Кто приходит вовремя

Примечание: мне не давал покоя эпизод с водолазами, когда агитирует всех Легасов, а Щербина сидит рядом с каменно-равнодушным лицом и включается только тогда, когда Валерий уже достаточно утонул в сомнительных доводах. И я, наконец, поняла, почему.

***

Валерия Борис в конце концов находит в гостинице. На том же месте, что и вчера вечером. Он и не предполагал, что Легасов с Хомюк изберут локацией своего мини-штаба тот самый конференц-зал с безвкусными бархатными диванчиками по краям, пустотой внутри и обыкновенным, добротным таким столом посередине. Самому Щербине вот не привыкать выступать в правительственных кабинетах и просторных залах, меняются только акценты в подаче материала. Но Валерий-то всю дорогу производит впечатление человека, которому будет некомфортно и на собственной кафедре доклад читать, настолько меньше места он стремится занимать везде и всегда. По прибытии в Припять, помнится, пока ждали Пикалова, в палатке Легасов сидел настолько неподвижно, как примерз к табурету, лишь сигарета в руке из монументальной картинки выбивалась. На крыше днем позже, где встал в одну точку, пророс ногами в бетон и только волчком вокруг оси своей вертелся, курсируя взглядом между вертолетом, радистом и Борисом. В вагончике-трейлере поначалу и в офицерской палатке потом тоже вечно забивался в угол потемнее, чтобы разместиться там, обустроив себе подобие рабочего логова. Да даже в собственном номере, когда памятный разговор о скоротечности их теперешнего бытия разделил жизнь Бориса на «до» и «после», ученый все топтался на месте у окна, будто опасаясь сойти с верной тропы в болото. А тут, глядите-ка, ожил. И шаг стал широк, и простор комнаты не сковывает движений, и срастаться со стулом, скрючившись в три погибели, Валерий больше не спешит. Куда там, напротив, пружинисто обходит стол в направлении одного из диванчиков, где хаотично разложены бумаги. И мысль о том, что они с Легасовым наконец-то сработались, распределив роли грамотно, как в каком-нибудь центре управления полетами, где диспетчер, объективно обладающий всей полнотой информации, дает установку по эшелону высоты, а КВС в соответствии с указаниями с земли его занимает… эта мысль уступает место тому, что видят глаза. Например, как ученый, пристально всматриваясь в один из листов, находящийся в руках Хомюк, потянувшись через ее плечо, чуть тянет тот на себя, чтобы внести правку, но не отвлекать коллегу от изучения. С деликатностью, которую Борис в нем не мог и вообразить. Это вам не йодистый калий требовать, нависая из-за спины карающим мечом. Еще Легасов поворачивает к Щербине голову, среагировав на звук шагов и коротко кивает в подобии приветствия. Впрочем, тут же возвращает ее в прежнее положение, будто за магнитом каким следует. И вот теперь Борис видит то, что Антошкин назвал живописью. И в характеристике, надо признать, не ошибся. На голове у Валерия — предсказуемый и уже привычный бардак, который будто бы явственнее сегодня. Волосы если и были уложены в прическу, то явно так давно, что это почти неправда. За ухо деловито заправлен карандаш, и пока ученый рассеянно водит рукой по столу в попытках найти утраченное, Хомюк с мягким смешком аккуратно вынимает карандаш из неположенного крепления. Легасов, озадаченный этой нелепостью, моргнув, улыбается тоже. И теплоты в этой улыбке, почти настоящей, кажется, куда больше, чем в тех полуулыбках-суррогатах, которые доводилось видеть Борису. Но показательнее даже не беспорядок в прическе, а другие следы. Характерные. Прокушенные вот губы на недосып или позднюю побудку с хаотичными сборами уже не спишешь. Зато на разбавившую их общество Ульяну… Щербина присматривается исподлобья, оценивая ее непривычно отстраненно, без интереса. Не для себя. Как там Антошкин говорил? Прямая и невзрачная? С первым Борис согласен, имел возможность убедиться вчера, а вот второе… Да, она не щеголяет по территории во фривольных нарядах, но было бы странно, учитывая обстоятельства, будь это так. Не стремится обратить на себя мужское внимание. Не улыбается призывно. Да и вообще, кажется, чужими бумагами перед носом интересуется больше, чем Легасовым. И все же ей нельзя отказать в определенном очаровании. Женской мягкости, которая не выглядит наигранно, предупредительности, каком-то подобии комфорта, проецируемом наружу… Да уж, по ней не скажешь, что кусаться любит. Борису даже любопытно, как так симметрично-то получилось. Хотя нет, не любопытно, лишь бы на процессе ликвидации не сказывалось. — Ну что, товарищи ученые, — спрашивает он, подходя ближе, и сам своего голоса не узнает, слишком уж ровно тот звучит. — Довели до ума таблицу? — Матрицу, — терпеливо поправляет Хомюк. Да хоть китайскую грамоту. Хотя этот расчерченный на клетки листок, где на пересечении столбцов и строк где-то есть пометки, а где-то они яростно вычеркнуты, скорее напоминает Борису схему «морского боя». — Боюсь, это те детали, вникать в которые мне не слишком любопытно. Меня интересует результат. Щербина, прищурившись, все же изучает это коллективное творчество, и, хоть стоит к ним полубоком, но удивленный взгляд Легасова чувствует почти физически. И с опозданием понимает, что надо было разыгрывать другую карту, далекую от образа напыщенного сноба. Уж Валерию-то прекрасно известно, что он умеет из деталей безошибочно вычленять суть и не чураться уточнять неясные моменты. Борис досадливо морщится, но чего уж теперь: язык сработал прежде мозга, и с этим ничего не попишешь. Они ведут не в меру научный, а потому скучный диалог о грядущих проблемах в разрезе расчетов, формул и гипотез, и Щербина через некоторое время ловит себя на мысли, что отстраняется от этого, как от белого шума. Надо запросить свежие данные дозиметристов, судя по всему, с пожаром не сегодня-завтра все закончится. Еще подергать Москву на предмет защитных костюмов и респираторов, обещали ведь, что срочной поставкой прибудут, а на деле срочность чем дальше, тем больше условна. И проверить заодно, когда у Пикалова и Антошкина заканчиваются командировочные листы. Хотя, зависит от того, как их выписали, конечно. Если задним числом, так и уедут раньше, чем через две недели. Если уедут. Полковник вот полон решимости остаться, и Антошкин, судя по разговорам в палатке, из того же теста упрямцев… — … рис Евдокимович? — резко выдергивает его из мысленного списка дел голос Хомюк, и вклиниваться обратно в дискуссию приходится с наскока. Знать бы еще, о чем она. — Так мы можем рассчитывать на это или просьба слишком… неподъемна? Щербина без труда улавливает и нетерпение в тоне, и не особо спрятанную там же издевку о собственных возможностях. Издевка задевает — и далеко не слегка, не пулей по касательной. Потому что Ульяна, сама того не ведая, угадывает слабое место: Борис убедился ведь уже, и не единожды с момента прибытия в Чернобыль, что может он далеко не так много, как казалось раньше. Так что издевка отчасти справедлива. И все же. О чем они говорят? По счастью, стоит Щербина все так же, рядом со столом, и лист, лежащий под рукой Валерия, раскрыт весьма удачно, чтобы невзначай скосить туда взгляд. И мысленно разочарованно застонать: строк там не меньше, чем в треклятой матрице. Ученый легко мог бы с такой организацией записи работать секретарем. Ценное качество, но здесь и сейчас совершенно избыточное. Потому что Борис точно не угадает, о чем шла речь. Он поднимает на Легасова взгляд, чтобы, сделав непроницаемое лицо, все же задать тот общий уточняющий вопрос, который будет равносилен признанию, что он все простительно, но довольно неуважительно прослушал. Валерий, прищурившись, вертит в пальцах карандаш. И просто и без затей на секунду указывает его кончиком в нужную строчку: «РБМК-1000: литература, архитектура конструкции, эксперт (не СССР?)». Ульяна этого не видит, а Борису становится смешно: подсказывают, как школьнику, пока строгая учительница проверяет, что у нерадивого ученика с прошлого урока в голове осталось. — Используем возможности оперативной группы в Москве. Эксперта я вам не обещаю, — вздыхает он, уставившись на робкий вопросительный взгляд после приписки, — такого эксперта. Но ресурсами Курчатовского института обеспечу. *** Курчатовские ученые не зря едят свой хлеб. Так что спустя пару часов у них есть все: и расчеты, и самые удручающие прогнозы. Почти все. Понимания, как добраться до баков и слить воду, пока вот нет. И крутится волчком ощущение, что они подходят к очередной разгадке, а сколько их будет еще. Пикалов собирается найти кого-то из персонала станции, обладающего стратегически важными сведениями о технических коридорах, потому что в противном случае к бакам придется пробираться сверху, по завалам. То есть буквально ходить по графиту, а потом, на закуску, подземными переходами, возможно даже затопленными. Возможно, если не наверняка — уже радиоактивной водой. Полковник не говорит этого вслух, но и так понятно, что при таком раскладе одиночный рейд будет конечным. Да даже если отправить туда дюжину человек, маршрут им все равно предстоит одинаковый. А пока Пикалов всецело занят поисками, Борис выходит из гостиницы, проветриться. Потому что наблюдать за дуэтом Ульяны и Валерия в декорациях химических формул и соединений, в которых он понимает едва ли треть, ему не хочется. Щербина днем сделал несколько официальных звонков, несколько неофициальных, собрал тех, кого смог. А скорость продвижения расплавленного ядерного топлива рассчитают и без него. Ему не обязательно участвовать в процессе от и до, не так ли. Среди неофициальных звонков затесался, к слову, один любопытный. Потому как касался он того, что было нужно совсем не для сегодняшних расчетов, а лично Борису. Сделать его на деле следовало бы давно, после эвакуации Припяти. Или Первомая. Но Щербина все откладывал. Ждал чего-то. Присматривался к буре на чужом лице, когда речь заходила о бессчетном количестве людских жизней, и говорил себе, что картинка не складывается. Уловка лукавых людей — сожалеть о тысяче человек, в масштабе это всегда показательнее и проще. А попробуй с той же отдачей сожалеть о конкретном человеке, ничего не выйдет. Легасов лукавым не был. Значит, исходить следовало из обратного. Какой-то случай или личная потеря, возведенная в абсолют и легко переносимая на людские массы, не теряя при этом остроты. Но в биографии ученого ничего такого не находилось. Только некоторые белые пятна, недостаточные данные об университетских годах и производственной практике. Информацию о них-то Щербина и запросил у Чаркова. Потому что должен знать, чем люди, с которыми он работает, руководствуются в своих мотивах, чтобы грамотно работать с ними дальше. Борис так и топчется у гостиницы, не уйдя даже в сторону знакомого сквера с лавочками. Бесцельно прохлаждаться больше не хочется. Хочется короткой, вдумчивой паузы, прежде чем собраться моментом и вернуться к своим делам. Он мимолетно жалеет, что не привез из Москвы пачку сигарет и себе. Но возвращаться обратно, чтобы под благовидным предлогом разжиться ими у Валерия, он хочет и того меньше. Пусть работает. По счастью, среди летчиков достаточно тех, кто в нагрузку к любви к небу имеет и пристрастие к никотину. А уж с тем, чтобы одолжить сигарету товарищу Щербине, и вовсе не возникает вопросов. Вот только на улице слишком ветрено, чтобы курить, и Борис передислоцируется на маленький балкончик этажа, где расположен конференц-зал. Балкончик может похвастаться небольшим козырьком, а еще расположен с подветренной стороны. То, что нужно. Но вдумчивой паузы не выходит. Валерий находит Бориса чутьем курильщика, не иначе. Дымит рядом, пыхтит, все порывается что-то спросить, но передумывает. Щербине, глядя на эти душевные метания, хочется уже что-то с этим сделать, но тут Легасов, наконец, аккуратно интересуется: — Борис Евдокимович, что-то случилось в Москве? Щербина от столь прозаического вопроса недоуменно поднимает брови. — Нет, с чего вы взяли? В Москве все штатно. А Валерий тем временем продолжает осторожно, как по минному полю идет: — Оперативная группа и дальше будет работать с нами? — Разумеется, — коротко резюмирует Борис, но внутренне теряется и от этих аккуратных расспросов, и от чужой чуткой деликатности. Обычно такие звоночки — предвестники того, что собеседнику что-то от него нужно, притом срочно и желательно вчера. А что может быть нужно Легасову, когда Щербина и так выбивает ему все по первому требованию, Борис не представляет. — И долго? — До момента окончания работ по ликвидации или специального распоряжения генерального секретаря. И того, и другого в скором времени явно не случится, — Борис недоумевает все больше, и на сей раз позволяет недоумению оформиться в слова. — С каких пор вы интересуетесь политикой? На секунду в лице Легасова мелькает что-то такое, что Щербина почти слышит, как ему отвечают в тон утреннему: «политика меня не заботит, только результат». — Я и не интересуюсь, — ровно замечает Валерий, и Борис замирает в ожидании продолжения. Но явно не угадывает со сконфуженным, — просто спросил. Вы выглядите… Каким? По собственному представлению, Щербина сейчас выглядит как безосновательно раздраженный человек. То есть так, как и подобает занятому политику, за небольшими купюрами. Все же это приемлемее, чем если бы Легасов сказал… — Уставшим. Прекрасно. И стоило всего-то единожды показать свои эмоции перед этим человеком. Вот, пожалуйста, уже садятся на шею. Впрочем, нет, не единожды, но это неважно. — Теперь вы думаете, что знаете меня достаточно хорошо? — сухо усмехается Борис, и это недобрая усмешка. — На основании чего, позвольте узнать, пары разговоров с глазу на глаз? — Я же видел, — не соглашается с ним Валерий, хотя голос его звучит глухо и будто бы даже сдавленно. Будто он совсем не уверен в том, что говорит. — Радость, когда мы очистили город от людей и сделали это не слишком поздно. Или когда доставили парашюты для сбросов. И это не партийная гордость. Это нельзя подделать. О, Щербина многое мог бы ему рассказать об эмоциях и их подделке. О том, как порой выгодно выставлять напоказ то, чего на деле не чувствуешь, зато знаешь, каковы ставки. О том, как до странности легко одно подменяется другим. О том, как приходится подменять — зачастую, в одном и том же разговоре, по ходу пьесы угадывая перемену в настроении собеседника. И о том, как смотришь порой в зеркало, мельком, когда не костюм поправить и не сочетание его с рубашкой оценить. Смотришь и задаешь себе один короткий вопрос: «Это я?». И ответ далеко не всегда утвердителен. Мог бы. Но не станет. Не потому, что ему так уж жаль тонкую душевную организацию Легасова. И не потому, что он не хочет испортить о себе впечатления. Полноте, впечатление не задалось изначально, это сейчас, вроде бы, выправилось. — Ну и позже, вчера, когда вы меня из конференц-зала с недоделанной матрицей выпроводили. Ведь проблем только прибавилось, а вы не выглядели расстроенным. У Бориса кончается терпение. Он, конечно, рад, что у Легасова хватило такта не упоминать тот их ночной разговор о кошмарах. Но это не означает, что Валерий волен вот так просто делать выводы о том, что чувствовал Щербина в тот или иной момент времени, будто ученый отыскивает в справочнике нужные страницы. Борис ему не книга. — Это потому, что выпроводил, — равнодушно роняет он, не удерживаясь от напрашивающейся подначки, подогретой воспоминаниями о начале их взаимодействия здесь. Но сожалеет о ней почти сразу. Во-первых, это неправда, и неправда откровенная. Такая реакция была бы верна в первые, может, вторые сутки в Припяти. Потом нет. Во-вторых, брошенная фраза Валерия задевает неожиданно сильно, это видно по лицу. У него вообще все всегда видно по лицу. Ну а в-третьих, и это уже о Борисе, он даже не может отнекиваться тем, что не хотел этого. Потому что — хотел, и похоже еще с утра, пока смутное непонятное раздражение клубилось в нем, не находя выхода. И сейчас, моментом, выхлестало и слова, и интонацию. Выхлестало — и ушло, разжалась пружина, легче стало. А слова вот не делись никуда. И от это гаже всего. В итоге из всех возможных эмоций Щербина чувствует растерянную беспомощность. С собственной вспышкой он разберется потом. Кто бы ему еще выдал инструкцию по обращению с Валерием Легасовым, Борис бы премного благодарен был. А то по наитию все выходит. И, стоит признать, выходит не очень. Неловкую сцену разбивает Пикалов. И стоящий рядом с ним мужчина, которого полковник отрекомендовывает с узнаваемой интонацией: «Вам человек нужен? Так вот вам человек»: — Алексей Михайлович Ананенко.

***

Ананенко, оператор и старший инженер-механик реакторного цеха станции, оказывается именно той находкой, про которую говорят: «в яблочко». И недетализированная схема технических помещений быстро обрастает обнадеживающими дополнениями. Лезть сверху по развалам блока не придется. Более того, со слов Ананенко становится понятно, что и маршрут до баков-барботеров по тем самым техническим коридорам ему знаком не понаслышке. Все лучше и лучше. Еще бы не проницательный взгляд, который инженер переводит с Щербины на полковника. О конкретных лицах пока не говорят, сосредоточившись на задаче, но это пока. Ананенко вот прекрасно улавливает, что под реактор идти явно не дивизии Антошкина и не ребятам Пикалова, с коммуникациями под объектом не знакомыми. Но молчит. Валерий, ошивающийся рядом, этим вопросом пока не задается, уверенный, что найдется какое-то иное решение. Не находится. Дальше все закручивается слишком быстро. Борис, под двойным прицелом подгоняющих взглядов Хомюк и Легасова, спешно организовывает им совещание и запрашивает борт. Мельком осматривает своих компаньонов — Валерий и без напоминаний облачился в костюм с галстуком, Хомюк… что ж, спишут на экстренные сборы и, возможно, не учтут. Возможно. Все равно с этим он уже ничего сделать не успеет. В вертолете Щербина подспудно ожидает от Легасова разговора о том, кому предстоит выполнить задачу, если, вернее, когда Москва одобрит их план. Напрасно. Ученый ровным тоном лишь интересуется, сколько им нужно человек, и, когда Борис делится с ним соображениями резервирования, нажитыми в военно-полевых условиях, коротко кивает: пусть будет трое. Потом утыкается в свой экземпляр раздатки, будто задавшись целью выучить все цифры наизусть. Деланное безразличие, на которое Борис не покупается. Но раз Валерию проще уходить в глухую оборону, пускай. Уже в машине, увозящей их со взлетно-посадочной полосы в сторону Дома Советов, Легасов то и дело дергает душащий его галстук, рискуя измочалить тот до непотребного состояния. Хомюк посматривает на это издевательство молча. Она вообще, замечает Щербина, до неверия тактична в одних вопросах и совершенно не восприимчива к намекам в других. — Галстук поправьте, — не выдержав, раздраженно буркает Борис в сторону Легасова на входе в здание. В своей манере топорной заботы: встряхнуть, зацепить. Потому что упадническое настроение Валерия и его же безэмоциональное лицо Щербине категорически не нравятся, а на долгие реверансы времени уже не осталось. Не ходят на важные совещания с такими лицами. Если хотят уйти с них победителями, конечно. Встреча проходит не то чтобы гладко, но Щербину не оставляет едва уловимая, затаенная такая гордость за своих подопечных. На счет Хомюк у него были некоторые сомнения, однако она и в самом деле хороша как спикер. Что до Легасова, прошедшее с начала командировки в Чернобыль время, похоже, научило его полезным навыкам: не ударяться в эмоции перед толпой, излагать лаконично и по делу. Хотя Борис и замечает в его речи некие намеки на ту тему, которой Валерий горит с момента эвакуации Припяти: расширение зоны отчуждения. Но Горбачев к намекам показательно глух. А вот Чарков, изучающе посматривая на ученого, их определенно не пропускает. Он вообще смотрит на Легасова по-новому. Оценивающе. С Чарковым, на удивление, Борис даже не сцепляется. Хотя он ожидал чего-то… чего-то в продолжение той издевки о юнкерской присяге, наверное, которую Чарков озвучил вроде как применительно к преданности Щербине его работе в Припяти, а показалось, что не о работе зампред КГБ говорил. Однако Чарков вдумчиво изучает их рабочую тройку все совещание, пару раз кивает самому себе, приходя к каким-то выводам, но не влезает ни с вопросами, ни с инициативой. Папку тоже отдает без особой эмоциональной реакции. И Щербина, уже окончательно решивший, что та почти стычка ему померещилась, чуть расслабляет плечи. — Знаете, Борис Евдокимович, — меж тем доверительным тоном сообщает Чарков, неотрывно глядя ему в лицо, — похоже, я несколько ошибся насчет Легасова. Держать речь он умеет. Не без огрехов, конечно, но то — дело практики. Полагаю, ему стоит продолжить это полезное начинание и обратиться к персоналу станции касательно их добровольного участия в операции. Не все же вам быть ближе к народу, надо и другим дорогу дать. Борис, внутренне вздрогнув и помолчав несколько секунд, кивает. Он уверен, что Легасова это сломает. И уверен, что Чарков об этом прекрасно осведомлен, потому что знает что-то, чего Щербина еще не знает. Может, как раз из любезно врученной папки. Проблема в том, что зампреду КГБ наверняка доложат, если «проявить себя» Борис Легасову не позволит. Что, в свою очередь, означает, что выбора у Щербины нет. Как и адекватных возражений. Все, что ему дозволено — подхватить Валерия на полпути, если тот запнется. Хотя, учитывая трепетное отношение Легасова к чужим жизням, все же «когда». — Вот и славно. И, Борис Евдокимович, не стоит высказывать профессору свои соображения или наставления, как бы решили эту задачу вы, — вкрадчиво добавляет зампред КГБ с полуулыбкой, больше смахивающей на предупредительную усмешку. — Пусть товарищ Легасов определится с выбором сам. Уверен, он поступит правильно. Ответная усмешка Бориса выходит такой же многозначительной. И горькой. Потому что «правильно» Легасова находится на противоположном полюсе от того, каким видится Чаркову. Оно вообще хорошее, это правильно. Честное, местами наивное и совершенно нежизнеспособное.