Сосуд

Она говорит с ним. Полый понятия о ней не имеет, но она сейчас разговаривает с ним так, будто она знает его лучше, чем кто-либо другой в этом мире — в мире, где никто никому не может более верить. В мире вывесок, сверкающих цветом бесконечно_бледным ближе к небу — и мире иссера-зеленоватой ржавчины ближе к серым корням города. Корни иссыхают, мокнут в маслянистых водах дождя и медленно гниют. А она говорит с ним… … она говорит с ним. Говорит, когда он, рассекая изломанные трухлявые трубы по-позорному старым (не модно — даже рекламы нет) оружием, пробирается на зов собственной интуиции. Он держит гвоздь (настоящий г в о з д ь без светодиодов, подогрева ручки и лазерной белеберды) в одной лапке, а во второй — сигарету, которую не знает, как правильно курить. У него никогда не было рта, и поэтому он затягивается через глазницу и чертовски сильно поражается тому, что совсем-совсем не кашляет синим дымом сушеной живокрови: мерцающий эфир поднимается в воздух непринужденно и легко… Полый курит и не давится, а она все еще говорит с ним. Она говорит так громко, что сквозь грохот трухлявого металла он все равно разбирает ее слова… она говорит с ним. И если бы он только мог проигнорировать ее. «Как ты думаешь, тебя уже начали искать?» — шепчет каждый изгиб и угол маленького рушащегося мироздания, с каждым мигом все крепче обволакивающего его плечи. Вокруг грязь, заросли трав — колючих и ядовитых, но поразительно живых, — обшарпанные хлипкие стены и эти омерзительные обваливающие трубы. Позади — множество троп, переулков и лестничных клеток, ведущих к городу, а впереди… впереди холодная вязкая тьма, синий сигаретный дым и голос, говорящий с ним. Она говорит с ним, а Полый отвечает. меня ищут… «Но здесь тебя не найдут. Никто сюда не придет… никто не вспомнит». Полый отвечает ей, потому что впервые за долгое время он не чувствует опасности со стороны незнакомого существа. Обычно он, верно, даже собственному отцу — монарху мира, гниющего от корней до небоскребов — не верит, а сейчас что-то заставляет его отвечать неясному зову и следовать сквозь туман его все ниже и ниже. Отец, верно, будет очень недоволен, что его отпрыск бежит по дегтю и грязи в заброшенные места, курит дешевую дурную живокровь и раскалывает в клочья, как дикарь, все, что преграждает его путь. «И ты все еще идешь». И он все еще идет. Все еще спускается ниже, ниже и ниже… голубоватый окурок с шипением гаснет в луже воды и (откуда-она?) слизи, когда он роняет его из коготков и хватается за холодную железную рукоять уже обеими лапками. … и я даже не уверен, что вернусь, — дополняет он чужую фразу на невольном выдохе, прежде чем затормозить — резко и почти что испуганно — перед первым попавшимся на его пути обрывом. Он останавливается. Она еще говорит с ним. «Ты совсем не похож на принца», — шелестит ее голос. Полый хочет ответить, что никогда принцем быть и не стремился, но «Прыгай». она перебивает его раньше. И говорить — отвечать — ему приходится уже нечто совершенно другое. прыгну, — кивает он, выпрямляясь постепенно — точно одергивая себя от своей вечной излишней сутулости. — если ты пообещаешь мне, что я смогу вернуться. «Если захочешь», — мягко-мягко… точно убеждает его в словах, в верности которых он и без того не посмел бы усомниться. если захочу. Полый никогда не любил двух вещей: темноты и высоты; сейчас все это сочетается, сливаясь в единое целое, но он почему-то впервые в жизни не чувствует и толики страха перед вещами, обычно приводящими его в ступор. У него даже не возникает и мысли попросить пять минут на то, чтобы еще разочек покурить свою дешевую парашу перед таким погружением! Ему просто не страшно. И не волнительно даже отчего-то, пусть он даже предположить не в силах, что может ждать его там — внизу и впереди. Там, где отчего-то намного-намного холоднее… и воздух плотней и удушливей в десятки раз. Полый без лишних слов срывается вниз — шагает, лишь крепче ухватившись за гвоздь. «Не бойся», — точно обволакивает его мягкий шелковистый голос. (Она говорит с ним. И он не боится.) Ему просто-напросто нечего бояться — ему достаточно доли секунды, чтобы понять, что он точно в воздухе замер — что незаметная сила, невидимые нити ухватывают его за плечи и удерживают… так вода держит — пересоленная, холодная, вязкая, плотная вода. Он даже вдыхает на проверку — не тонет ли?.. Не тонет. Это же воздух. Просто до невообразимого плотный воздух. «Ниже. Еще ниже… сейчас будет не так холодно, мой принц». … и когда это только к нему кто-то так обращаться начал? Он бы даже посмеялся с того, насколько по-древнему и по-старому такое обращение звучит, если бы оно не нравилось ему настолько сильно — если бы искусственная кожа и случайный металлический сплав не казались бы ему сейчас шелковым плащом и тонкими — резными — наплечниками из настоящей стали. «Мой принц». Когда это было? Он сам-то тогда… был? я… я тогда был? — зачем-то спрашивает он в тот же самый момент, в который тело касается холодного каменного пола. «Был. Но ты просто этого не помнишь», — словно (или в самом деле?) читая его мысли, отвечает голос, резко получивший направление и источник… словно вдруг потерявший прежние объем и силу. У голоса теперь определенно есть локализация. И Полый воспринимает это как символ того, что он наконец-то пришел — пришел туда, куда его столь долго, мелодично и отчаянно звали. В Яму. Он понимает, что это Яма, в тот самый момент, когда чуть приподнимается и ищет взглядом, привыкшим к металлическому блеску и кислотному неону, хоть какой-то признак жизни во мраке, но кроме этого мрака и грузных пятен, парящих в густом воздухе, не видит ничего… когда-то — очень давно — отец рассказывал ему коротко про Яму: говорил никогда не спускаться ниже наземного яруса города и сразу же выбираться из мрачных мест, в особенности, если в этих местах холодно, пахнет ржавым металлом и парит в воздухе нечто странное. «Да, ты прав, принц. Это Яма… место твоего рождения». Здесь чертовски трудно нащупать собственный гвоздь и подняться так, чтобы не потерять его вновь. И не зацепиться лапкой за одну из множества глубоких трещин в каменистой земле, не свалиться. «Здесь рождены и твои собратья». Но он, когда встает, непременно оглядывается — вертит тяжелой головой по сторонам, цепляется напряженным взглядом за темные контуры и продолжает искать чего-то в… в самОй бесконечности? Если свалку, в которую сгребли кучу недоделанных андроидов и какую-то неясную сущность, можно считать бесконечностью. Папа ведь всегда говорил, что Полый — это дар самой бесконечности. И ему самому, и жене своей, и прислуге, и всем-всем, кому желал… Полый замирает посереди Ямы, имя второе которой — механическое кладбище, не зная, что бы он мог сейчас сделать. И, конечно же, не до конца понимая (осознавая и чувствуя), что и м е н н о он видит сейчас собственными не-глазами. «Желаешь ли ты остаться здесь еще ненадолго?» — напрямую спрашивает его она. Та, что все еще говорит с ним. А он отвечает ей совершенно невпопад. … собратья? ты хочешь сказать мне, что они — как я? такие же? Нечто шелестит в глубине так, будто шелест способен быть полноценным ответом. Значит, он угадал? Полый прихватывает рукоять клинка поудобнее и вонзает острие в одну из многочисленных трещин. Сухая-сухая здесь земля. желаю, — он шепчет почти, однако шепчет достаточно внятно, чтобы его точно расслышали. Правда, созданию-голосу даже не обязательно его слышать — она, кажется, уже успела немного поковыряться в его мыслях, чувствах и воспоминаниях, причем сделать это как-то так, чтобы он даже не заметил этого… «Помоги мне. Разруби хоть часть этого провода, оплетающего мое древнее тело… если хочешь. Если можешь. Если ты когда-нибудь желал помочь миру, в котором живешь». Он даже пугается, когда во мраке, точно фонарики или фары, загорается белая-белая яркая пара глаз. Ее света мало… очень мало, но все равно достаточно, чтобы ему, едва ли привыкшему к темноте, стало видно, как жирно-жирно, точно перемазанный маслом, поблескивает на чем-то светлом и едва подвижном черный провод. Этот провод, верно, даже не работает уже… но выглядит крепко. Чертовски крепко, но разве Полого способен остановить твердый вид преграды? Если он моментально успел перенять чужие слова и решить для себя, что он просто обязан помочь кому-то, кто столь долго пытался его дозваться. Кому-то, кто знает о нем куда больше, чем изначально ему казалось. Кому-то, кто говорит с ним. И он ведь слушается — бредет сквозь вязкую тьму, обступая скользящие мимо детали старых машин и парящих во мгле осколки масок, телец, плащей и лапок. Он и сам в эти моменты скользит словно или плывет, а не идет привычно… и вздрагивает нервно, когда ему вдруг кажется, что кусочек чьей-то маски глядит на него пристально единственной глазницей. Вздрагивает, но не останавливается: перехватывает гвоздь из правой лапки в левую, выпрыгивает вперед и, поймав взглядом тот-самый-провод… «… давай». (Она говорит с ним. Он прислушивается. Повинуется.) … разрубает его легким, бездумным движением лапки. «Что ж… узри то, ради чего я звала тебя, мой принц», — шепчет она таким голосом, будто это — последнее, что он услышит в своей жизни. Он вдыхает, чтобы ответить ей в очередной раз. Тогда Яма вспыхивает рыжим.