Кто приходит вовремя

***

В вертолете, увозящем их от беспокойной Москвы в спокойную, организованную Припять Щербина между делом заводит с Валерием разговор о том, по какому принципу ученый отбирал бы людей для открытия шлюзов, доведись ему заниматься этим самолично. Разговор прозаический, даже ленивый и совершенно теоретического толка, каким видится со стороны. Хотел бы Борис подготовить Легасова иначе, но не в силах: они чертовски ограничены по времени. Кроме того, в вертолете никуда не деться от вездесущих чекистов, выделенных в сопровождение… разумеется, с целью урегулирования вопроса добровольности согласия счастливчиков на увеселительную прогулку под реактор. Но Щербина знает истинную подоплеку дел, не обманываясь их отстраненным видом. И мягко предупредительное наставление Чаркова про «не вмешиваться» тоже прекрасно помнит. Однако наталкивать ученого на мысли ему никто не запрещал. Тем более что инициативная Хомюк, по счастью, преспокойно дремлет, в поисках опоры прислонившись головой к окошку вертолета, а, значит, внести свою бесценную лепту не сможет. Разговор этот действует на Валерия весьма предсказуемо. Вначале ученый впадает в оцепенение, потом аккуратно говорит о том, что не вправе решать такое, затем, подталкиваемый молчаливым ожиданием Бориса, неуверенно тянет что-то про жребий. А Щербина даже отсечь вариант с выбором, определяемым судьбой, не может, только слушать да посматривать в ответ скептично. По счастью, Валерий читает в его лице достаточно хорошо, чтобы самому отказаться от идеи жеребьевки. К какому-либо решению вслух он, впрочем, не приходит, зато задает вопрос, на что в принципе могут рассчитывать те, кто пойдут под реактор. Ну, кроме гарантированно испорченного здоровья степенью от тяжелой до фатальной. На счет этого у Бориса нет ни инструкций Чаркова, ни однозначного представления от Горбачева, потому что такие вопросы — не совсем в его юрисдикции. Посему Щербина отделывается общими фразами, что государство не оставит вызвавшихся добровольцев в беде. Потом, припоминая то, как у них принято поступать — если на то есть дозволение сверху, разумеется — осторожно озвучивает, что в зависимости от последствий на пожизненное обеспечение родственников либо материальную помощь, не ограниченную одним повышенным окладом, «водолазы» могут рассчитывать. Все это звучит настолько политически отточено, ровно, а потому неверибельно, что Валерий каким-то чутьем улавливает подвох. Улавливает, но выносит из него совершенно не то, что следует: — Может, вам и привычно отправлять людей на тот свет, — поежившись, делится он. — А мне как-то не по себе. И столько в его голосе отчаянной усталости, густо замешанной на бессилии, что Щербине невольно хочется забрать себе хотя бы ее часть. Забрать, пока эта концентрированная смесь не прожгла Легасову хребет. Потому что надлом уже виден, иначе ученый, в противовес тону заявления, не смотрел бы на Бориса почти просительно. — Вам и не придется, — говорит Щербина вместо этого. И знает, что лжет. Валерию придется научиться. А потом, уже без лишних глаз и ушей, они поговорят. К сожалению, только так.

***

И лишь в момент посадки до Щербины доходит главная его проблема. И кроется она совсем не в будущих водолазах, а в тех доверительно-рабочих отношениях, которые успели за столь краткое время сложиться меж ним и Легасовым. Которые, несмотря на утренний разговор, живы до сих пор. И которые чертовски мешают Щербине сейчас. А ведь раньше конфронтация с ученым выходила естественной, как воздух. Теперь же Борису приходится изыскивать повод, чтобы подвести Легасова к тому, что ему предстоит, и отойти в сторону. Повод, которого Валерий ему не дает. Щербина уже почти отчаивается, готовясь выставить себя самодуром и напасть первым, чего ему, признаться, не хочется, когда Легасов вновь заводит свою волынку о расширении зоны эвакуации. Правильную, в общем-то волынку, но не сейчас и не с Борисом. Потому что, увы, не один Валерий способен использовать эту тему как повод для давления. — Такие вопросы не решаются с полпинка, — отсекает Щербина, методично загибая пальцы. — От нас ждут, что мы разберемся с новой, прошу заметить, совсем немаленькой проблемой. Как разобрались с пожаром. Потом можно будет строить диалог. Он знает, на что камертоном отзовется Легасов. На несправедливость. На цену принятых решений, далекую от правильной. На избирательную глухоту правительства к просьбам. На правду, в конце концов, которой не дают право голоса. Диалог настолько срежиссирован, что почти нечестен. — Это приведет к потере времени, которого и так уже нет у этих людей. Они не могут ждать, пока мы решим все неотложные вопросы, которые кончатся еще не скоро. Пылеподавление — тоже одна из первичных задач, и она займет недели, пока изготовят смеси, пока начнут их применять… Неужели нельзя действовать в параллель? — Можно, Валерий, — выдыхает Борис с видимым облегчением, хотя внутренне ему и горько, потому что он почти вытребовал у Легасова эти слова. — Вы ведь у нас все знаете. И как лучше, и как хуже, и как единственно возможно. Потому вам — можно все. Думаю, что и людей на поход под реактор вы смотивируете куда лучше моего. С вашей-то горячностью и убедительностью. — Но… — на Валерия жалко смотреть. Он практически уничтожен одной этой идеей, как уже было в теоретическом разговоре в вертолете. Разговоре, который не оказался ни неудачно подобранной темой, ни белым шумом, чтобы занять перевалочное время между двумя городами, теперь Легасову это должно быть кристально ясно. И это Валерий еще не знает, что его возражения уже ничего не решают. Заблуждениям места нет, Щербина видит, что будет дальше. Точнее, чего не будет: вот этого вот доверительного, добродушного, почти приятельского отношения меж ними. Борис бы соврал, сказав, что ему весьма жаль — все же они не настолько притерлись друг к другу, чтобы полагать их добрыми друзьями — но нечто, похожее на укол сожаления, все же чувствует. — В чем дело, Валерий? Или вы можете убедительно ратовать только за то, что пойдет во благо? Ну так жизнь работает не так. В равной мере приходится иметь дело и с изнанкой, — заключает Щербина, добавляя честное, уже без подначек и не по букве сценария, которому следует. — Я не жду, что вы поймете меня. Но, может, на своем опыте прочувствуете, что значит решать не только на бумаге. Борису не приходится перебивать Легасова или вовлекаться в дальнейший диалог, потому что у Валерия не находится аргументов. Потому он только спокойно, но с нажимом говорит: — Персонал станции соберется в конференц-зале через десять минут. Будьте готовы.

***

Зал заполняется людьми, будто речным течением выносит на берег перемолотые камни да ракушки. Вначале несколько человек, аккуратно рассаживающихся по свободным местам, а потом, постепенно, все больше. На лицах — настороженное внимание и только. Любопытства, к чему такое массовое собрание, нет и в помине, потому что оно явно не от хорошей жизни. К тому же Щербина, к которому невольно обращаются все взгляды и который, примостившись в углу, увлеченно перебирает какие-то бумаги, явно дает понять, что он не тот, кто будет поощрять осторожные расспросы. Зато, пока Легасов приветствует собравшихся, пока судорожно поправляет стенд, обращая внимание аудитории на пришпиленный к нему кнопками чертеж технических помещений станции, Борис раскрывает папку. Валерию сейчас не до него, да и вряд ли изучение информации займет много времени, запрос был узким и весьма конкретным. Постепенно сухие канцелярские строчки перед глазами Щербины складываются в совершенно определенную картину, у которой нет ни вариантов трактовок, ни двойного дна. Как и у человека, стоящего сейчас по левую руку от него. И то, в чем Борис полагал тайну за семью замками, неприглядный поступок или, кто знает, тщательно скрываемую рабочую ошибку, оказывается обычным невезением. Человеческим, объяснимым. Для него, но вряд ли для Валерия, который и без того наверняка казнит себя каждый день за то, что, воодушевленный возможностью приобрести практические навыки, отказался от аспирантуры и буксиром утащил за собой на завод двух друзей по институту. На завод, где в смену Легасова, а также остальных из неразлучной университетской троицы — Демидова и Бойко — произошел неосвещаемый, но запротоколированный инцидент при работе с отработанным ядерным топливом. Свои дозы облучения хватанули все трое. Не фатальные, но тут уж как у кого организм работает. У кого-то как часы, но чаще где тонко, там и рвется. У Легасова, видимо, организм до сих пор работал неплохо, раз Валерий мог позволить себе остаться в Чернобыле. Хотя Борис не обманывается: ученый бы остался в любом случае, даже не подталкиваемый виной родом из юности. Щербина закрывает папку, впихивая ее поглубже между листами сводок радиационной разведки. Мог бы — выбросил к чертям, а еще лучше — не открывал вовсе. Понимание, какую подлянку с ведома Чаркова и при полном содействии собственной утренней злости он собирается совершить, обрушивается на Бориса плотной пыльной завесой. И оправдания «я же не знал» кажутся именно тем, чем и являются на самом деле — жалкими потугами облегчить совесть, не более. А Легасов тем временем уже говорит. Сначала вполне бодро, пока объясняет суть задачи и водит рукой по чертежу. А вот когда доходит до личностей и сакрального вопроса «Зачем нам это делать, вы-то хоть знаете, какой там уровень радиации?» — тушуется. Судорожно вспоминает то, что слышал от Бориса в вертолете, вот только лепит все в кучу, и чем дальше — тем неуверенней. Неудивительно, что в «квартиру, машину и пожизненное обеспечение родственников» собравшиеся вежливо не верят. Вот в двести рублей за риск — верят вполне. Это не так уж много с учетом вероятных последствий — разовый двойной оклад. И похороны в случае чего за счет государства, что не может не радовать. А еще Валерий постоянно оглядывается на Щербину в поисках поддержки. Глупо, учитывая, как Борис поступил с ним четвертью часа ранее. Но Легасова это не смущает, он продолжает оглядываться. Как привык за это время. И как должно было быть и дальше. Выражение лица, правда, у Валерия никогда раньше таким не было: несомненно, упрек, скорее всего, разочарование, не может его там не быть, и понятное теперь отражение застарелой внутренней боли, которую Борис при иных обстоятельствах мог никогда не вытащить наружу. — Двести рублей, серьезно? — тем временем нарочито легко интересуется усатый инженер, сидящий в первых рядах, и, поддерживаемый одобрительным гулом аудитории (исключая чекистов, не слишком удачно притворяющихся ветошью), продолжает. — Чего ради нам рисковать своими жизнями? Они так-то несколько дороже денег идут. Не для нас, для семей. Валерия добивает именно эта рассудительная небрежность. Он вздрагивает, неумело маскируя движение под правку покосившегося на клепках чертежа, и из-под упрямо лезущей на глаза челки бросает на Бориса отчаянный, говорящий взгляд. Упрека в нем больше нет, там молчаливый крик о помощи, потому что задача Легасову не по силам. «К черту, — ясно понимает Борис. — Хватит с него. Заказное представление почти состоялось, наблюдатели удовлетворены, зрители взвинчены, теперь дело — за кульминацией». Он встает, разом перетягивая фокус внимания на себя. Говорит правильные слова, в которых много расчета, давления на сознательность советского человека, долг, «надо — потому что надо» и еще нескольких менее значительных крючков. Однако есть и то, чего он не произносит вслух, оглядывая обращенные к нему лица: настороженные, скептичные, напуганные. Потому что куда пристальнее, чем поверхностно, Щербина всматривается в три конкретных лица. Сегодняшнюю смену, которая идеально подходит для задачи. Они даже вызываются в том порядке, который Борис предопределил. Сначала уже знакомый ему Ананенко, старший инженер-механик, доподлинно знающий места расположения задвижек. В нем Борис и не сомневался. Затем Баранов, начальник смены. И практически тут же — «турбинщик» Беспалов, который, как известно, весьма дружен с Барановым. Синхронного облегченного выдоха, прошедшегося по рядам остальных, непричастных, Щербина старательно не замечает. Было бы самонадеянно и необоснованно полагать в них трусов. Просто человеку куда проще действовать по толчку, по назначению, под гнетом обстоятельств. Он ведь всего лишь человек, живущий отнюдь не в вакууме, связанный долгом либо обязательствами с другими людьми. Советская сознательность хороша на бумаге, бесспорно. Зато долг отца, мужа или сына живуч гораздо дольше. В противовес тому, как заполнялся конференц-зал, освобождается он куда быстрее. Оно и понятно, думает Щербина: некогда рассиживаться, инженерам пора обратно, на смену, к двум работающим реакторам, которые все еще надо обслуживать. Так что через несколько минут в зале не остается никого, кроме них с Валерием. Даже чекисты благоразумно удалились. А, может, спешат доложить, что насильственно никого уговаривать не пришлось. Борис перетекает на стуле, чуть меняя положение, и это действие тут же отзывается мимолетной болью в пояснице от прежней неудобной позы. Защемление, наверно. А может уже и что посерьезнее. Поясница с возрастом становится именно тем слабым местом, которое дальше будет напоминать о себе только чаще. Впрочем, одергивает себя Борис, волей счастливого случая избавлен он от тягот и бремени старения. Болячка просто не успеет разойтись в полную силу. Чудесно, не правда ли. Щербина уверен, что выглядит сейчас усталым, черт с ним, но не более того. Ровная осанка, расправленные плечи, непроницаемое лицо и прямой взгляд. Эта комбинация выучена им за долгие годы и телом воспроизводится автоматически. — Спасибо, — безэмоционально шелестит рядом Легасов, открепляя от стенда более ненужный чертеж. — Я бы не смог. — Смогли бы, — не соглашается Борис и не понимает, зачем он это делает. Уже ведь достаточно обрезал Валерию крылья. Но и промолчать он не может, потому что эту правду — не удержишь. — Это только поначалу тяжело. Потом привыкаешь. Так себе слова поддержки. Но других у него нет. — И тем не менее, — неожиданно твердо не соглашается Легасов. Щербина только коротко кивает головой, показывая, что услышал. Пускай. Хотя он все еще уверен, что благодарить тут решительно не за что. — А еще я хотел сказать, — никак не может угомониться Валерий, полный решимости втянуть его в диалог, в который Борис втягиваться решительно не желает, — что последовал вашему совету. — Которому? — морщится Щербина. Боль в пояснице, угомонившаяся было от перемены положения тела, коварно возвращается опять и покидать его, похоже, не планирует. Потому расплывчатые формулировки сейчас совершенно не воспринимаются. — Отвлечься и вспомнить, что есть иные вещи помимо работы, которым надо уделить время, — как-то туманно-отстраненно и вместе с тем многозначительно обозначает Легасов. Борис вначале не вникает, о чем он. Потом недоверчиво скашивает взгляд на спокойное лицо собеседника, которому совершенно точно ничего такого не советовал. Да и как бы он мог? Щербина не прорицатель, чтобы предсказать то неожиданное и невероятное пополнение их рабочей группы, которое в итоге случилось. И вообще, к чему этот диалог сейчас? — Легасов, прекратите говорить загадками. Валерий в ответ смотрит на него как-то беспомощно. И Борис даже не сразу вспоминает, почему и ему бы следовало в нерабочих разговорах бродить окольными тропинками. Конференц-зал же. Идиот. Легасов — и тот умнее. В голове быстро отщелкиваются варианты подходящих для продолжения беседы мест, не отягощенных прослушкой либо наблюдателями. Увы, таких немного. Рабочий трейлер в лагере, и то Борис бы не поручился, что там нет новых сюрпризов, помимо, разумеется, того, что в телефонном аппарате. Аллея за гостиницей? Ну да, разумеется, среди бела дня не найти места примечательнее. Или… — И вообще, вы слишком много говорите о работе. Сходите, что ли, развейтесь, — предлагает Щербина и останавливает себя прежде, чем намеками донести до Валерия, где именно ему следует прогуляться. Ведь про подходящий и во всех отношениях замечательный «непростреливаемый» пустырь за лагерем Легасов не знает, потому что Борис первого мая не допустил его до своих игр в разведчиков с вербовкой секретных агентов в лице Эсаулова, предпочитая держать ограниченным круг посвященных. А позже пустырь у забора, который вот-вот должен бы обрушиться, но вопреки всякой логике до сих пор стоит, как-то не пришелся к слову. Щербина от досады скрипит зубами. Мысленно, разумеется. Хотя впору и вслух, когда Валерий на предложение проветриться реагирует однозначно — и категорично, этой своей непробиваемой интонацией, которую не оспорить: — Я отправлюсь вместе с инженерами на объект. Я должен убедиться. «Что им выдадут полное обмундирование, сводящее облучение к минимуму, грамотно проинструктируют. И что они в принципе вернутся обратно всем составом». — Хорошо, — тяжело роняет Борис, усмотревший в легасовском упрямстве помимо упрямства желаемую возможность для разговора с глазу на глаз. — Поедем мы оба.

***

— Так о чем вы там хотели мне рассказать? — спустя час двадцать интересуется Щербина, дождавшись, когда из вполне себе гражданского «рафика» выберутся все, включая полковника, и вернется, собственно, Легасов, въедливо осмотревший группу водолазов, кивнув одобрительно герметичным маскам и придравшись к сапогам с недостаточно высоким голенищем. Сапоги пришлось заменить. — Не хотел, — веско возражает Валерий. — Это вы настаивали. Борис кивает, уловив в тоне нечто, похожее на подначку. Ну да, так настаивал, что теперь выглядит со стороны таким же педантом, как и ученый, раз лично собрался проследить за отбытием инженеров до служебной двери технических помещений реактора. Ладно, пусть так. — Я проверил стол в своем номере, — тем временем продолжает Легасов и еле заметно морщится, как бывает от досадливой, но несмертельной ошибки. — Все как вы и говорили. Я дурак был, что не поверил. Ну и дважды дурак, что так удивился, что познакомил челюсть с коленкой, пока там ползал. Тоже дважды. Щербина непозволительно медленно для своих лет складывает разрозненные части в общую картину. Так значит то, что он утром принял за свидетельства активной работы уже не совсем над матрицей… — Так это — итоги ваших розыскных мероприятий? — недоверчиво тянет он, кивая на вполне примечательные художества на лице ученого. — Не только это, — простодушно отвечает Валерий и смущенно кается. — Еще шишка на затылке. И, судя по ощущениям, приличная. Просто ее не видно. У Бориса нет слов. Так просто. И так глупо. Воистину, работая вместе с Легасовым, стоит уже взять за правило предполагать самое нелепое объяснение самым верным. А еще он думает, что Антошкин с Пикаловым могут и дальше на пару трепать языками, настоящей причины губной росписи они не узнают. Не потому, что неуклюжесть Легасова — такая уж тайна, полноте, кто с ним знаком дольше пару дней, тот знает о ней наверняка и не понаслышке, просто… Просто ее признание — это для своих. И Борису непривычно тепло оттого, что Валерий его таковым считает. — И почему вы такой невезучий? — эхом своим мыслям ворчливо отзывается Щербина в поддержание разговора, лишь бы не выглядеть растерянным до чертиков, каким себя чувствует. — Невезучесть необъяснима, — невесело фыркает Легасов. — Это как музыкальный слух. Или он есть, или его нет. — Неудачный пример, — Щербина живо вспоминает его совместное стихосложение с погибшим майором под перебор гитарных струн. — Песню же вы на ритм подобрали. — Всего лишь продолжил, невелика заслуга, —  упрямо настаивает на своем Легасов. — Удачный момент был, текст тоже — не шекспировские сонеты в переводе. А вот невезучесть всегда со мной. И умолкает. Лицо его меняется, теряя всякое выражение, а глаза, все так же обращенные к Щербине, смотрят будто бы внутрь себя, выискивая построчно длинный список примеров этой самой невезучести. Борис совершенно точно знает, какой именно узловой момент Легасов отыскивает в своей памяти, потому что в этот момент его руки перестают нервно теребить край пиджака. Все тот же завод в Северске, будь он неладен. Щербине вспоминается вдруг Маяковский с его «а самое страшное видели — лицо мое, когда я абсолютно спокоен?». Что же, это действительно необъяснимо страшно, Борис не из пугливых, а, поди ж ты, пробирает до нутра. Он лихорадочно пытается припомнить, что там еще было — раньше, позже этой строчки — когда выражение лица Валерия, ударившее под дых, меняется. Крошится, расходясь швами, обнажая то, что там под этой печатью спокойствия, которую Щербина успел истово возненавидеть за минуту на этом лице. Под неестественной маской оказывается задумчивая растерянность. — Валерий, — начинает Борис и умолкает, хотя сейчас самое время для извинений. Ну что он скажет? Я не должен был ставить вас перед толпой и вынуждать в этом участвовать? Не должен. Поставил. Мог бы объяснить, что люди Чаркова будут следить за тем, что происходит в конференц-зале, и что роль первой скрипки придется исполнять далеко не замминистра энергетики? Мог бы, равно как Щербине не следовало идти на поводу у своей злости и изыскать возможность поговорить до всего этого. А так повелся, как мальчишка, то-то Чарков радуется, небось. Вот и выходит, что или говорить обо всем, в том числе и о кознях КГБ, причем далеко не против Валерия, или не говорить ни о чем. — А, может, она не всегда со мной, — Легасов не ждет от Бориса продолжения оборванной реплики, а неуверенно говорит сам, довершая тихо, будто не имеет на это права. —  Знаете, вы лучше, чем вы думаете. Заявление полно той наивной, почти детской верой в лучшее в людях, которая с возрастом растворяется без остатка и которая Борису незнакома вовсе. И пока Щербина, задохнувшись то ли от возмущения, то ли от несвойственного ему смущения ищет ровный и правильный ответ на эту декларацию, Валерий добавляет куда увереннее: — Вы вовремя вернулись вчера. И вмешались сегодня. Спасибо. От простой искренности этих фраз что-то в Борисе замирает. Потому что они не про тепловизор, о чем привычно пытается намекнуть ему его рациональная составляющая, связав было "вовремя" с неявным проявлением благодарности за добытый ресурс. И уж определенно не про спасение утопающих, куда там, если спаситель и организатор утопления выступают единым лицом. Они вообще о другом. За всю его жизнь и партийную карьеру Щербине доводилось слышать в свою сторону и более искусные обращения. Горяченные заверения о своей незаменимости на посту или, сухое и выверенное, о весомом вкладе в развитие энергетики, о грамотном и продуманном руководстве. Откровенную лесть, имеющую целью снискать его благосклонность для лоббирования проектов, не всегда оборачивающихся чем-то полезным. Лесть менее откровенную, зато обширную, когда присматриваются к тебе и в ответ в поисках подходящих крючков не менее пристально присматриваешься ты. Борис уже почти забыл, каково это, когда к тебе обращаются не по надобности, или чужой просьбе, или следуя общепринятым многоходовым реверансам, а просто — как к человеку. Когда-то он слышал фразу с претензией на патетику, поразившую его тогда своей глупостью: людям, разбившимся на куски, нужно просто снова собраться. Осколки чашки не склеить воедино, будто бы ничего не было, посмеивался Щербина про себя, это же всем известно. Так что не мудрость это, а просто красивые слова, ложная философия для домохозяек. Сейчас же он готов отказаться от прежних оценок и признать ее правоту. Не только для Легасова, который достойно пережил эпизод в конференц-зале и не сломался до сих пор под гнетом годами проживаемой, пусть и во многом надуманной, вины. Для себя тоже. Случившийся меж ними разговор о "вовремя" невидимым образом вправляет ему пару старых вывихов. Борис даже чувствует себя бодрее. Будто что-то важное произошло. Или же все наконец встало на свои места. Даже поясница, удивительное дело, не беспокоит его больше, хотя однообразное наблюдение из окон "рафика" за наглухо закрытой служебной дверью в ожидании возвращения водолазов сложно назвать иначе, чем изматывающим. Осколки в самом деле не склеить в ту чашку, что уже разбилась. Да и зачем, если их можно собрать в другую чашку. Или вообще не в чашку. Человек ведь не равен себе вчерашнему. Он меняется каждый день. Новоприобретенное ощущение целостности Борис намерен сохранить. А еще он намерен выбить у Чаркова одну прозаическую мелочь, столь важную Валерию. Заменить заявленного для конференции спикера Москва уже не успеет. Не станет. Если же ему не пойдут навстречу… Щербина задумчиво тянет прядь волос и рассматривает ее на свет. Внешне ничего не поменялось, все та же проседь, в этом возрасте неудивительная. Зато дозиметр явно будет не затыкаться в его присутствии, стоит только в числе прочих вручить себя медикам на обследование. Горбачев же сам зазывал комиссию в Москву? Интересно, Борису пойдет стрижка под ноль? Вряд ли. И вряд ли это останется незамеченным когортой приглашенных иностранных респондентов, когда Щербина с видом вышедшего из госпиталя тифозника будет по бумажке распинаться о том, насколько безопасно нынче в Чернобыле. А последствия… с ними он разберется потом. _________________ Если кто-то думает, что нельзя так покалечиться, ползая под столом, я вас обрадую: с природной неуклюжестью можно и не так. Ладно, на ревнующего Бориса посмотрели, теперь можно и к основной истории вернуться. Там я к нему бережнее отношусь. А еще я неожиданно поняла, что люблю закольцовывать истории. Вот и Борис другим путем, но пришел и к расширению ЧЗО, и к пониманию Легасова за уже намеченными границами.