользнув ладонью по его затылку и запуская пальцы в копну непослушных волос. Их поцелуй был чуть неуверенным, как будто он до сих пор не верил, что имеет право на это. Но в нём была тоска, накопленная за день, и что-то уязвимое, словно он боялся снова потерять это всё и остаться в одиночестве. Шинсо не был пылким, но был нежным, его прикосновения были медленными, аккуратными. Он касался её так, будто боялся разбудить что-то внутри себя, слишком сильное и… даже чуток грубое. Его губы осторожно и медленно двигались по её ключицам, пока дыхание сбивалось, а руки дрожали. — Ты… будь рядом, — прошептал он, притягивая её ближе, как будто она могла исчезнуть, — всегда будь рядом… Их близость была не громкой, она была о том, чтобы быть рядом, держать и чувствовать друг друга. Он не отпускал её до самого сна, крепко прижимая к себе, будто в ней – весь его покой. А потом, в полной темноте ночи, когда она уже почти заснула, он прошептал ей в волосы: — Я не такой, как все. Но если ты со мной… я хочу быть лучше.

Киришима Эйджиро

В квартире царил легкий беспорядок: футболки тут, одеяло там, и явные следы двух жизней, давно уже переплетённых между собой. Киришима стоял у плиты в домашней майке, с растрёпанными волосами, готовил что-то на скорую руку. А услышав тихие шаги за спиной, он обернулся, и его улыбка стала только шире. — Проснулась наконец, засоня? — усмехнулся он, снимая сковороду с плиты. Но глаза… Глаза его не шутили, в них читалась искренняя радость от её появления. Она потянулась, едва ли прикрываясь краем его рубашки, надетой из принципа «первое, что под руку попалось» и подошла ближе, обняв его со спины. Он затаил дыхание на секунду. — Ты такой тёплый, — шепнула она ему на ухо, и он не выдержал… Киришима развернулся, резко бросая всё, чем занимался до этой секунды, бесцеремонно поднял её на руки, словно та ничего не весила, и опустил прямо на кухонный стол. Его губы тут же нашли её шею, щеки, лоб, а потом и губы. Всё в нём было горячим, искренним и пульсирующим энергией. — Неважно, сколько лет пройдёт… я всё равно буду сходить с ума от одного твоего прикосновения, — выдохнул он, заправляя за ухо её выбившуюся прядь. Его ладони были сильными, но осторожными. Он целовал её, будто доказывал, что достоин этого, что всегда будет рядом. И когда они слились в этой близости – это ощущалось как взрыв изнутри, сильный, эмоциональный, настоящий. А после он прижал её к себе, гладя ладонью по спине, щеке, и, уткнувшись лбом в её плечо, сказал просто: — Спасибо, что выбрала меня, [Т/и].

Каминари Денки

— Эй, ты в курсе, что вот так на меня смотреть весьма опасно? — сказал он, полуобернувшись на пристальный взгляд, в этот момент сидя на краю кровати и натягивая футболку. Его голос звучал игриво, но глаза… эти золотистые глаза смотрели с уже мелькнувшей в зрачках явной жаждой. [Т/и] подошла ближе, не сказав ему ни слова. Просто присела рядом и потянулась к нему, её пальцы аккуратно скользнули по его плечу, будто проверяя "заряд". — Опасно? — переспросила она томным шёпотом, обвив руками его шею и чуть коснувшись губ в дразнящем своей короткостью поцелуе. — Покажи. И он показал. Секунда…и она уже лежала на спине, прижатая к простыням, а Каминари нависал над ней, с сияющей искрой в зрачках и трепетом до самых кончиков пальцев.  Его губы были горячими, будто ток мерцает под кожей, будто каждое прикосновение – разряд.  Он не был грубым, но страстным – до предела. — Знаешь, — выдохнул он, прижимая её запястья к матрасу, — я иногда думаю, что меня «коротит» не из-за причуды… а из-за тебя. Он двигался с удивительной нежностью, его жар перемешивался с её дыханием, и в этом моменте он не был клоуном, не был тем, кого дразнят. Он был мужчиной, который знал, как чувствовать. Как желать. Как любить. И…как доставить ей удовольствие до дрожи в пальцах… После всего он мирно спал, прижавшись щекой к её груди, а руки его всё ещё крепко обнимали её талию, будто даже во сне не хотел отпускать самое ценное.

Ястреб / Кейго Таками

— Ты знаешь, я мог бы просто утащить тебя на крышу самого высокого небоскрёба, и никто бы нас не нашёл, — неожиданно шепнул Таками, и голос его звучал бархатно, но с хищной тенью, скрытой между фраз. Он лежал на спине, прикрыв глаза и раскинув руки в стороны, как будто только что приземлился на мягкую постель после свободного полёта. Хотя, относительно недавно он вернулся с длительного патруля и можно было засчитать это за чистую правду. Кейго чуть поёрзал, меняя положение своего тела на более удобную для него позу, и лёгкое одеяльце, которым он укрывался, сползло чуть ниже, обнажив откровенный вид на его подтянутый торс, будто это было сделано специально. И это сработало так, как он того ожидал… [Т/и] склонилась над ним, скользнув руками по мужской груди. Кончики пальцев ощущали все мелкие шрамы на его гладкой коже, едва задевая тонкие алые перья, в беспорядке разбросанные по всей комнате. — Но ты не утащил, — наконец ответила она на его слова таким же тихим шёпотом.  Он приоткрыл один глаз, взглянув на неё с ленивым прищуром, и усмехнулся: — Потому что хочу, чтобы ты сама пришла. И она пришла. Не на крышу, но к нему в объятия.  Поцелуй был неторопливым. В нём не было спешки, только вкус и чувства. Его руки обвили её талию так, будто она нечто бесценное, то, что ни в коем случае нельзя потерять, даже во сне.  Пальцы героя, лёгкие, будто пёрышки, скользнули под ткань её одежды без резкости, но с соответствующей ему уверенностью в каждом движении. Он был привычен к полётам и падениям… но в ней он искал тишину. Небо под кожей. Он двигался точно и осторожно, сдержанно, но с ярким голодом. Как тот, кто знает — жизнь коротка, поэтому каждое движение должно быть настоящим. — Ты… — прошептал он ей на ушко в ту секунду, когда их дыхание стало общим, а границы между ними стёрлись, — ты хоть представляешь, насколько прекрасна?.. И когда теперь всё было сказано их телами, он закинул руку за голову, другой бережно обнимая её за талию. — Ну что, — усмехнулся он, — осталось только утащить тебя на крышу. Ради традиции.