Сосуд

и воздаст нам Богиня за верность, ибо с нами она ныне, присно и во веки веков. Полый жмет к грудке, прикрытой лишь ветхой тканью накидки, перепачканный в спекшихся нитях и жирных кляксах гноя фолиант. В холодной просторной зале нет никого, помимо него самого, объекта его поклонения и прохладного пещерного ветра, пробивающегося сквозь трещины в каменных стенах, и он, если честно, оканчивает свою проповедь лишь для того, чтоб все, что было по распорядку да времени, таким оставалось. Ныне, присно и во веки веков. Ветхие страницы резко шуршат, мнутся и шелестящим вихрем вылетают из шитого переплета, когда Полый роняет написанную от руки книгу. Ее обложка давным-давно утратила свой яркий рыжий оттенок. Полый почувствовал бы вину за то, что не хранит, как должно и заветом дано, единственный и ценнейший экземпляр священного писания; только вот нет здесь никого, кто его осудил бы, чтобы это чувство посетило его. Его давно уже никаких чувств — кроме боли, преданности и п о н и м, а н и я, тупым ножом уродующего рассудок, — не посещает, и когда он видит на переплете отпечаток очередной опухоли, лопнувшей на его теле, он издает лишь тихий перебитый смешок. так есть ли смысл в верности нашей Тебе... Умирающая пушистая туша, отчего-то по сей день именующаяся Лучезарностью, хрипит и сипит, пряча сердцевидную форму не-морды за мягким пернатым крылом. Белые сферы ее глаз медленно фокусируются на дальнем углу, преисполненном тьмы — она не говорит и лишь так способна напомнить, что архидьякон должен зажечь для нее свечу снова. Потому что где темно — там и Бездна. Маразм слишком_древнего и медленно умирающего божества захлестнул ее разум, и она более не способна отличить полумрак от истинной Тьмы. Ее приспешники, служители церкви зараженных и сбитых с пути, зажигают для нее в зале свечи, а шумные прихожане, вторящие молитвам ее любимого дьячка, ставшего очень быстро архидьяконом, подпитывали остатки ее сил. Туша богини линяла, подгнивала и, скованная иссяканием сил, не выпускала из себя в Грезы душу. Все, чего хотела обезумевшая Лучезарность — это свет. я скоро зажгу. не бойся, Бездна не поглотит Тебя, яко я сам есть Бездна, принявшая Твою любовь к нам и Свету, и миру — яко меня слышит она и слушается. и пока я здесь, Бездна Тебя не коснется. Богине так_наплевать на уроненный фолиант и на его слова. Полый видит это, и, узрев, понимает — сейчас он желает лишь подойти ближе, к укрытому теплыми тканями возвышению, и встать пред ступенью на колени. Его тело опускается на холодный камень мягко и плавно, но отчего-то при том — обессиленно и грузно, и ладони он складывает в молитвенный жест с едва ли слышным глухим стуком. Пустота в его теле в этот момент неодобрительно шелестит в ответ на боль. Скоро у него не будет правой лапки — она заросла гроздями мелкой опухоли, покрылась зловеще-рыжей сетью трещин и вросших в хитин чумных лоз; высоким обручем гнойных пузырей сдавило предплечье. Полый знает, что член его тела отгниет в течение нескольких суток, но не противится этому, как не противится гнойно-кровавому кашлю, растрескавшейся маске и дрожи в ногах. Пока он еще способен жить — он будет здесь посланником божьим и захолустным проповедником истины, которая давным-давно им самим и утеряна. Полый говорит ей: я медленно умираю, но смерть, данная нам благословением Твоим, сулит нам счастье далеко… высоко?.. где-то там, где пока еще — нас нет. кто будет проповедником Твоим, когда меня не станет? Богиня тяжко дышит и не выдает ни слова. Полый опускает трясущиеся лапки и выдыхает — ответа ему, верно, и не следует знать. Когда он умрет, придут на собрание новые дьяконы: они встанут в строгий, но перекошенный от болезни ряд, и на кого взглянет гибнущий бог — тот станет следующим его наместником. Но покуда Полый еще жив, Полый по-прежнему, несмотря на стремительное приближение кончины, чувствует себя любимым и лучшим… чувствует себя Первым Архидьяконом Церкви Заражения — избранным из множества по неясной причине и неизвестной симпатии, единственный сосуд, отродье Пустоты, но — выбранный. Полый прикладывает растрескавшуюся ладонь к свалявшемуся пуху на грудке божества. многого мне не дано знать… Ты слишком слаба, чтобы изменить мир, но достаточно сильна, чтобы изломать и скосить наши смерти. Он выдыхает, склоняя голову ближе к сияющим сферам глаз Лучезарности. Ты не спасла тех жучат, что были заживо сварены в кипящем масле блюстителями веры Пожирания. Ты не наказала их… Его смешок вновь изломан и звонок — ржавая песнь, в горле застрявшая цепным звеном. Он вдруг отстраняется немного, чувствуя, как богиня медленно отрывает кончик крыла от почти-морды. охотничий уезд, несмотря на Твое неоспоримое покровительство миру, по-прежнему пускает хитин и головы редких созданий на чучела́, и им не воздано за то. верно, не грех это для Тебя. Что-то под остроносой маской Полого улыбается в этот момент — но он более не отстраняется от Лучезарности в этой улыбке его, едва ли читаемой сквозь пустой прозрачный взгляд, лишь печаль, любовь и смирение. Его спина ссутулена расслабленно, а в единственную зрячую глазницу устремлен свет божьих очей. и то, чем стал колизей. гибнут в неравных схватках публике на потеху, и бились бы со зверьми… и то жестоко, госпожа!.. известно Тебе, сколь жестокость поглощает иных, как жестокость смешивается с весельем, но и тем Ты не способна воздать кару. Из крыла Лучезарности летят ослабшие, увядшие перья, когда крыло это, гибкое, но похрустывающее болезненно, окутывает плечи Полого жгучим ядовитым жаром. Пахнет гнилой сладостью, кровью и сыростью. и мы — слуги Твои, что ведут прихожан к заражению и мучительной гибели в страданиях и лихорадке. я слишком долго не спал, а дьяк-я-имя-его-забыл умер вчера, и мы еще его не уносили на свалку, как завещали нам догмы. Ты и нам… облегчить уход не можешь. ибо лишь чрез страдания мы постигаем Твою и нашу правду?.. Мягкое крыло ослабшей богини бессильно тянет его — подталкивает ближе к ветхому ложу. Полый не противится, и этот легкий толчок заставляет его, хрустнув новой трещиной тела, упасть грудкой на крошащийся каменный пол. Его маска тоже крошится. Больно, но боль — лишь часть естества. Умирающий бог говорит тихо-тихо, шершаво и немощно. Лучезарность сковывает любимого_архидьякона пристальным тяжелым взглядом и хрипит: «Зажги-и-и с-ве-е-е-ет». Когда сырой ветер, пробившийся в залу, беззвучно душит свечи в еще одном углу, она отдергивает крыло и вновь закрывается им, точно прячась. Она, кажется, совсем-совсем не услышала Полого. Но ему этого… ему и не надо? Ветер удушает С в е т, а Полый удушает в себе очередной приступ боли, вызванный новой трещиной тела. Свежая гнойная опухоль на спине гадко, болезненно зудит, однако у него совсем нет времени на то, чтобы почесаться. У него мало времени даже на то, чтобы встать, потому что Полый должен хранить Свет. И идет архидьякон по изорванным, измятым страницам священного писания, ища в кармане накидки хоть что-то, из чего можно было бы выбить огонь. Он идет зажигать свечи.