Вопросы требуют ответов

...Дым, пьяные голоса, то и дело взрывающиеся залпами хохота. Оружейнику Каирбору просто не повезло: его хутор стоял на краю деревни. В Стоках нелюдей жаловали не больше, чем повсюду на Севере, но остроухий мастер делал действительно хорошие ножи – его терпели. Когда из стены густого ельника вышли остатки ганзы Шестопёра, высокий эльф с напряжением, но всё-таки пустил их на двор. Попробовал бы не пустить… Истрёпанные бандиты велели вынести эля, снеди и обещали убраться на рассвете. Каирбор не спорил – лишь хмурил брови над миндалевидными, по-кошачьи желтоватыми глазами. И за помощью в деревню не кинулся, знал, что бесполезно. Маленького сына он спрятал в амбаре, наказав сидеть тихо, а вот жену не успел. Бледная Божена вынесла “гостям” хлеба, репы, творога… яростно вспыхнула, когда кто-то заржал, что-де человечья баба снюхалась с нелюдем. Оба молчали. Надеялись, что те и правда уберутся. Молчали они, когда отдохнувшие бандиты, не наевшись творогом, зарезали и изжарили корову, когда Шестопёр по-хозяйски ввалился в хату, вытряхивая бочки и сундуки… Эльф выхватил из колуна топор, лишь когда один захмелевший разбойник поймал Божену за чёрные косы и поволок к костру. Ему Каирбор перерубил шею. И успел ранить второго, а после на него обрушился град ударов: за минуту сноровистого, полного сил оружейника изрубили в бесформенное месиво. Эльф ни разу не вскрикнул – лишь надрывно кричала и билась в чьих-то лапах его жена. Устав от воплей, Шестопёр хрустко свернул эльфовой бабе шею: внезапные потери их разозлили, стало не до забав. Кто-то кинул головню на крышу – и сухая солома затрещала, взметнулась оранжевыми языками, жадно охватывая просмолённую древесину. Через четверть часа уже пылало всё: хата, хлев, покосившееся строение амбара… В деревне наверняка видели пожар, но на помощь оружейнику никто не торопился. Ширру проснулся. У этого сна было вполне взаправдашнее продолжение. Чумазого, пропахшего гарью мальчишку приютила сестра матери – и успела пожалеть об этом множество раз. Первый месяц Ширру не говорил, совсем. Но вот характер у него резко испортился. Сын оружейника рос упрямым, желчным, не упускал случая надерзить и что-нибудь стянуть. Впрочем, с роднёй он был квит: с самого начала иначе чем “обузой дуры-Боженки” полукровку не называли. - Наблядовала, курва, женина сестра-то, - басил соседям дядя, пузатый мельник с похожими на брюкву щеками. – Наблядовала, а нам возись с ушастым выродком. Жрёт в три горла, как только не лопнул ещё, а толков с него – хрен да маленько. Племянника он пристроил на мельницу, вместе с другими подмастерьями. Только они работали за монеты, а Ширру – за харч. Кормить лишний рот даром, обделяя собственных детей, мельник не собирался. С похмелья дядька, бывало, поколачивал мальчишек-батраков сучковатой палкой – но когда черёд дошёл до Ширру, вышел внезапный казус. Получив по хребтине, полуэльфёнок вдруг извернулся и выдрал батог из мельниковых пальцев. Просто выдрал, не попытался ударить, но хватило и этого. В раскосых глазах толстяк увидел такую горящую ненависть, что не сразу подобрал палку. - Упырёнок… курвина струна, - потом Ширру, конечно, влетело и вдоль хребта, и смазными сапогами, но после этих показательных колотушек дядька старался его не трогать. Обходил как чумного. В глубине души он вдруг испугался, что с племянничка станется поджечь за обиду амбар, а то и всю хату. - Поганая кровь… никогда не знаешь, что нелюдю в башку стукнет, - будь его воля – давно выкинул бы мальчишку, как щенка, да с женой ссориться не хотел. Сына сестры дородная чернокосая Марыся выносила с трудом, однако не могла позволить, чтобы на селе о ней судачили дурное. Морщилась, как от кислого яблока, но терпела. Окончательно проснувшись, Ширру сел и неторопливо закурил трубку. Он не любил вспоминать родню. И родителей – тоже. Лица матери с отцом истёрлись из памяти, как узор на старинной монете, и почему-то с болезненной яркостью приходили только в таких вот снах. Уж лучше не помнить вовсе.