Весна нашей юности
Всемогущий / Тошинори Яги.
«Весна приносит тени прошлого»
Он не сразу понял, что чувствует. Было что-то знакомое в её тишине, в её походке, и даже в том, как она держала папку. Тошинори увидел её раньше остальных: ещё в коридоре, случайно, мимолётно. И с того самого взгляда в его груди сжалось что-то давнее, забытое. Он не подал виду. Просто продолжил заполнять отчёт. Но рука его замерла, и ручка чуть дрожала в пальцах. Это она. Нельзя сказать, что он ждал. Он даже не знал, жива ли она. Думал, что судьба унесла её куда-то далеко, как уносит всех – в агентства, в тени, в разломы между жизнью и долгом работы героев. Тогда, в выпускной год, она исчезла быстро. Без объяснений. Без прощания. Но Символ Мира помнил: как они тренировались до заката, как она засыпала на полу прямо в тренировочном зале, усталая, но счастливая от результатов своей изнурительной работы над собой. Как однажды он хотел задержаться ещё на минуту и просто остаться рядом. Но тогда он твёрдо сказал себе: «Сначала – стать героем. Потом уже всё остальное.» Теперь он сидит в этой учительской… измождённый, слабеющий, с телом, которое каждый день напоминает, как мало у него осталось. Она садится напротив, не глядя на него. Или… наоборот, слишком аккуратно, чтобы взгляд не выдал. — Вы с ней знакомы? — тихо спрашивает кто-то сбоку. Всемогущий улыбается привычно, вежливо. — Были когда-то… Он не говорит: «Я помню, как она пахла весной даже в прохладную осень»; « Я помню, как она говорила, что герой должен уметь смеяться даже с разбитым сердцем». Он просто сидит. И вдыхает воздух, в котором снова чувствуется весна. Такая же, как та, далёкая, до всего этого. До того, как он стал символом. До того, как всё стало слишком тяжело. Она поднимает глаза. Их взгляды вновь встречаются. И в этот миг — ни слов, ни улыбок. Только лёгкий, почти невидимый кивок. Как будто между ними – целая жизнь, в которой осталось слишком много недосказанного.***
Она появилась в его жизни с первым днём весны. Всё так же улыбалась чуть грустно, как будто помнила то, что никто больше не мог или не должен был. — Всемогущий, — с лёгким поклоном сказала она, когда выдалась возможность пересечься лицом к лицу, так официально, как будто они не провели вместе три года старшей школы. — Рад снова видеть тебя, [Геройское имя]… — он не узнал собственный голос. Такой тихий, почти хрупкий. В горле так и застряло её имя, которое он не осмелился произнести… [Т/и] стала преподавателем боевой тактики. Её манера преподавания мягкая, но точная. Не авторитет через силу, а через тепло. Ученики к ней тянулись. Тошинори всё чаще замечал, как его мысли, сами собой, незаметно для него уносятся в прошлое – туда, где они вдвоём задерживались в пустом классе, восторженно обсуждали методы героев по борьбе со злодеями, где она подбадривала его после тяжёлых тренировок. Он вспоминал, как однажды хотел сказать: «Ты — мой герой». Но не сказал. Решил, что сначала сам должен стать настоящим героем. Теперь… он уже не тот. Его тело истощено. Его улыбка – маска. А она стоит рядом, такая взрослая, сильная, и всё так же смотрит на него… мягко.***
— Мы даже ни разу не попытались возобновить общение, после того, как окончили академию, — вдруг говорит она, в один из редких вечеров в учительской, когда все расходятся. — Я тогда… был так занят. Думал, что времени ещё будет много… Она смотрит на него долго. — А теперь? — Теперь… просто рад, что ты здесь. [Т/и] в ответ улыбается, той же мягкой улыбкой. И в этой улыбке – мир, в котором он всё-таки смог ей всё сказать. Хоть и слишком поздно.***
Вечером учительская почти пуста. День закончился, ученики давно разошлись. Остались только бумаги, отголоски шагов и мерцание мониторов. Она задержалась, Тошинори заметил сразу. [Т/и] сидит за столом, расположившись ближе к укромному углу кабинета, поправляет бумаги, делает заметки. Спокойна, сосредоточенная. Даже не смотрит в его сторону. Совсем как тогда, в первый день своего появления, будто между ними нет ничего. Ни общего прошлого, ни тишины, кричащей внутри. Он тоже остаётся. Формально – чтобы закончить отчёт. На деле – просто не может уйти. Не может… просто так. Угасающий Символ Мира краем глаза ловит её силуэт. Наклон головы, привычный жест, как пальцы чуть касаются виска, когда она задумывается. Она уже не та, но что-то осталось. И это что-то больнее всего. Словно невидимый нож никогда не высказанных слов: «Ты стал величайшим героем. Поздравляю.»Не прощайся
Тепло весны сменилось
прохладой переменившейся в
пасмурную сторону погодой.
Сырость, а в ней и некая горечь, висела в воздухе, как невысказанные слова.
Они встретились возле спортивной площадки, где ещё совсем недавно проводили вечера вдвоём,
до самого позднего часа.
Теперь всё выглядело иначе: покрытие влажное,
фонари не горят, мяч забыт у сетки.
Как будто само место знало,
что это конец.
[Т/и] ждала его. Смотрела вниз, на свои руки, нервно скрестив между собой пальцы. На ней была привычная ветровка, которую она всегда накидывала на плечи поверх тренировочной формы с символикой академии.
Он пришёл.
Как всегда запоздало.
Уставший, в мятой форме, с застывшей усталостью
в ясно-голубых глазах.
— Ты всё-таки пришёл…
Он кивнул, замирая в ожидании.
Она не спрашивала, по каким причинам он опаздывал. Не ругалась. Просто стояла, словно подбирая слова, с которых ей следует начать… и молчание между ними было гуще застеливших небо тёмных туч.
— Мне предложили место в спецпрограмме, — сказал он наконец, нарушив затянувшуюся тишину.
— Уже знаю.
— Уезжаю уже завтра утром.
Она кивнула. Один раз.
Её сцепленные пальцы сжались плотнее, как будто хотели удержать хотя бы эту минуту.
Хотя бы его голос.
— Ты ведь даже не собирался попрощаться, не так ли… — она не спрашивает, просто констатирует чуть дрогнувшим голосом.
— Я… не знаю, как…
— Можно просто остаться. На один вечер. На один разговор…
Он смотрел на неё и молчал. Потому что остаться – значило повернуть назад.
А он уже шагнул вперёд. К силе. К долгу. К одиночеству.
— Я хочу быть героем, — глухо сказал он.
— Я знаю.
— Я должен…
— Никто не должен быть один, — [Т/и] резко перебила.
В девичьем голосе в тот момент прозвучала горечь и…трещина.
Как в стекле, что вот-вот расколется.
Но слёзы не потекли, не было даже намёка на солёную влажность в уголках глаз.
— Знаешь, — сказала она, устремив тоскливый взор на пасмурное небо, — я думала, что ты будешь мной гордиться, если я тоже стану сильнее… Но теперь я просто хочу не исчезнуть из памяти. Даже если ты станешь героем для всех…останусь ли я хоть кем-то для тебя?
Он сделал шаг. Хотел сказать что-то. Но не сказал.
Слишком много страхов. Слишком много «надо».
— Тогда не прощайся, — прошептала она, так и не взглянув на него больше, — Просто уйди. Но… не прощайся.
Он не обнял её.
Не коснулся руки.
Просто развернулся.
И ушёл.
Она не плакала из-за него.
Ни тогда, ни после.
Её сердце осталось разбитым,
но не сломленным.
Она стала сильнее. Выстояла.
Но та весна… навсегда осталась внутри неё пустотой, которую никто другой так и не заполнил…
Сейчас она встаёт, возвращая разум в реальность тихим шумом возни, когда собирается уходить. Он поднимает на неё взгляд. — Ты изменилась, — его голос тихий, но в тишине полупустого кабинета звучит подобно внезапному грому. [Т/и] останавливается. Поворачивается, не торопясь. Смотрит прямо в глаза…Голубые, яркие, и даже в своей усталости и болезненном виде всё ещё живые, искрящиеся этой жизнью. — А ты - совсем не изменился. В её голосе нет злобы. Только… усталость. Та, которую понимаешь, только если тоже прожил жизнь, в которой никто не держал твою руку, когда ты падал, а сам протягивал руку другим, чтобы они не чувствовали того же… Она уходит. Дверь за ней закрывается мягко. Тошинори остаётся. Один. С папкой, с усталостью, с именем, которое не произносит вслух уже много лет. В этот вечер он долго смотрит в окно. На молодую весну, которая приходит – как будто всё можно начать заново. Но он знает: не всё можно вернуть. Некоторые выборы – окончательны. И герой, каким бы великим он ни был, не всегда может спасти самое главное.
