Сосуд

Полый гниет заживо. Он разлагается на собственных жидких черных костях, болезненно тает, пульсирует сладковатым склизким теплом. Вечный сон поглотил его – окутал едким рыжим маревом, – опухоли медленно разъедают его надтреснутую грудь. А божество, ярящееся у него в нутре, клюет его хищной птицей, и по-гнилому золотистая кровь мерным до раздражающего стуком бьет по камням внизу. Желтое… вязкое… стук… стук-стук? но-моя-ли-это-кровь? – чеканит в такт стуку он и слышит отовсюду насмешливое гнусное эхо. Что-то бьет по мешковатым гроздьям рыжего. Точно ножом в брюхо – боль такая же острая и… – так-моя-ли-это-кровь? – … и под ребрами – липкое вязкое месиво. Если бы у Полого были кишки, они бы, вероятно, скрутились и выпали, но… только шмат не-его-крови разбивается на капли, ударяясь о темные камни внизу. И он не чувствует, будто бы части его не стало: нет-нет, ничего не убавилось… к счастью – не прибавилось тоже. Да и боль гаснет постепенно; гаснет-гаснет, пока не возвращается на круги своя – пока не становится вновь тягучей, точно чужая гнилая кровь, и столь же недвижной, сколь он сам. … и эта недвижная, по-гадкому тепловатая боль настолько невыносима местами, что иногда Полый думает лишь о смерти. О быстрой, конечно же. Ведь когда он представляет, как его разрывает на части резко, сразу и навсегда, что-то в нем чувствует облегчение. Как бы здорово было, насколько бы было проще! Раз – и нет. И до этого же недалеко совсем. Два шага… два шага до станции вверх, а оттуда – до Белого Дворца, до Пути Боли… Чем дольше Чума живет на его пустотных потрохах, тем яснее и четче он осознает, насколько же хрупок и хрусток. Он точно лед: пластины его хитина легко идут трещинами под давлением острого наконечника шипа, моментально расходятся ребра под острый звон циркулярных пил, коротко хрустят на крепкой острой лозе керамические рожки- отец-считал-что-у-меня-прелестные-ХА-ХА-рожки? – Стук. Стук. Оранжевый на граните. – …они-такие-тяжелые… не-рожки-а-рожища. Рога… не суть. Не суть, когда он так легко и сладко рвется на части; он рвется, а его мысль не поспевает за болью, и... и как же это хорошо. Он ведь просто не успевает замечать собственной гибели. на-ши-пах, на-ло-зе, под-пи-лой, в м о – г и – л е? (точно детскую песенку напевает разжиревший от мыслей и Света разум) хорошо. хорошо… – уж думает он и коготки вздрагивают. А стоит Полому шевельнуть коготком единственной лапки – и он вновь вспоминает о том, как реален он и материален. А стоит Полому попытаться шевельнуть ногой – и он вновь вспоминает о том, что ноги-то у него не двигаются. Отказали. отказа-а-а-али… Почти смешно. Что ж, он пытался, но веселее ему от этого не стало, потому что ноги-то… отказа-а-а-али… … пытался… Вздох. А стоит Полому пошевелиться – и это гораздо больнее гниющего заживо тела. Это ведь не кончится. Никогда-а-а не кончится. Никто-о-о не придет. … но никто не пришел? Он не различает уж мыслей своих и чужих. А здесь… а здесь есть кто-то? а кто? И кто-то отвечает из темноты: (нарисуйте тут что-нибудь, что было б похоже на спираль или вязкий шум мрака, но только звуком). Полый не понимает ничего, но на всякий случай отвечает: а зачем? тут ты… зачем? А оно шелестит в голове болезненно, а оно смеется, отражается от стенок полой головы и щекочется, точно черт, под ребрами. А щекочется-то – как мерзко-то щекочется! Точно сороконожки бегают маленькими цепкими лапками в нутре… жутко и холодно. А что, если они… (оно-перебивает-его – голос чей-то, похожий на отцовский, стекает жгучим холодом в груди, внутрь на пару миллиметров – и голос этот… этот голос… кто смотрит? кто-то-смотрит?) … а что, если они прогрызут в теле новые трещины и будут вырываться из него, будут с гнойной кровью течь вниз, бежать, бежать, точно с тонущего корабля? А это не символ ли смерти? Но почему так мерзко? Полый так хочет зачесаться, потому что он, когда чешется, понимает, что все ложь, блажь и нереальное! не-ре-аль-но-е не-моя-ли-это-кровь… Звон цепи отражается в голове, смешивается со смеющимся, щекотным, жарко-холодным и с м о т р я щ и м и з н у т р и – звон и сам смеется. Над ним. А что смешного, скажи? Что, скажи, тебе смешного? я-не-смешной я… не-моя-ли-это-кровь? не-смешной… отказали… отказали же… Звенья падают – падают в рыжий живой шмат, распластавшийся по камням внизу. Он кру-у-у-тится в спираль, как само слово это, он переливается ярко-ярко – рыжим. Рыжий – самый яркий цвет на свете, а еще на рыжем звенья плавятся. Да? Бледнорудные плавятся? Взгляд-то единственной зрячей глазницы плавится. До боли. А бледнорудные? Звенья? да? блед-но-руд-ны-е? не-сердце-стучит? или-стучит-кровь? не-моя-ли-это-кровь? Об камни внизу. Шепчет. Шепчет что-то похожее на голос сквозь треск – треск хитина на груди Полого: «выр-р-рвись». Эхо. а кто… кто ты? кто? кто-кто? Вязкое. Смешанное – точно слился чуждый гул в его голове с его собственным голосом. уйди. оста-а-авь… «выр-р-рвись». Оно говорит из его брюха. В опухоль влезло? Шмат гнилой крови внизу… Ему кажется, кажется просто! уйди. Кажется просто! Вот сейчас он… сейчас… сделает что-нибудь… и окажется, что нет ничего этого! Сейчас-сейчас! Будет сейчас! Ведь Полый издавна – присно, бесконечно и ныне – обречен на одиночество в страдании. Никого рядом с ним быть не может. Даже Сияние не говорит с ним, да? И сороконожек нет. И ком этот внизу… кажется ему, кажется! Ка-жет-ся! Полый трясет головой, кричит словно сам бы, а словно бы голосом чужим. Циркулярная пила давит на шею… Полый дергается, дергается-дергается – он вырывается, несмотря на то, что больно, что страшно, что тяжко. А еще он чешется. А стоит Полому… «вот т-т-так-к…», – хохочет оно истерично, сквозь слезы да заикаясь где-то в опухолях. … а стоит Полому на камне оказаться. А стоит Полому на камне оказаться – поднимается шмат гнилой, яркой, разноцветной почти крови – он поднимается медленно, перекатывается спокойными ядовитыми валиками прямо перед ним; точно убаюкивает, точно говорит, что все хорошо. Оно плескается, просится в лапки и шелестит, что все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Все хо-ро-шо. Но очень сильно хочется спать. Спать всегда хочется, когда лапы-то отказа-а-али… потому что боль пройдет. Эта долгая, тянущая, медленно и сжирающая тлеющей полосой боль – она пройдет, потому что появятся циркулярные пилы средь бледной лозы, шипы под рогами и копья острые меж ребер. И смерть наступит достаточно быстро. Все произойдет так быстро, что мысль Полого не поспеет за болью. Хорошо… так проще… Темно становится.

***

Полый гниет заживо. Он, пробудившись, первым делом пытается ухватиться за собственный обрубок плеча и чувствует на нем плотный инфекционный пузырь. Этого не было… это появилось недавно? Да? Он по-прежнему разлагается на собственных жидких черных костях, болезненно тает, пульсирует сладковатым склизким теплом. У него по-прежнему тело цепями окутано – он никуда не падал. Не вырывался… и лапки… А стоит попытаться задними лапками пошевелить – и он вспоминает, что те отказали. Давно уж, кажется. Из недавнего у него ничего нет, кроме новой опухоли. Тяжелой, переполненной жидкой заразой до бульканья. Она как те, что на брюхе и груди: тоже пульсирует в нем сердцем всех больных да мертвых, и из нее тоже продираются когти разъяренного, подобного озверевшей от голода птице божества… и… В любом случае, это – странное и жуткое – кончилось. Это всего лишь померещилось, верно? Не могло ничто подобное оказаться реальностью, потому что реальность не способна быть настолько страшна. К тому же, любой кошмар кончается, если вовремя начать шевелиться; Полый всегда так разделяет воображаемое от действительного и всегда у него это работает. ничего страшного. просто нехорошо стало, думаю, – успокаивает он себя своим же шепотом. Это – странное и жуткое – кончилось. Полый наконец-то имитирует выдох, наплевав на то, что от подобного опухоли обычно рвутся да роняют ядовитую гнилую кровь на гранитный пол. Он так давно ждал хоть какого-нибудь облегчения – ни одна боль не способна забрать у него ощущение этой одной-единственной, крошечной удачи, улыбнувшейся ему искоса и впервые за несколько столетий. Впервые за все это время значительная легкость… еще один, еще один выдох! выдох… Полый поднимает голову и глядит вперед – туда, где за печатями виднеется длинный темный коридор. Оттуда… оттуда что – смотрит кто-то? Оттуда. Изо тьмы. Полый цепенеет. Что-то сдавливает меж ребер. До холодка. … кто? Этот звук умеет смотреть. Этот звук… этот… (не-пошевелиться.) … этот звук умеет смотреть. А еще он умеет не дать шевелиться. Этот звук умеет смотреть. зачем ты тут? … и меньше всего Полый желает, чтобы ему ответили.