ты для меня ценнее жизни (и с каждым днём я влюбляюсь всё сильнее)

♡☀️☀️☀️♡

По правде говоря, он не видел неба уже около десяти лет. Не видел лазурно-чистого, облачного, грозового, покрытого снежными тучами или безмолвно-спокойного, обещающего скорые дожди, но не всегда их дающего. Небо покрылось серым, мерзким, удушающим дымом, заменяющим, казалось, всё на свете: и светлое небо, и блестящее солнце, и освежающий дождь, и пушистый снег, и белоснежные облака. Дым от постоянно взрывающихся снарядов, пыль из-под колёс бронированной техники, брызги крови и летящие в разные стороны куски человеческих тел стали его вечными спутниками, куда бы его ни направили. Сначала Тэхён служил на севере — военная база располагалась всего в паре десятков миль от их приюта, потому тогда в груди ещё теплилась совсем небольшая, но крепкая надежда однажды взять заслуженный отпуск на три-четыре дня и навестить скрытое в лесу здание приюта. Он бы многое успел сделать за эти несколько дней: рассказать ещё совсем несмышлёным малышам о службе в армии, поведать им об огромных механических птицах и крупных железных машинах, чьи средства передвижения так забавно зовутся гусеницами; прогуляться по лесу, вдыхая в лёгкие свежий воздух вместо отравленного дымом выхлопных труб, и вдоволь нацеловаться с Чонгуком. Хотя вдоволь, конечно, этого не получилось бы сделать — младшего Тэхёну всегда будет не хватать, даже будь он ежедневно рядом с ним, этого всегда было бы мало, ничтожно мало. Пару лет спустя его перевели в часть, что находилась практически на фронте, и тогда ни разу не участвовавший в сражениях новоиспечённый боец увидел весь ад, что был скрыт за стенами приюта и отдалённой военной части все двадцать лет его жизни. Люди гибли десятками — словно жалкие насекомые, которых прихлопнули крепкой рукой или свёртком из старой газеты. Бомбы сыпались подобно граду, задевая и солдат, и мирное население из всё ещё жилого городка неподалёку. Пули хладнокровно отбирали жизни всех на своём пути, не оглядываясь на семейное положение, материальное состояние, возраст или национальность — вражеские стрелки стреляли чётко на поражение. Ещё через несколько лет — возможно, ближе к кимовым двадцати пяти — мужчина получил ранение в руку: в кожу глубоко вошёл осколок разорвавшегося снаряда, практически раздробив кость. Начальство, пока Тэхён валялся в отключке в одном из местных госпиталей, решило временно отослать раненого в менее горячую точку на юге. Солдата, прошедшего «боевое крещение», как любил подшучивать над его травмой их командир, чуть ли не со слезами на глазах провожал весь взвод, состоящий из тридцати с небольшим человек — более зрелые бойцы плакались о нём как о сыне, навсегда покидающем отцовский дом, а совсем юные — «зелёные», как говорили все, кому было чуть за тридцать — прощались так, как прощаются с единственным близким другом и товарищем, куда-то на длительный период отъезжающим и не имеющим возможности за всё это время прислать хотя бы весточку о своём самочувствии. Тэхён весело улыбался обнимая всех своих товарищей по оружию и даже пустил скупую слезу, когда один из них — мужчина в солидном возрасте, с тонкими усами и наполовину облысевшей головой — даже спел ему что-то на прощание. Рана быстро затянулась, оставив напоминанием о себе лишь небольшой продолговатый шрам на плече, сборы в более спокойную часть были успешно завершены, а в планах у Тэхёна было заехать в приют старушки Чхве, ставший ему родным домом. Чонгука там встретить он уже не надеялся — по нехитрым расчётам можно было вычислить, что тому уже минуло восемнадцать, и он наверняка уже служит где-то — а где именно находится это «где-то» Тэхён намеревался выяснить у самой Чхве. Как управляющая приютом, она владела информацией о том, куда направлялись её воспитанники по достижении совершеннолетия, хотя бы первоначальной — и этого мужчине было бы достаточно, чтобы найти хоть какие-то зацепки о том, где он сможет найти Чона. Всё сложилось донельзя удачно: Киму дали небольшой отпуск по причине недавнего ранения, и этих двух недель — как было прописано в документе, подписанном командиром, — мужчине было достаточно. Он отправился в путь совершенно один — пешком, на попутных автомобилях и на повозках сельских рабочих, добродушно провозивших «лягушку-путешественницу» (как назвал Тэхёна один из извозчиков, увидев того в тускло-зелёной рубашке мокрым после недавнего дождя и ) из одного конца поселения в другой, Тэ добрался до знакомой деревушки дня за четыре. Теперь ему оставалось совсем немного — преодолеть поле, где они с Чонгуком любили вдоволь набегаться, вдыхая тёплый аромат подсолнухов, а потом долго-долго целоваться под звёздным или рассветающим небом, и небольшую часть леса, где и был скрыт приют. Было совсем раннее утро, — возможно, около пяти, но Тэхён как-то не додумался взять с собой часы — когда нежные облака были объяты тонкой дымкой тумана, роса на высокой траве чуть холодила кожу, и дышалось настолько легко, что Тэ даже невольно заулыбался, пробираясь по полю. Когда ему было десять, эти подсолнухи казались огромной стеной раза в два его больше, однако сейчас он легко пробирается сквозь колышащиеся на ветру цветы, как и в уже далёкие восемнадцать. Стебли растений в некоторых местах чуть помятые — и Тэхён снова счастливо улыбался из-за нахлынувших воспоминаний. Чонгук вечно бормотал что-то о том, что они портят ни в чём не повинные растения, а сам Тэ очень даже любил поваляться среди подсолнухов, приминая редкую мелкую траву между исполинскими цветами, а затем утягивая туда и мило хмурившегося младшего. Эта земля, эти облака и даже это солнце, еле показашееся на горизонте, помнят их нежные объятия и неловкие, юные поцелуи. Однако на месте приюта — достаточно большого здания в два этажа, вечно оживлённого и шумного из-за бегающих повсюду детей самых разных возрастов, — он видит лишь огромное пепелище. Балки нижнего этажа — чёрные, в копоти и пепле — частично уцелели, чего нельзя было сказать об остальной части здания. Множество обуглившихся досок, немногочисленные разбросанные игрушки с осевшей на них грязью, чудом сохранившиеся куски каких-то тканей — одежды или занавесок — и воспоминания о беззаботной жизни в стенах приюта — всё, что осталось от некогда пышащего жизнью места. В ушах не звенел детский крик, не были слышны причитания старушки Чхве и воркования воспитательниц — лишь могильная тишина и крик старого ворона царили в этом месте. Тэхён стоял, словно вкопанный, нечитаемым взглядом разглядывая столь неприятное зрелище. Здесь явно был пожар, безумно сильный и смертоносный, и теперь оставалось лишь два вопроса — как давно это произошло и выжил ли Чонгук кто-нибудь. Расспросить о случившемся удалось у местного рыбака — тот возвращался с озера (того, где когда-то Тэ учил Чонгука кататься на коньках), когда Тэхён, чуть отойдя от собственного ступора, чуть задержал его парой вопросов. Мужчина — уже в преклонном возрасте, в холщовой рубашке и высоких сапогах, предназначенных именно для рыбалки — угрюмо почесал седую бороду грязной рукой и выдал: — Лет пять назад это было. То ли дети со спичками игрались, то ли кухарка за печью не усмотрела — никто так и не узнал. Ночью это случилось. Все деревенские с полей пришли и заснули мёртвым сном, а наутро мальчишка наш местный прибегает и кричит — приют горит! Все тогда бросились помогать либо тушить, либо раненых вытаскивать. Прибежали — а там уж один пепел, да обуглившиеся кости. Все погибли. И детишки все, и няньки, и старуха, что этим приютом заправляла. Тела мы вынесли, да захоронили тут неподалёку, а пепелище, — старик кивнул на остатки деревянного здания, — так и не стали разгребать. Рук в хозяйстве и так не хватает, а дополнительная работа нам ни к чему. Тэхён тогда лишь тихо поблагодарил рыбака, что тут же продолжил свой путь, и вновь устремил свой взор на груду сожжённых досок. Пять лет назад — Чонгуку тогда было шестнадцать, и он никак не мог оказаться где-то за пределами приюта, тем более глубокой ночью. В душу липкими ручьями просачивается страх того, что Тэхён так и не успел повидаться с Чоном. Безумно отвратительные мысли о том, как мальчишка наверняка спокойно спал, пока приближалась его смерть, наполняют голову; картина того, как сгорает тело возлюбленного, чётко предстаёт перед глазами. Вмиг ослабевшие руки прячут глаза, залитые слезами, от вековых сосен и елей. Тэхён обессиленно падает на колени перед пепелищем, что некогда было его домом. Трясущиеся плечи не унимаются, сопровождая горькие капли слёз из его глаз, сгорбленные пальцы зарываются в волосы. Дыхание нещадно сбивается, а слёзы плотным потоком льются из покрасневших глаз. — П-почему же ты не сдержал обещание, Чон-и? — сквозь сжатые в плаче зубы цедит Тэхён. Тот мальчик, что так долго прощался с ним в их последнюю встречу и так упорно не желал его отпускать, теперь лишь ускольнувшее из рук Тэхёна воспоминание, невидимый образ, безликое привидение. Кажется, Тэхён просидел там пару часов, беспрерывно рыдая по утраченному смыслу жизни и умершему возлюбленному, прежде чем его взгляд зацепился за небольшие могилки неподалёку, сколоченные явно наспех деревянные надгробия над ними и деревянная табличка, где были записаны имена тех, чьи тела не удалось опознать в меру их обугленности. Сердце пропустило удар, когда Тэхён прочёл явное «Чон Чонгук» в самом конце ужасающего своим смыслом списка, а душа, будто сумасшедшая, не переставала вопить о том, что то может быть ошибкой — возможно, Чонгуку удалось выжить, раз явно его тела так и не нашли. Здравый разум опроверг все дающие надежду предположения — в одиночку Чонгук вряд ли покидал приют, а по рассказам рыбака, никого из пожара не удалось вынести живым. Раз огонь шёл с верхнего этажа, — что было понятно по сохранившимся конструкциям первого этажа и абсолютной разрухе на втором — где располагались комнаты воспитанников, то маловероятно, что кто-то из детей выжил — наверное, те, кто мог бы спастись, спрыгнув из окна, сразу же побежали бы в деревню просить о помощи или хотя бы разбудили бы своих товарищей и воспитательниц, сообщив о бедствии. Покинул то место Тэхён с огромным грузом на сердце, больше не наслаждаясь тёплыми лучами утреннего солнца и обходя стороной подсолнуховое поле.

♡☀️☀️☀️♡

— Только посмотри, Тэ! — Саныль радостно машет прямо перед лицом сослуживца жёлтую бумагу с подписью командующего на ней. — Мне одобрили несколько дней отдыха! Тэхён лишь коротко улыбается, следя за счастливым другом, что уже в десятый раз перечитывает данный ему документ и не может нарадоваться этому чуду. С Санылем — высоким шатеном с глубоким взглядом голубых глаз и вечно полуприкрытым правым глазом (вероятно, из-за давнего ранения века), на пару лет старше самого Тэ — он познакомился в первый же день своего пребывания в военной части на юге. Отравленный безмерным горем, Тэхён не хотел ни слышать, ни видеть никого в оставшиеся несколько дней отпускных, и, прибыв в часть, был немного оглушён количеством людей, тут же проявивших к нему интерес. Одним из них и был Саныль — он подошёл к Тэхёну уже вечером, когда все остальные солдаты либо отправлялись на покой, либо занимали сторожевые позиции. Заметив подавленное состояние новоявленного товарища, Саныль приветственно ему улыбнулся, представившись, и изрёк мысль, благодаря которой Тэхён не наложил на себя руки до сих пор: — Смерть, конечно, смертью, — вещал шатен, поглядывая на сумрачное небо, — но жизнь всё равно важнее. С тех пор Саныль практически не отходил от младшего ни на шаг, словно чувствуя, что оставь он Тэхёна на полчаса одного, тот непременно прыгнет в протекающую неподалёку реку, использует данное ему оружие не по назначению, а на себе, или свяжет из собственной формы крепкую верёвку, а уже ту — в смертоносную петлю. Наверное, за это Тэхён ему безмерно благодарен — так же, как и за то, что позволил вновь познать все прелести настоящей дружбы. — Поедешь домой, к матери? — скорее, для проформы интересуется Тэхён. Он знает Саныля практически как облупленного — знает, что у него из семьи осталась только пожилая мать, живущая в бедной деревушке, и что при первой же возможности Саныль отправится именно туда — проведать старую женщину и утешить её, показывая, что жив и практически не ранен. — Да, думаю, что съезжу, — всё ещё поглядывая на драгоценную бумагу, согласно кивает Саныль. Тэ, смотря на его счастливую улыбку, даже немного завидует. После того, как семь лет назад он раз и навсегда простился с пепелищем на месте приюта, он даже и не думал, что будет, когда война закончится — или хотя бы тогда, когда он уже не будет служить в виду каких-либо обстоятельств. Возвращаться в любом случае ему уже некуда и, что самое главное, не к кому. Никаких отпусков он у командующего не просил, а если и предлагали — учтиво отказывался. Никто его за это не порицал — некоторым тоже было некуда идти по возвращении. — А вообще… — загадочно улыбаясь, тянет Саныль, на что Тэхён обращает взор своих внимательных глаз на него, — я подумывал за этот период ещё и жениться. И к матери приехать уже не в одиночку. Полученная новость Тэхёна не шокирует, но приятно удивляет. Как близкий друг Саныля, он был немного посвящён в его дела любовные, хотя о них знал весь их отряд, если не больше. Слухи о том, что неумолимый весельчак с подбитым глазом и ангел во плоти — местная медсестра Наён — встречаются, довольно быстро подтвердились. Девушка была ненамного младше Саныля, — возможно, ровесницей Тэхёна или чуть его старше — умна и отзывчива, настолько добра и нежна ко всем своим пациентам, что многие солдаты, получившие от неё медицинскую помощь, звали её на свидания и даже предлагали руку и сердце, а те, что постарше, ласково звали её «любимой дочерью» и слёзно благодарили за любую помощь. Однако из всех статных молодых воинов её выбор пал на подбитого жизнью Саныля, вечно таскающего ей полевые цветы и каждое утро приходящего к ней в медпункт с одной-единственной просьбой «Излечи моё сердце своей нежной любовью, мой ангел». Тэхёну за их неловкими свиданиями было довольно весело наблюдать со стороны. Саныль постоянно заикался, теряя всю свою былую уверенность рядом с дамой своего сердца, а Наён весело хихикала и терпеливо ждала, пока её возлюбленный сможет сказать что-то более связанное. Решение жениться на светящейся любовью ко всему живому изнутри Наён, похоже, было принято спонтанно и очень стремительно, однако далеко не необдуманно. Хоть военная база и была расположена вдали от фронта, здесь случались нападения небольших вражеских групп, которые до сих пор удавалось отбивать. Сегодня-завтра могло произойти то же самое, и никто не мог сказать, кто именно выживет, а кто отправится под землю на съедение червям. Если любишь, нужно действовать безотлагательно — простая истина, которую Тэхён для себя открыл, к сожалению, слишком поздно. — Наён уже знает? — подпирая подбородок одной ладонью, с лёгкой улыбкой спрашивает Тэхён. Видеть единственного близкого человека таким счастливым — настоящее блаженство. Саныль, смущённо улыбаясь, отрицательно качает головой, закусывая губу. Они сидят на окраине лагеря, разбитого их отрядом — кругом редкий лес, смутными тенями высящийся в ночи, звёздное небо, покрытое лёгкой дымкой, а за спиной, в центре лагеря, горит, потрескивая, костёр. Каждая деталь здесь безжалостно напоминает Тэхёну о жизни в приюте и её главной составляющей — приют тоже был скрыт в лесу, откуда из-за сосен и елей почти всегда было видно звёзды на тёмном небе, а в небольшой гостиной по вечерам зажигался камин, где огонь так ласково потрескивал, убаюкивая детей. Сегодня на пост охранников лагеря поставлены они с Санылем и ещё двое солдат, располагающихся с другого конца лагеря. До него примерно двадцать-тридцать метров, но если противник нагрянет с того конца, где не будет охраны, расстояние уже не будет иметь значения. — Собирался сделать ей предложение завтрашним утром, — потирая пальцами зажатый в них автомат, рассказывает Саныль. — В десять утра у неё заканчивается перевязка раненых, а я приду, встану на одно колено и предложу весь остаток нашей жизни провести в безмерной любви друг к другу. С командиром я уже на всякий случай договорился — он согласился стать бракосочетающим. Тэхён приглушённо смеётся над предусмотрительностью друга. — Ты такой романтик, — усмехается Тэ. — Даже прознал, когда она заканчивает перевязки. — Ради любви и не на такое пойдёшь, — в ответ смеётся Саныль, а Тэхён про себя с болью соглашается — он и, сам пошёл бы на что угодно ради своего возлюбленного, если бы тот был жив. Они сидят довольно долго, тихо переговариваясь и даже смеясь, — Саныль действительно был неумолимым весельчаком — прежде чем слышат некое копошение в кустах неподалёку. Зверей в этом лесу почти не было, поэтому оба, не сговариваясь, замолкают и тщательно прислушиваются к царящей вокруг тишине. Вдалеке кричит какая-то неведомая Тэхёну птица, за его спиной потрескивают поленья в затухающем огне, по лесу гуляет прохладный ветерок, теребящий волосы, не скрытые каской или фуражкой. — Я проверю, — еле слышно заявляет Саныль, покрепче перехватывая автомат и поднимаясь с насиженного места. Тэхён, внутренности которого гложет плохое предчувствие, хочет его остановить, но, решая не издавать лишних звуков, лишь кивает, глазами провожая товарища. Тот отходит сравнительно недалеко, — до ближайшего куста отсюда максимум три метра — осторожно осматривая сам куст, несколько деревьев за ним и скрытую травой землю. — Ничего нет, — облегчённо выдыхает он, говоря уже громче, чем пару секунд назад. Всё ещё вглядываясь в непроглядную глубь леса, Саныль усмехается пугливости своей и своего напарника: — Видишь, а мы боялись… Однако, развернувшись лицом к успокоившемуся Тэхёну, Саныль искажается в ужасающей гримасе, делая несколько быстрых шагов в его сторону: — Тэ, обернись!.. Тэхён не успевает выполнить то, о чём ему так настойчиво кричит напарник — в затылок он получает прикладом винтовки, почти бессознательно падая. Где-то в центре лагеря слышится взрыв гранаты, а Тэхёну, болезненно смыкающему глаза, в бредовом состоянии думается о том, что, похоже, Саныль уже не женится, а сам он наконец-таки встретится с Чонгуком.

♡☀️☀️☀️♡

Белые круги медленно расползаются на фоне чернеющей бездны, что поглощает всё остальное пространство. Бесформенные фигуры сливаются в одну, образуя до боли знакомый силуэт, не забытый даже после десятка с лишним лет разлуки, и вновь распадаются на белёсые кляксы, противными лужами падающими под ноги. Холодные руки онемели, голова не поворачивается ни в одну сторону, а торс словно сковали невидимые цепи, препятствующие свободному дыханию. Ноги будто вросли в землю, не смея двинуться, а по щекам бегут кислотные слёзы, оставляя сильные ожоги на израненной коже. Он не видит, но чувствует, что слёзы обязательно удушающе-зелёного цвета, точно ядовитый газ. Тэхён никогда в жизни не умирал, но ему кажется, что то, что он сейчас ощущает, — неизбежная смерть. Похоже, кто-то из мира живых так не думает. По щекам, буквально горящим из-за оставленных на них химических ожогов, безжалостно бьют прохладными ладонями. Лицо ужасно саднит, словно само оно представляет из себя один огромный оголённый комок нервных окончаний, беспрестанно посылающих в мозг болевые импульсы. — Проснись и пой, мертвец недоделанный, — слышится извне, и Тэхён, подгоняемый любопытством, с трудом открывает глаза, рассматривая наглеца, что не дал ему спокойно завершить путь земной. Этот самый наглец, весь такой в белом халате, расторопно застёгнутой рубашке под ним, и безбожно пропахший нашатырным спиртом и хлоркой, сидит на стуле около кровати, где, как ни странно, располагается сам Ким. Мужчине на вид не меньше тридцати, однако зная, какая у врачей в военное время напряжённая работа, Тэхён не может сказать, насколько точна эта цифра — может, это совсем ещё юный стажёр медицинского, посланный на подмогу медицинским работникам в горячих точках. Под глазами мужчины залегли тёмные озёра усталости, подол халата запачкан в чьей-то уже засохшей крови, волосы цвета выцветшей соломы выглядят так, словно человек не покидал своего поста неделю и совершенно не имел возможности принять хотя бы быстрый душ — зная сложившуюся обстановку, Ким предположил, что всё именно так и есть, — костлявые пальцы окутаны в полупрозрачные перчатки, а на подбородке красуется нескольки дневная щетина. Незнакомец выглядит настолько устало и измученно, что Тэхён с трудом перебарывает желание подскочить с больничной койки и предложить врачу вздремнуть хотя бы пару часов. — Раз проснулся, значит живой, — удовлетворённо кивает самому себе доктор, записывая положительный ответ в какие-то бумаги. Ким не в силах и головы приподнять, чтобы рассмотреть бумаги в руках наглеца, своё местонахождение и своих вероятных соседей по палате. А они есть, точно есть — помимо на удивление бодрого голоса сидящего у его койки врача, он слышал совсем ещё звонкий, юношеский голосок, дряхлый голос либо служивого, либо доживающего последние часы жизни старика и задыхающийся, прерывистый голос зрелой женщины, явно бредившей во сне. — Кто-нибудь… — говорить ужасно больно и трудно — голосовые связки ощущаются словно ржавые шестерёнки, мешающие работе механизма. В ротовой полости чувствовался песок, язык стал деревянным, а челюсти — неподъёмными глыбами, — из… моего отряда, — Ким переводит дух, пока доктор терпеливо ждёт завершения речи пациента, — ещё… выжил? — С тобой привезли ещё одного товарища, — мужчина кивает на соседнюю койку, — все остальные погибли прямо на месте. Забирать трупы нам не было смысла, сам понимаешь. Тэхён медленно и осторожно поворачивает голову, лежащую на жёсткой подушке тяжёлым валуном, в сторону, куда кивнул врач, и приковывает взор к сослуживцу, покоящемуся на соседней кровати. — Саныль… — выдыхает Ким с облегчением, видя умиротворённое выражение лица друга. Он уже и не смел надеяться, что хоть кто-то из их небольшого отряда выживет. Себя и Саныля, мирно спящего на соседней койке, он тоже успел записать в ряды мертвецов, павших на поле боя, а тут… Смерть смертью, а жизнь важнее, как любил приговаривать Саныль. — К сожалению, твой товарищ тоже скончался, — понуро качая головой, повествует доктор. — Его раны были намного тяжелее твоих, и шансы выжить даже после проведённой ему операции были ничтожно малы. Я послал медсестру за санитарами за пару минут до твоего пробуждения, а эта дурная девчонка всё ещё шатается невесть где. У нас в палатах мест нет, чтобы разместить живых, а мы тут мёртвых держим… Ни одно последующее слово из продолжающейся гневной тирады о нерадивой помощнице и лентяев-санитаров Тэхён не слышит, ледяным взглядом уставившись на соседнюю кровать. Умиротворение на лице товарища не было спокойным сном — то было результатом мучительной смерти от тяжёлой раны, наверняка разрывающей тело того изнутри. Тэхёну страшно, Тэхёну больно, что в последние минуты жизни своего преданного друга, ставшего за последние семь лет надёжной опорой для него, он провёл в горячке, готовясь к тихой смерти, пока Саныль наверняка страдал от болезненной агонии, изматывающей его. Крупная слеза срывается с дрожащих ресниц, размеренно падая на застиранную простынь. Кажется, из близких у Тэхёна совсем никого не осталось — ни улыбчивого отца, ни заботливой матери, ни маленького Чонгука, ни даже извечно весёлого друга в лице бледного Саныля, безмолвно лежащего на близстоящей койке. Почему не умер он? Почему именно он из всех этих людей выжил? Чем провинился в своей жизни, чтобы лишиться всех близких навечно и безвозвратно? Тэхён обессиленно стонет, чувствуя, как боль, колющая сердце, резко опускается к ногам, электрическими разрядами раня неподвижно лежащие ноги. Его практически парализует от этих ощущений, которые длятся всего несколько секунд, но кажется, словно все несколько лет. Солёные капли сбегают по испещрённому ссадинами лицу, ноги мучительно тянет, а в палату входят двое мужчин в белых халатах. Ким почти не может рассмотреть их лица — во-первых, его сознание сейчас направлено лишь на то, что ему до отвратительного больно, а во-вторых, их нижнюю половину лица скрывают половинки платков, натянутые наподобие масок. Всё, что может сказать о пришедших Тэхён — те довольно молоды, если судить по глазам. Особенно один из них, подходящий к койке Саныля со стороны кровати Тэхёна. Он худощав, бледен и, скорей всего, сирота, взятый госпиталем на подработку. Второй явно младше Тэхёна всего на пару лет, однако в длинных смольных волосах уже имеется пара седых прядей, стыдливо прикрытых хозяином остальными волосами. Выглядит он чуть выше и здоровее первого, больше смахивающего на больного чахоткой. — Вы бы ещё пришли, когда он разлагаться начал, — усмехаясь, хмурится врач, когда тонкий в кости парень оказывается в максимальной близости от него. Санитар лишь показательно закатывает глаза, натягивая большие резиновые перчатки. Его партнёр по переноске трупов делает то же самое, звонко шлёпая резиной по запястьям. — Эта влюблённая в тебя дурочка наверняка всем своим подружкам в больнице успела рассказать, как тепло ты на неё смотрел, и уже придумала имена вашим детям, прежде чем дойти до нас, — недовольно парирует паренёк, пока его напарник отлучается из палаты и буквально через пару секунд возвращается, легко таща потрёпанные жизнью сероватые носилки. Тэхён думает, что было бы неплохо, если бы и его на этих носилках отнесли в место содержания трупов. — Юнги, — тяжело вздыхает доктор, потирая переносицу, — я наслышан, насколько ты недолюбливаешь Мэри, но, пожалуйста, оставь своё недовольство при себе. Юнги — тот самый тощий и похожий на больного больше, чем настоящие больные, — раздражённо фыркает, отворачиваясь от врача. Легко кивнув напарнику, приподнимает остывающее тело над поверхностью койки, пока второй санитар с другой стороны кровати делает то же самое. Осторожно уложив отошедшего в мир иной на носилки, стоящие на полу, молодые — или не очень — люди вновь покидают палату, унося мёртвого сослуживца и друга Тэхёна куда-то в небытие. — Что насчёт тебя, — проводив взором тощего паренька, продолжает доктор. — У тебя, мистер, несколько ожогов после взрыва, перелом пары рёбер и, как вишенка на торте, черепно-мозговая травма, — и, заметив недоумевающий взгляд пациента, что не горел желанием углубляться в медицинскую терминологию, поясняет: — Голову ты повредил, неудавшийся мертвец. Речь, как я понимаю, не нарушена, память вроде бы тоже, раз можешь задавать вопросы о том, что с тобой случилось. Одна проблема — ноги. Тэхён всё ещё смотрит на врача, словно на пришельца с иной планеты, говорящего на странном языке из непонятных звуков и из ряда вон выходящих жестов. — Какое отношение ноги имеют к голове? — набрав воздуха в грудь, вопрошает он. Медленно, но верно дыхание и связная речь восстанавливаются, что подмечает и мужчина в белом халате. — У тебя повреждён участок мозга в результате сильного удара. Возможно, тебя так отбросило взрывной волной, возможно, кто-то чем-то очень сильно ударил тебя по голове — какой бы ни была причина, результат в итоге один, — тяжело вздыхает доктор, объясняя пациенту слишком простую для него истину буквально на пальцах. Сознание Тэхёна, всё ещё порядком затуманенное, всё же начинает сопоставлять слова мужчины с тем, что он имеет сейчас. Получается… — Некоторое время они будут парализованы, — похлопывая ладонью по бездвижно лежащим ногам Кима, говорит врач. Тэхён лишь сейчас с ужасом понимает, что не чувствует ничего нижними конечностями, а та боль, что прорезала всё его тело несколько минут назад — результат шокового состояния организма. — Может, полгода, год, а может, и все десять. — Я не… — пытается возразить Тэхён, глазами бегая по соседней койке, опустевшей буквально на его глазах. Смерть действительно была бы лучшим вариантом в его случае — одна мысль о том, что он стал беспомощным инвалидом на неопределённое время, вызывает тошноту и приступ головокружения. — Мне… нельзя… Врач, подметив состояние больного, понимающе опускает голову. — Это сложно принять, — качает поникшей головой он. — На моей практике были сотни пациентов с параличом, и не все из них излечивались. Кто-то банально не доживал — или не выдерживал организм, или не выдерживал сам человек, накладывая на себя руки. А у кого-то всё переходило в запущенную стадию, и тут мы помочь были не в силах. Тэхён прикрывает глаза, слушая беспокойное биение своего сердца. Страшно. Отвратительно. Безбожно. Слишком несправедливо то, что в мире есть люди, в данный момент не думающие ни о чём. Наверняка, они нежатся в гамаке перед собственным домом, играют в гольф с давними друзьями, любуются бескрайним морем, улыбаются. Они беззаботны и счастливы, словно нет в мире боли и отчаяния, словно люди никогда не болеют и не умирают, словно всё и везде настолько прелестно, что даже думать о таком слишком приторно. А есть этот госпиталь, находящийся вдали ото всех горячих точек и обильно пропитанный болью и скорбью всех здесь обитающих. Есть этот врач, повидавший сотни смертей своих пациентов; есть Саныль, теперь наверняка покоящийся в одной из морозильных камер; есть тот тощий санитар, — Юнги ведь, да? — явно не по своей воле работающий здесь ради куска хлеба и крыши над головой; есть он, Тэхён. Лишившийся отца и матери, друга детства и первой любви, близкого друга в армейских рядах и даже способности ходить самостоятельно. Тэхён не хочет может винить тех, кто сейчас так веселы и беззаботны, однако всё это так паршиво и немного грустно. — Я зайду к тебе вечером, — доктор поднимается с койки, легонько похлопывая мужчину по бедру. Уже в дверях он останавливается, чтобы кинуть последний взгляд на пациента, прежде чем покинет эту палату на следующие несколько часов. Тэхён лежит тихо и словно не дышит, лишь слегка шевеля пальцами левой руки — хоть какие-то конечности остались невредимы. Врач тяжело смотрит на больного, устало потирая переносицу и растирая круги под глазами, будто бы это поможет ему от них избавиться, и говорит чуть севшим голосом: — Если понадоблюсь раньше времени, попроси медсестру или медбрата позвать Пак Чимина, — он неловко улыбается и на всякий случай уточняет, — это моё имя. Тэхён болезненно улыбается, чуть прикрывая глаза. — Как скажете, Пак Чимин. — Можешь звать меня просто Чимином, — зевает врач, зарываясь ладонью в жёсткую на взгляд шевелюру. — И можешь на «ты». Отдыхай. Дверь в палату со скрипом захлопывается, отчего тело Тэхёна непроизвольно вздрагивает. Точнее, верхняя его часть. — Вот чёрт, — сквозь стиснутые зубы шипит Ким, осознавая, что теперь и сесть ему будет нелегко, и вновь проваливается в беспокойный сон, где он по-прежнему имеет две функционирующие ноги.

♡☀️☀️☀️♡

Через пару дней Тэхён преодолевает невыносимую боль во всём теле и уже может без особых усилий сидеть на кровати или инвалидной коляске. Вторая ужасает даже своим видом — не то, чтобы она выглядела неизгладимо изношенной и почти разваливающейся, просто тот факт, что, возможно, Тэ до конца своих дней сможет передвигаться исключительно на ней, вызывал ужасающее отвращение ко всему, что произошло в его жизни за столь короткий срок. Теперь он мог хоть и не без помощи, но вполне свободно передвигаться по больнице — основной проблемой являлись двери и лестницы, однако вторые Тэхён, как мог, игнорировал, а первые ему помогал открывать медицинский персонал. В первый день подобной прогулки он объехал весь первый этаж больницы, ознакомившись с устройством здания. В основном, за дверями скрывались палаты с десятками таких же, как и он, служебные помещения, перевязочные и небольшая столовая — людям с ограниченными возможностями еду приносили в палату медсёстры или санитары, потому знать о местоположении столовой Тэхёну не доводилось. Там же, в коридоре, он наткнулся на большое зеркало, висящее недалеко от входа. Отражение в нём поистине ужасало — Тэ знал, что из-за перелома ребра у него почти наполовину перемотан торс и даже видел этот противный своим существованием бинт, видел многочисленные синяки и ссадины на руках и даже ногах, видел несколько ожогов на боку и руке, однако повязку, скрывающую его лоб и бóльшую часть волос, видел впервые. Травма головы почти не ощущалась, как что-то болезненное — головные боли бывали, но не чаще, чем раньше, однако неподвижные ноги говорили об обратном. Тогда, после нескольких минут рассматривания собственного отражения в зеркале, Тэ с ужасом поймал себя на мысли, что, увидь его сейчас Чонгук, он тотчас бы испытал отвращение к его болезненному и ослабленному виду. Наверное. Тэхён не знал наверняка, что бы подумал человек, которого уже нет в живых. Следующим вечером его одолевает странное желание проветриться на крыльце. Он заприметил его ещё на следующий день пребывания здесь, когда его возили на перевязку и какие-то процедуры — Тэхён был не особо заинтересован в том, что делают с его практически безжизненным телом. Не без помощи услужливых медсестёр, ему удаётся выскользнуть из палаты, насквозь пропахшей отчаянием и смертью, — пять дней назад там умер Саныль, а сегодня скончался пожилой мужчина. Вечерняя прохлада приятно холодит тело, скрытое больничной пижамой, и даже ноги, аккуратно накрытые тёплым пледом. Буквально через несколько минут одинокого пребывания на крыльце Тэхён замечает движение чуть в стороне от себя. В практически кромешной тьме, которую никак не разбавляет одинокая лампа в коридоре, видимом через стеклянные двери, сложно рассмотреть лицо наверняка, но по волосам с заметной проседью мужчина узнаёт в силуэте санитара, что всего пару дней назад вместе со своевольным Юнги забирал труп Саныля из палаты. Тот стоит буквально в паре метров от инвалидного кресла Тэхёна, задумчивым взором вперившись в бездонную темноту прилежащей к больнице территории. — Не хочешь покурить? — первым подаёт голос Тэхён, сжимая между пальцев достанную из кармана сигарету. Доктор Пак совсем недавно и со скрежетом зубов разрешил Киму выкуривать не более одной сигареты в день и подарил тому аж семь штук на ближайшую неделю. Тэхёну, как тяжело раненому, вообще не положено даже вдыхать запах табака первые месяц-два реабилитации, о чём и заявил пациенту врач. Конечности мужчины функционируют через раз, — он промолчал про ноги — что и так значительно сказывается на физическом здоровье его организма, а табак в лёгких лишь поможет быстрее его добить. Иронично, что спустя всего день с их разговора у Тэхёна осталось всего две штуки. В ответ Тэхёну лишь отрицательно мотают головой, даже на него не смотря. Жаль. Одолженная санитару сигарета точно разговорила бы того и, быть может, Тэхён хотя бы на пару минут перестал чувствовать то сжирающее изнутри одиночество, отравляющее его существо хуже, чем табачная дрянь. — Как хочешь, — пожимает плечами мужчина, зажимая разрешённую врачом гадость меж губ. Зажигает спичку о тёмную грань коробка, подносит яркое пламя к сигарете и наконец затягивается удушающим дымом, щекочущим носоглотку. На крыльце всё так же тихо и темно. Слышится потрескивание одинокой лампы в коридоре за стёклами двери, вдалеке раздаётся шум от колёс машины, что возит рабочих в город и обратно, а Тэхён лишь тяжело вздыхает, крутя в пальцах зажжённую сигарету. — Знаешь, — задумчиво тянет он, открытыми участками кожи чувствуя, как ночная прохлада впивается в израненное тело, — мне даже грустно, что я не умер. Сбоку еле слышно хмыкают, однако всё так же упорно молчат. Наверное, в другое время Тэхён был бы только рад, что его собеседник не пытается и слова вставить в его трагичный монолог, но сейчас ему хочется выговориться и услышать хоть что-то от прячущегося в темноте санитара. — Мои родители умерли, когда мне и десяти ещё не было, — Тэхён не уверен, что нормальные люди делятся с незнакомцами — особенно с теми, чьих лиц они толком-то и не видели — чем-то до боли сокровенным, но ему так откровенно плевать, что делают или делали нормальные люди. Сейчас ему до острого покалывания в пальцах необходимо хотя бы на пару минут почувствовать себя не пустым местом, лишённым всякого смысла. — Потом меня разлучили с моей первой и самой сильной любовью, а через пару лет я узнал, что и этого человека больше нет в живых, — Тэхён вновь судорожно затягивается. — А несколько дней назад на соседней койке скончался мой единственный друг, — из губ мужчины вырывается горький смешок вперемешку с едким дымом табака. — И кому я нужен теперь? Инвалид безо всякого желания жить, не способный даже сесть самостоятельно и на неопределённое время прикованный к инвалидной коляске. Глаза неприятно щиплет, из-за чего Тэхён осторожно потирает их ребром ладони, в которой зажата сигарета. Санитар в стороне тяжело вздыхает, наверняка, проникшись тяжёлой судьбой Тэхёна и горестным рассказом о ней, однако всё так же упорно молчит. Скорее всего, он не из особо болтливых, думается Тэхёну. Слышится стрекотание сверчков и потрескивание горящей за стеклом лампы, тяжёлое дыхание санитара и продолжительные выдохи Тэхёна, сопровождающиеся выделением тускло дыма из его рта. — Вообще я ненавижу сигареты, — с презрением глядя на табачное изделие у себя в руках, признаётся Тэхён. — Терпеть не могу табачный дым. Но, как говорил мой друг, это единственный и самый эффективный способ справиться со стрессом в таких ужасных условиях жизни. Мужчина окончательно выбрасывает сигарету в расположившийся рядом мусорный бак, для себя решая — больше эту гадость он в рот не возьмёт. Санитар, всё так же безмолвно стоящий поодаль от него, подходит ближе к его креслу, по-дружески похлопывая Тэхёна по плечу, и удаляется, не позволив тому разглядеть черты лица безумно молчаливого незнакомца. Такое странное поведение немного напрягает, но кто знает, что этот человек пережил за свою жизнь, думается Тэхёну, быстро успокоившемуся после странностей санитара. — Скучаешь? — буквально через несколько минут после ухода незнакомца рядом с Тэхёном на крыльце возникает Чимин — уже не в привычном до тошнотворного белом халате, а в лёгкой повседневной одежде. Судя по всему, врач отработал свою смену и сейчас планирует отправиться домой. Тэхён тысячи раз благодарит небо за то, что выбросил сигарету до прихода доктора Пака, иначе тот точно заподозрил бы неладное — он уже видел своего пациента с сигаретой в руках утром. — Нет, мне составил компанию один ваш до смерти неразговорчивый санитар, — горько усмехаясь, отвечает Тэхён. Чимин, чуть нахмурив брови в раздумьях и тут же их вскидывая, уточняет: — Ты про Чонгука? — Тэхён вздрагивает. Сколько лет он не слышал этого имени, оставшегося где-то там, в лесу, где некогда находился приют? Сколько раз он прокручивал в голове это имя, надеясь, что тот исполнил обещание и выжил? Сколько горечи он испытал, поняв, что никогда в жизни больше не встретится с обладателем этого имени? — Ч-чонгук? — неуверенно переспрашивает Тэхён, растерянно выпучив глаза. Доктор Пак, похоже, находит эту картину несколько забавной, раз коротко усмехается, терпеливо объясняя своему подопечному: — Если ты про санитара с длинными чёрными волосами, в которых есть пара седых прядок, то это Чонгук. Если ты помнишь, они вместе с Юнги забирали тело твоего друга из палаты. Тэхён теряет дар речи и не обретает его следующие пару секунд. Чонгук? Разве он не погиб в том пожаре в приюте? Быть может, это совершенно другой человек, носящий дорогое его сердцу имя, но на самом деле никакого отношения к настоящему Чонгуку не имеющего? Но если это и есть тот Чонгук, с которым Тэхён простился в свои далёкие восемнадцать, то почему он ничего ему не сказал? Что, если в результате какой-либо травмы головного мозга у него возникла потеря памяти, из-за чего он не помнит ничего из детства и юношества и, соответственно, Тэхёна тоже? Чимин с неким волнением наблюдает за растерянно бегающими глазами Тэхёна и даже осторожно интересуется: — Всё в порядке? Тэхён останавливает свой взор на лице Чимина, наблюдающего за его потерянным состоянием с явно читающимся беспокойством, и сиплым голосом заявляет: — Мне нужно с ним увидеться. Ещё раз. — Боюсь, это уже невозможно, — сочувственно качает головой Пак. Он не интересуется у своего пациента, чем его так встревожило имя одного из простых санитаров, но и не считает нужным это делать — Тэхён взволнован, а в его состоянии лучше волнениям не поддаваться. — Я видел, как он уходил домой буквально минуту назад, наверное, сразу после разговора с тобой. Прошу, не волнуйся. Встретишься с ним завтра утром, я передам, что ты хочешь с ним увидеться. Тэхён уже более спокойно качает головой в знак согласия — действительно, вдруг он напрасно потревожит человека, который носит имя Чонгука, но не является Чонгуком, которого Тэхён так отчаянно желает видеть? Чимин, заметив стабилизировавшееся состояние пациента, облегчённо выдыхает, берясь за ручки инвалидного кресла, и катит Тэхёна в сторону слабо освещённого коридора, в конце которого располагается его палата. — Здесь слишком холодно, — упрямо заявляет Чимин, когда Тэхён возмущается, что хочет подольше подышать свежим воздухом, а после смог бы доехать до палаты и без посторонней помощи, тем более, если эта помощь — доктор, собравшийся уходить домой. Всё-таки, наверное, его жизнь всё ещё не окончательно безнадёжна.

♡☀️☀️☀️♡

Просыпаясь следующим утром в пустой палате, Тэхён в недоумении трёт глаза. Помимо него, здесь живут зрелая женщина и юноша, так где же они? Воспоминания о вчерашнем вечере отгоняют на второй план переживания о соседях по палате — он разговаривал вчера с, возможно, Чонгуком, при упоминании которого сердце вновь билось как бешеное, а глаза невольно слезились от воспоминания об их разлуке. Чимин, как ему помнится, обещал устроить ему встречу с этим самым санитаром — каким бы Чонгуком он ни был. Однако в палате, кроме самого себя и сложенного вчетверо листа бумаги на своей прикроватной тумбе, Тэхён никого не заметил. «Наверное, Чонгук ещё не освободился от своих дел, или Чимин пока не передал ему мою просьбу», — думает Тэ, приглядываясь к манящей его бумаге. Вчера ночью, когда он ложился спать, её здесь точно не было. — «Наверняка, Чимин что-то написал. Что-то вроде «извини, я пока занят, передам твои слова Чонгуку позже» или информацию о том, где мы с Чонгуком должны встретиться». Тэхён тянется к бумаге, чуть привставая на локтях — садиться ему всё ещё было сложновато — и ловя пальцами край записки. Все предположения, что на бумаге послание от Чимина, тут же отпадают, стоит Тэ увидеть знакомые крючковатые буквы, выведенные в крупное «Ким Тэхёну» на внешней стороне записки. С нетерпением разворачивая бумагу и не без усилий всё же садясь, Тэхён впивается глазами в мелкий почерк, без сомнений принадлежащий единственному в его жизни Чон Чонгуку. «Вероятно, я немного сглупил, Тэ. Начать историю с того, как я остался жив после того пожара в приюте, или с того, что я скрывался от тебя до последнего, как жалкий трус, и даже знака не подал, что вот он я, живой и почти невредимый? Пожалуй, начну с самого начала. Ты решил, что я погиб в пожаре, потому что мне тогда было шестнадцать и я не мог никоим образом оказаться за пределами приюта в ту злополучную ночь? Думаю, что да. Буквально за день-два до происшествия я сбежал оттуда. Знаешь, невыносимо было просыпаться в нашей кровати без тебя под боком — так чертовски непривычно после десяти лет почти совместного проживания. Я собрал все свои немногочисленные вещи и ночью, когда воспитательницы уложили самых маленьких и проверили на наличие всех остальных, выбрался оттуда — так же, как по ночам мы когда-то сбегали на озеро, чтобы покататься на коньках, или на подсолнуховое поле неподалёку, чтобы ловить там светлячков». Тэхён слабо усмехается — это было около двадцати лет назад, но картинки счастливо проведённого вместе времени до сих пор живут в сознании обоих. «Понятия не имея, куда идти, я отправился мимо близлежащих деревень в сторону, где, как мне тогда казалось, располагались военные части. Я слышал, что тебя отправили в одну из них, и наивно надеялся на встречу, хотя бы на самую мимолётную. Шёл долго, до следующей ночи — чтобы когда в приюте спохватились меня, то хотя бы не нашли сразу. Тогда остановился в домике лесника — поблизости никаких деревень не наблюдалось, да и сам лесник любезно предложил переночевать у него, ибо ночью в лесу заблудиться — дело нехитрое. На следующий день, уже ближе к вечеру, я добрался до одной из военных баз. Видел бы ты командира той части! Он готов был порвать меня на куски за то, что я прервал их учения своим появлением и глупыми вопросами о тебе. Тот мужчина знатно меня отругал за то, что чуть под дуло их пистолетов не полез, но затем успокоился, отпустил. От солдат, встретивших меня с бóльшим энтузиазмом, нежели их главный, я узнал, что ты служил именно в этой части, но тебя перевели практически на фронт буквально месяц назад. Как я тогда злился, что не придумал план побега раньше! Быть может, решись я сбежать на пару месяцев раньше, мы встретились бы ещё тогда, всего спустя пару лет разлуки, а не сейчас, спустя практически пятнадцать лет. Служащие в той части приняли меня и разрешили остаться. Можно сказать, я даже прошёл курс подготовки к военному делу — солдаты мне объяснили, что к чему, как и чем пользоваться, что делать разрешается, а что — строго запрещено. Краткий курс молодого бойца был окончательно пройден через три-четыре месяца, и самые настойчивые служивые уболтали командира принять меня в их часть официально. Тот долго скрипел зубами, огрызался на всех и заваливал меня работой, которая в обучение не входила, но потом всё же принял. Я же у тебя способный, ты знаешь». — Знаю, — еле слышно хрипит Тэхён, нежно скользя подушечкой пальца по кривым завиткам, выведенным родной рукой. «Служа в армии год шестой, я услышал от сослуживцев о трагедии в приюте и молил всех богов, чтобы ты об этом никоим образом не прознал — мало ли, что ты сделаешь с собой на эмоциях. Связаться я с тобой не мог — в части, находящиеся на линии фронта, была ограничена поставка писем из соображений безопасности. Писать солдатам могли лишь родственники, а нашу связь я ничем подтвердить не мог. Всё от тех же сослуживцев я узнал, что тебя перевели куда-то на юг из-за полученного ранения. Я волновался, очень сильно, Тэ. Хотел снова сбежать, дабы отправиться на твои поиски, однако понимал — нас с тобой разделяют тысячи километров и линия фронта, где идут ожесточённые бои, и, убеги я тогда, исхода было бы лишь два: первый — меня убивают, второй — я снова не смогу уловить тебя. Чёртова судьба. Я никогда не верил и до сих пор не верю в неё, но прекрасно помню, как ты всегда плыл по течению, доверяя свою жизнь судьбе — кем-то придуманной истории. Прямо как в твоей сказке про волшебный лес с синими деревьями и добрым волшебником… Но то была действительно беспощадная сила свыше, которая упорно разлучала нас и, видимо, выжидала худший момент, чтобы столкнуть нас вновь. Я остался в той части, на относительно безопасном севере. Мне «посчастливилось» попасть на фронт в свои двадцать два — было невыносимо страшно и удушающе хотелось в твои объятия. Думал ли ты обо мне в самом пекле войны, Тэ? Какой-то командир заметил мои «способности» — уж не знаю, что он увидел особенного в умении метко стрелять — и отдал приказ вместе с ним и ещё несколькими бойцами перебраться на фронтовую базу. Те пять лет, что мне пришлось там служить, можно было назвать адом на земле — каждый день погибали мои товарищи, каждый день я был буквально в шаге от смерти. Словно нескончаемая игра на выживание — и никакие прятки и догонялки, в которые мы так любили играть с другими приютовцами, с той жестокостью не сравнятся. Трупы не успевали хоронить и даже опознавать — по ночам, когда выстрелы и взрывы более-менее стихали, специальная бригада собирала тела — часть, кого успевали, хоронили, а часть — просто-напросто сжигали. До панического я боялся, что однажды и сам окажусь в той горе трупов, что становится жалкой кучкой пепла, а ты, возможно, всё ещё живой, никогда так и не узнаешь, как настойчиво я искал тебя, не услышишь вновь, как сильно и безумно я люблю тебя». Тэхён подавляет предательски влюблённую улыбку, что сама ползёт на губы. Присутствуй тут немногочисленные пациенты их палаты, они бы точно сочли его сумасшедшим — сначала разговаривает сам с собой, а теперь ещё и улыбается, как они подумали бы, без причины? Однако самому мужчине тогда было бы откровенно плевать на беспочвенные предположения товарищей по несчастью — он читает письмо от любви всей своей жизни, которая, как он до недавнего думал, мертва, и теперь ничего не помешает ему насладиться письмом своего возлюбленного и получить сведения о том, что пережил тот в годы их разлуки. Свою историю он тоже обязательно расскажет, обязательно поведает Чонгуку о своём отчаянии и несгораемой любви к нему, обязательно посмеётся с ним над их детскими шалостями и предастся воспоминаниям о беззаботных деньках — обязательно, но немного позже. «И знаешь, ведь это действительно практически произошло. Вражеские войска решили использовать на нас ядовитый газ. Меня нехило так отравило — врачи сказали, что выжил я лишь благодаря своей молодости, крепости организма и небольшому медицинскому вмешательству. Выжившие в нашей части хорошо позаботились о раненых, в числе которых оказался и я — быстро доставили нас в медпункт, расположенный неподалёку, а там уже решали, кого оставить там и лишь немного подлатать, а кого следует везти на более основательные операции подальше от фронта. Я, как ни странно, оказался в числе первых — видимо, отравление и полученные химические ожоги были не слишком сильны. За пару недель, что я и некоторые мои сослуживцы отлёживались в том госпитале, наши войска сильно отступили — фронт находился примерно в полутора километрах от больницы, когда как первоначально до него было не меньше двадцати. Противник счёл очень удачным то расположение фронта и решил добить живых — не тех, что с оружием и в окопах, а тех, что с бинтами по всему телу, еле как двигаются, а некоторые даже самостоятельно поесть не в силах. Я выжил чудом. Решил с утра прогуляться по окрестностям — неподалёку было маленькое поселение, а во мне уже долго горело желание хоть немного пообщаться с кем-то не из военных. Был уже на полпути, даже та деревенька виднелась из-за холма, и тут взрыв. Безумно сильный и яркий, ужасно мощный и без преувеличения смертносный. Даже меня, находившегося почти в километре от больницы, здорово так покачнуло — всё же, я тогда ещё не очень уверенно стоял на ногах. Быстро сообразив, что к чему, я бросился к зданию, от которого почти ничего не осталось — какие-то каменные обломки, куски железных каркасов кроватей, чьи-то обгоревшие кости и множество оторванных частей тела. Ты знаешь, я не особо привередлив, но тогда меня безостановочно рвало на протяжении минут десяти, пока к госпиталю не добрались солдаты. Как мне разъяснили позже, на фронте в тот день ничего особо не происходило — перестрелок и то почти не было. Видимо, противник решил зайти с тыла и лишить часть возможности оказать быструю помощь раненым или пополниться уже выздоровевшими бойцами. После недолгих поисков мне сообщили, что больше никто не выжил. С тех пор я не мог говорить. Врачи в более дальнем госпитале, куда я, сопровождаемый одним из солдатов, прибыл уже следующим днём, сказали, что это от полученного шока и пройдёт буквально через неделю-две, как только я отойду от тех эмоций, а картины множества трупов и разрухи перестанут появляться перед глазами. Я им поверил, но на фронт возвращаться не стал — имел право, как не единожды раненый, переживший газовую атаку и взрыв госпиталя, где содержался некоторое время. Попросил — насколько здесь уместно это слово — врачей отправить в какой-нибудь госпиталь подальше от фронта, желательно, где-нибудь на юге, в качестве медбрата или хотя бы санитара — лишние руки в больницах всегда были нужны. Так я оказался здесь, познакомился с вредным Юнги — помнишь его, да? — и Чимином, нашёл более безопасную, чем военное дело, работу, отыскал тебя, хоть и не «невредимого», как ты обещал мне тогда, в свои семнадцать, но зато живого… Но я остался нем. Я и у Чимина интересовался, как долго это может длиться, но он говорит всё то же, что и те врачи, — «обычно на пару месяцев», однако же у меня неспособность говорить сохраняется на протяжении практически полугода. Потому хочу спросить тебя, Ким Тэхён, примешь ли ты меня снова, не способного говорить, здорово покалеченного (хотя тебе ли мне об этом говорить?..) и почти наполовину седого? Позволишь ли ты остаться с тобой, теперь уж точно навсегда и «пока смерть не разлучит нас»? Я сдержал своё обещание жить ради тебя, Тэ-хён, и надеюсь, что хотя бы в награду за это получу твоё непременное согласие.

Твой ЧЧ».

Тэхён поднимает слезящиеся глаза на стоящего прямо перед его койкой Чонгука (Тэхён, уткнувшись в бумагу, не сразу заметил его присутствия) — несмело улыбающегося и будто боящегося быть отвергнутым — и, впервые за последние четырнадцать лет сталкиваясь взглядом с возлюбленным, искренне счастливо улыбается: — Да, милый, я приму тебя без малейших колебаний. Чонгук в мгновение ока перестаёт нервничать, уже более уверенно улыбаясь в ответ. Он садится на край тэхёновой кровати, в непосредственной близости к нему, и передаёт ему ещё одну записку — в разы меньше той, что только что прочёл Тэхён. «Я написал это письмо ещё до нашего вчерашнего разговора. Извини, что никак не подал знак, что тот Чонгук, о которым ты так проникновенно рассказывал, стоит рядом с тобой, безмолвно слушает тебя и ничего не может ответить. Я должен был подложить тебе послание ещё вчерашней ночью, но ночная смена выдалась слишком насыщенной, поэтому я подло забыл об этом. Прости, тысячу раз прости за то, что продолжал давать тебе повод для лишних волнений. И да, если тебя напрягло отсутствие твоих соседей по палате, то не волнуйся — это идея Чимина вывести их отсюда на пару часов на «оздоровительную» прогулку. Думаю, нам нужно будет поблагодарить его за то, что он буквально устроил нам свидание». — Обязательно поблагодарим, — шмыгая носом от переполняющих его эмоций, соглашается Тэхён. Он откладывает в сторону всю бумагу, что собралась в его руках, и, наконец, прижимается к Чонгуку в объятиях — к тёплому, счастливому и живому Чонгуку, одно присутствие которого заставляет Тэхёна буквально плакать от счастья. — Если бы ты знал, как я ждал встречи с тобой все эти годы, — Тэхён уже не может сдерживать непрошенные слёзы. Он сильнее прижимается к крепкому телу младшего — он так сильно возмужал за годы разлуки — и не без эйфории во всём теле чувствует, как его точно так же сильно прижимают к себе в ответ. — Даже после того, как я узнал о пожаре и думал, что ты сгорел вместе со всеми, что-то в груди вопило, что ты жив и не собираешься умирать, пока мы не исполним данное друг другу обещание и не встретимся вновь. Тэхён отстраняется, ослабляя хватку на плечах Чонгука, и тот смотрит на него так же восторженно и с безмерным обожанием, как и в свои далёкие четырнадцать. Проходит буквально мгновение, и Чонгук втягивает старшего в крышесносный поцелуй, полный пережитого отчаяния, горечи потерь и ясной радости, что охватывает их обоих в эту секунду. Тэ не знает наверняка, но чувствует, словно этим поцелуем, за неимением способности говорить, Чонгук рассказывает ему о своём счастливом впечатлении от их встречи и говорит такое очевидное, но не менее прекрасное «Люблю тебя». — Пожалуйста, не теряйся больше, — отрываясь от столь желанных губ, возможности прикоснуться к которым он не имел почти пятнадцать лет (и эта цифра его убивает), надрывно просит Тэхён. Слёзы от нахлынувших эмоций всё никак не успокаиваются, что заметно тревожит Чонгука — для Тэхёна он настолько очевидный, что ему даже не нужны слова, чтобы понять, в каком состоянии сейчас находится младший. — Не обращай внимания, Чон-и, — забытое за ненадобностью нежное обращение греет сердце — что Чонгука, что Тэхёна. — Я просто очень счастлив. Чонгук, чуть нахмурившись, — наверняка, он всё же недоволен фактом появления слёз у возлюбленного — встаёт с тэхёновой койки и тот, испугавшись, что чем-то задел Чонгука или же пришло время вновь прощаться — Чонгук всё-таки на работе — хватается за рукав белого халата на младшем. — Чон-и, куда ты… Договорить Тэхён не успевает, когда крепкие руки подхватывают его под лопатками и коленями и без особых усилий поднимают с кровати, оставляя больничное одеяло прикрывать обездвиженные ноги. От неожиданности Тэ чуть ли не вскрикивает, хватаясь за шею Чонгука для большей безопасности, и в недоумении смотрит на младшего. Тот расплывается в довольной улыбке, оставляя моментальный поцелуй на кончике носа Тэхёна. — Ну я же тяжёлый, зачем ты меня поднимаешь, — ворчливо сопит куда-то в чонгукову шею Тэхён, крепче обхватывая ту. Чонгук еле слышно усмехается и, судя по ощущениям — Тэ ничего не видит кроме любимой шеи, в которую буквально зарылся — выходит из палаты. Немногочисленные пациенты, медсёстры и врачи в коридоре с удивлением оборачиваются на буквально светящегося изнутри Чонгука, несущего на руках того, кто ему ценнее собственной жизни, и Тэхёна, наполовину замотанного в одеяло и смущённо, но всё же безмерно счастливо улыбающегося. На пути странной парочки почти внезапно возникает Чимин — всё такой же уставший, но с привычной лёгкой улыбкой на губах. — Как я вижу, у вас теперь всё хорошо, — кидая пытливые взгляды то на Чонгука, то на Тэхёна, обернувшегося на знакомый голос, заключает Чимин. — Рад за вас, ребята. — Тебе спасибо за то, что дал нам время побыть наедине друг с другом и спровадил моих соседей куда подальше, — благодарно улыбается Тэхён, любовно прижимаясь к Чонгуку. Тот лишь кивает, незначительно кланяясь — с драгоценной ношей на руках это сделать не так-то просто. — Ничего особенного, — отмахивается Чимин. — Главное, что вы теперь вместе. Не знаю, что за история у вас произошла, но искренне желаю вам всего самого лучшего. Врач подходит ближе к всё так же стоящей на месте парочке, поправляя одеяло на ногах Тэхёна, практически тащащееся по полу и норовившее запутаться в ногах Гука. — Позаботься о моём пациенте, — хлопая по плечу Чонгука, наставляет Чимин с по-отцовски тёплой улыбкой. — А ты, — он наигранно-строго глядит на Тэхёна, всё так же забавляющегося происходящим, — не обижай моего подчинённого. Чонгук и Тэхён тихо смеются над наставлениями старшего, однако послушно кивают, лишь ближе прижимаясь друг к другу. Эта привычка у них сохранилась с детства — когда Тэхёна отчитывали за мелкие проделки или их обоих за ночные вылазки, о которых Чхве прознала ближе к выпуску Тэ, они всегда жались друг к другу, крепко обнимаясь. Так переносить вполне заслуженную ругань было в разы легче и спокойнее — была твёрдая уверенность в том, что рядом находится человек, способный защитить и уберечь от всех бед мира. Чимин, усмехаясь их взаимодействию, продолжает свой путь по оживлённому коридору, уже вслед кидая обращённое к Чонгуку: — У тебя есть полчаса, и нужно будет снова возвращаться к работе, — и скрывается за дверью дальней палаты, куда изначально и лежал его путь. — Так ты отпросился с работы? — недоумённо прикидывает Тэхён, когда несущий его Чонгук минует шумный коридор и, не без помощи медсестёр открыв двери, оказывается на крыльце — том самом, где вчерашним вечером Тэхён изливал душу незнакомцу. Чонгук в ответ лишь вскидывает брови, мелко пожимая плечами. Тэ засчитывает это за положительный ответ с обязательным «Да, отпросился, но ведь сделал это ради тебя…» — Чон-и, я бы подождал до вечера или хотя бы до выходного, — укоризненно тянет Тэхён, крепко придерживая собственное одеяло — если в больнице оно могло выпасть на пол, который ежедневно моют раза два как минимум, то сейчас, за её пределами, белоснежное постельное бельё рискует стать невообразимо грязным при столкновении с землёй. Чонгук в ответ на это лишь тяжело вздыхает, продолжая свой путь. Он останавливается возле первой же незанятой скамьи на территории больницы — всего их здесь около десяти, чтобы пациенты или врачи, совершающие оздоровительные прогулки по улице, могли передохнуть после продолжительной ходьбы — садясь на неё и утягивая за собой свою драгоценную ношу. Тэхёна он садит рядом с собой, закидывая скрытые одеялом ноги того на свои колени. Тэ, чувствуя под собой твёрдую опору, облегчённо вздыхает — наверняка, Чонгуку было довольно тяжело тащить его сюда, а сказать об этом он никак не мог. «Я осбождаюсь лишь поздним вечером, когда все пациенты уже спят, а следующие выходные у меня лишь через несколько дней, так что прости, мне пришлось буквально выкрасть тебя для свидания. Дольше я не мог ждать, видя, как ты мучаешься от собственного одиночества», — быстро строчит Чонгук в блокноте, вытащенном из кармана. Тэхён, головой пристроившись на чоновом плече, наблюдает за стремительно появляющимися буквами на бумаге, получая ответ на свой недавний вопрос. — Тогда мы могли бы устроить ночное свидание, — с энтузиазмом откликается Тэхён на показанную ему записку. — Сейчас вокруг так много народа, — он оглядывается по сторонам, примечая двух бабуль, обсуждающих погоду, на ещё одной такой же скамейке и медсестру, поддерживающую под руку еле передвигающего ногами зрелого мужчину, опирающегося на костыль другой рукой. — А ночью мы были бы совсем одни, — мечтательно тянет Тэ. — Только представь: луна, звёзды, ты, я и никого больше… «...комары, разбуженные нашей аферой пациенты, недовольные медсёстры и дежурные врачи, а также нагоняй от Чимина с самого утра — за то, что вытащил тебя холодной ночью», — продолжает монолог Тэхёна Чонгук, черкая карандашом на бумаге. Старший лишь побеждённо фыркает, закатывая глаза. — Как был маленьким занудой, так и остался, — с усмешкой произносит Тэ, чувствуя несильный тычок в рёбра. Драматично охая, он держится за поражённый бок, отклоняясь чуть назад — чтобы Чонгук в полной мере увидел нанесённый им и так раненому Тэхёну ущерб. «Я не зануда, и уже далеко не маленький», — наигранно дуясь, заявляет Гук. Они с Тэхёном друг друга стоят — подколоть и съязвить они всегда первые. — Я уже заметил, — довольно подмечает Тэхён, хватаясь за плечо младшего, настоятельно его ощупывая. Под кожей ощущаются крепкие мышцы — когда-то и Тэ был близок к таким, усердно тренируясь первые пару лет в армии, чтобы, вернувшись в приют к Чонгуку (в то время он ещё надеялся застать его там), похвастаться крепостью своего тела. Однако после недолгих размышлений и возвращения в приют через семь лет после выпуска Тэ оставил эту затею — на фронте и даже за его пределами и так было нескончаемо сложно, а уж тратить силы и время не на восстановление, а на твёрдость мускул, было бы излишней глупостью. Похоже, Чонгук его мнения не разделял — либо же у него было своеобразное понимание слова «восстановление». — Так, ты всё-таки вырос, да? А я уж надеялся, что ты вечно будешь всё тем же коротышкой, который будет комично за мной таскаться… «В свои четырнадцать я был ниже тебя на три сантиметра, Тэ, и эта разница даже не была видна», — пишет в своём блокноте Чонгук, отчего старший закатывает глаза, тихо посмеиваясь. Маленький зануда действительно остался маленьким занудой. Тэхён смотрит на Чонгука, чьи тёмные с проседью волосы развеваются на лёгком ветру, чьи глаза так влюблённо блестят, пока их обладатель осматривает самого Тэхёна, чьи ресницы так живо трепещут, чьи привлекательные губы растягиваются в довольной улыбке, и понимает — вот то, ради чего он жил и боролся все эти годы. Шрам на плече, парализованные ноги, длинная вереница смертей, что Тэхён повидал — всё это вмиг окупилось лёгкой улыбкой любимых губ, искрой радости в чужих глазах и теплотой в собственном сердце. Чонгук в это время пристально разглядывает Тэхёна — такого взрослого, уверенного, сильного внешне и внутренне, но одновременно такого разочарованного в своей жизни и потерянного в ней же мужчину. Ему многое пришлось пережить — Чонгук пока не слышал об этом, но наверняка знает. Вчерашний вечер был лишь кратчайшим пересказом тех трудностей, что пришлось испытать Тэхёну, и после его «Мне даже грустно, что я не умер» в груди что-то болезненно кольнуло. Возможно, это была вина за то, что Чонгук так долго скрывал правду о себе, возможно, это была боль из-за того, что его любимый человек готов был отказаться от жизни. Тем не менее, сейчас в глазах Тэ он вновь видит тот огонёк, практически затухший за время их разлуки и снова разгоревшийся сегодняшним утром, — тот, что подгонял Чонгука не зубрить уроки, а бежать с хёном на подсолнуховое поле, дабы в открытую целоваться и обниматься с ним; тот, что заверял маленького Гука в том, что лёд под ними не проломится, что самолёты больше не вернутся, что война однажды закончится и что они обязательно будут жить вместе. — Я люблю тебя, — еле слышно шепчет Тэхён, даже не смотря на блокнот, где Чонгук, оторвавшись от созерцания возлюбленного, что-то усиленно пишет. Заветное признание он может увидеть, просто заглянув в глаза младшего — там, на глубине тёмной радужки и не менее тёмного зрачка, он может дословно прочитать самое трепетное и нежное «Люблю», самое драгоценное для сердца «Влюбляюсь с каждым днём в тебя сильнее», самое необходимое ему «Будь со мной». Любящему сердцу не нужны слова — ему нужны лишь искренние чувства, узнать о которых можно и не спрашивая. «Засыпая каждую ночь, я представлял твой образ — весёлого мальчишки, сумасбродного подростка или трепетно прощающегося со мной юноши. Я представлял, что, проснувшись, я окажусь на поле, лежащим на твоих коленях, а ты лишь задорно спросишь «Как спалось, Чон-и?» и станешь уклоняться от моих пальцев, щекочущих тебя. Я представлял, как встречу тебя и возьму за руку, вновь поцелую тебя, сожму в крепких объятиях и наконец-таки прошепчу «Никому тебя не отдам». Представлял, как ясно ты смеёшься, как печально ты плачешь, как вредничаешь, когда что-то не получаешь, и влюблялся в каждый твой образ, в каждую твою эмоцию и в каждое твоё слово. Слов про любовь будет ничтожно мало, чтобы сказать, как сильно ты дорог мне и что именно я чувствую к тебе. Поэтому, прошу, знай, что моя любовь к тебе бесконечна, хоть это и меньшее, в чём я могу тебе признаться», — пестрит трогательное на бумаге. Тэхён, читая сбивчивые объяснения Чонгука, сам задыхается от переполняющих его чувств — слова «любовь» здесь действительно будет мало. — Как бы я хотел вновь услышать твой голос, — мученически стонет Тэ, лбом потираясь о плечо Чонгука. Как бы ему хотелось услышать всё это родным голосом — наверняка, повзрослевшим и в меру севшим. Когда они виделись в последний раз, Чонгук был всего лишь угловатым подростком с только-только меняющимся голосом и телосложением. Теперь он крупнее того угловатого подростка, излишне худого, как и все приютовцы, однако голос Чонгука как взрослого мужчины так и остаётся для Тэхёна загадкой — которая, он будет надеяться, в ближайшем будущем разрешится. «Постоянно писать и вправду неудобно», — соглашается с ним Чонгук. Его пальцы после десятка исписанных листков с пылкими признаниями и лаконичными ответами слегка побаливают, однако всё так же крепко держат карандаш. Совсем скоро время их свидания истечёт, после чего им придётся разлучиться как минимум до вечера, как максимум — до следующих выходных или следующего отгула, выпрошенного Чонгуком у начальства. — Ты со всеми так общаешься — с помощью карандаша и блокнота? — интересуется Тэхён, внимательно осматривая блокнот. Перед началом их разговора у Чонгука были исписаны лишь две или три страницы, хотя за последние двадцать минут разговора с Тэхёном — что вполне себе обычная длина диалога, как считает Тэ — он истратил более пятнадцати. «С тобой и некоторыми пациентами, если мне нужно им что-то сообщить. Практически весь медицинский персонал знает язык жестов, — мало ли, какие пациенты попадутся — поэтому с ними я общаюсь с его помощью. Больше всего я разговариваю с Юнги — это мой напарник, тот вредный коротышка, если ты помнишь, и с Чимином. Они хорошо меня понимают, хоть иногда и возникают некоторые казусы», — черкает на бумаге Чонгук под заинтересованным взглядом Тэ, что читает его записи ещё в процессе написания, пристроившись головой на его плече. — Язык жестов? — выгибает бровь Тэ. Младший лишь кивает в ответ. — Научишь меня ему? Не хочу напрягать тебя постоянной писаниной. «Это будет сложно, но, думаю, ты справишься», — пишет Чонгук, улыбаясь прилёгшему на него Тэ. — Я же у тебя способный, ты знаешь, — дразняще цитирует отрывок из письма Чонгука Тэхён, выпрямляясь. — Мы справимся со всем этим вместе, Чон-и, — ласково поглаживая щёку младшего, заверяет его Тэхён. — Мы столько лет не имели возможности узнать хоть что-то друг о друге, рассказать последние новости из жизни, увидеть или хотя бы мимолётно коснуться друг друга. Несмотря на все трудности, судьба вновь свела нас здесь и сейчас, так что будет очень глупо не хвататься за дарованный ею шанс. «Всё же, ты неисправимый фаталист», — тихо посмеивается Чонгук, демонстрируя запись старшему. Тот улыбается в ответ, нежно поглаживая шею Чонгука. Он осторожно, дабы не остаться замеченным, оставляет лёгкий поцелуй на приоткрытых губах Тэ, привычно смакуя нежную кожицу, и отстраняется, кидая взор на вывешенные над входом большие часы — кажется, время их свидания подходит к концу. — Уже пора прощаться? — уловив беглый взгляд Чонгука на часы, нехотя предполагает Тэхён. Этого несчастного получаса им ничтожно мало — после десятка лет разлуки хочется проводить друг с другом время часами, разговаривая обо всём на свете или молча обнимаясь и целуясь. «Не прощаться, а говорить «До скорой встречи», Тэ», — напоминает старшему Гук, скользя по нему ласковым взглядом. Не сопротивляясь приливу нежности, Тэхён коротко целует его в нос, мягко касаясь смуглой кожи лица. Чонгук тихо смеётся, ероша волосы прильнувшего к нему Тэхёна. Чувство вновь обретённого счастья будоражит душу, отзывается приятной негой на кончиках пальцев, согревает обветренную кожу. Тэхён задорно вскрикивает, когда его вновь подхватывает на руки Чонгук, мимолётно кружа в воздухе. Пациенты на улице удивлённо косятся на счастливо смеющегося Тэ на руках одного из санитаров, что не менее радостной улыбкой отвечает ему, лбом прижимаясь к его, и несёт свою драгоценную ношу обратно в здание больницы. — Я же говорил, что они герои-любовнички, — довольно улыбаясь, заявляет Юнги. Он смотрит в окно, бедром опираясь на подоконник в кабинете доктора Пака, и наблюдает за Чонгуком с Тэ на руках, восходящего на крыльцо и скрывающегося в стеклянных дверях больницы. Чимин, составляющий отчёты за прошедший месяц, сидит за столом и мельком наблюдает за своим юным помощником и происходящим на улице. После слов Юнги он вскидывает голову, окончательно отрываясь от работы, и снимает очки, откладывая их на край стола. — И это значит, что ты выиграл пари? — потирая переносицу, заискивающе смотрит на младшего Чимин. Юнги лучисто улыбается, оборачиваясь к старшему, что заражается ангельской улыбкой Мина. — И это значит, что я выиграл пари, — с видом однозначного чемпиона подтверждает Юнги. — Вы задолжали мне свидание, доктор Пак. — Хорошо, — тихо посмеиваясь, соглашается Чимин. Всё-таки юный санитар добивался этой встречи у сверхзанятого врача довольно долго, заявляясь в его кабинет по причине и без, околачиваясь рядом во время ночного дежурства и строя глазки куда лучше некоторых медсестёр, прознавших о том, что такой завидный мужчина, как врач-терапевт Пак Чимин, холост. — Тогда я жду твоего приглашения на свидание, — забавно морщит нос Юнги, парой лёгких подпрыгивающих шагов удаляясь из кабинета. Чимин лишь любовно улыбается — всё же, он совершенно не против собственного проигрыша. Возможно, он даже знал, что проиграет, когда заключал с младшим пари.

♡☀️☀️☀️♡

Выписывают Тэхёна приблизительно через месяц — рёбра срослись, как надо, после сильных ожогов остались едва ли заметные шрамы, а бинт с головы был торжественно снят Чимином под аккомпанемент чонгуковых периодических поглядываний — ему не дали очередной отгул в тот день, потому к своему возлюбленному он мог попасть в палату лишь «мимоходом». Садиться стало в разы легче, что не могло не радовать и Тэхёна, мечтающего поскорее полноценно встать на ноги, и Чимина, как его лечащего врача и привязавшегося к нему всей душой человека, и Чонгука, трепетно наблюдающего за прогрессом Тэ. Как заключили врачи, ежедневные тренировки — но без перегрузок! — и бодрость духа должны помочь восстановиться Киму примерно за год или даже чуть меньше. Вдохновившись рекомендациями специалистов и поддержкой Чонгука и Чимина (и, возможно, даже Юнги, который пару раз наведывался к нему в палату поболтать, пока его помощь не требовалась; спрашивал о его самочувствии и постоянно интересовался у Чимина, сможет ли вновь ходить его подопечный — «Думаю, он был бы очень счастлив, если бы однажды собственноручно выкинул эту устрашающую коляску за её ненадобностью»), Тэхён в день своей выписки практически сиял. Он долго и со всей страстью прощался с соседями по палате — за время его пребывания в больнице их сменилось чуть меньше десятка, поэтому этих двух мужчин зрелого возраста и пожилую женщину он даже не знал поимённо, но всё же трепетно обнимал каждого из них, горячо признаваясь, что никогда их не забудет. Когда его скромные личные вещи были заботливо собраны медсестрой, вызвавшейся помочь их уже бывшему пациенту, Тэхён почти слёзно благодарил её, удивлённо хлопающую глазами, за оказанную ему услугу. Он бы и дальше тряс в рукопожатии худощавую ладонь девушки в своей, если бы разыгравшийся в палате балаган не прервал Юнги, громко хлопнувший входной дверью и с порога буквально закричавший: — Господа и госпожи пациенты, а также проводящие свои рабочие часы невесть где медсёстры! Это ограбление! Медсестра, недовольно фыркнув на обвинения санитара, выскользнула из помещения, оставив за собой лишь лёгкий шлейф из запахов медикаментов. Мужчины, скромно обсуждавшие новости из газеты, словно застыли, оглянувшись на санитара. Старушка, дремавшая в своей кровати, подставляясь солнечным лучам, резко подорвалась с койки, испуганно ахнув. Тэхён смотрел на него с явным недоумением в глазах. — Позвольте мне похитить самое дорогое, что у вас есть, — вальяжно входя в палату, продолжал свой спектакль Юнги. Старушка, спросонья не разобравшая, что перед ней стоит санитар этой больницы, судорожно начала искать кошелёк под подушкой. — Его, — остановившись около инвалидного кресла Тэхёна, указал на старшего Мин. Тэ в приятном удивлении усмехнулся, укладывая небольшую сумку с вещами на свои колени, и снисходительно произнёс: — Позволяю. На улице стояла середина сентября — было относительно тепло, но уже приходилось кутаться в куртки и шарфы, чтобы не простудиться. Деревья вовсю пестрили красными и жёлтыми листьями, будто перенося людей на улице в сказочный мир. Дышалось легко и спокойно после небольшого дождя, моросившего пару часов назад, ветер нежно трепал мягкие волосы, словно по-отцовски вороша пряди, а парящие высоко в небе птицы весело перекликивались, создавая приятную слуху мелодию. Как оказалось, на улице у входных ворот на территорию больницы их уже ожидали — Чимин с растрёпанными волосами и красным отпечатком на одной щеке (наверное, он снова ночевал на рабочем месте, променяв подушку на твёрдую поверхность стола) и Чонгук, выглядящий так, словно он жених у алтаря, с нетерпением ждущий выхода невесты. — Я похитил его прямо из палаты, — приближаясь к этим двоим, заявляет Юнги. Кресло с Тэхёном он катит перед собой. — Это было проще, чем заставить Чонгука прогулять работу ради Тэхёна. Чонгук закатывает глаза. — Я сопротивлялся, но он был сильнее, — подыгрывает младшему Тэ, оживлённо жестикулируя, словно показывая сцену их боя. — Врёшь, ты сдался сразу же после того, как услышал, что я везу тебя к Чону, — парирует Юнги, останавливая коляску и отходя от неё ближе к Чимину. — Принц освободил принцессу, а она всё равно сбежала к своему злобному дракону в башню, — фыркает Мин, когда Чонгук, чуть присев, дарит Тэ приветственный поцелуй в щёку и получает в ответ точно такой же. — Если не будешь дуться, я тоже тебя поцелую, — смеётся Чимин, наблюдая за надутым парнишкой. Тот, не устояв перед соблазном, довольно хмыкает. — Но только чуть позже. — Тогда я не хочу детские и несерьёзные поцелуи, — шепчет ему Юнги. — Хочу с языком и слюнями. Чимин наигранно кривится от прямолинейности Юнги. — Это негигиенично, — так же шёпотом заявляет ему Пак. — Я чистил зубы час назад, — всё так же маняще шепчет ему младший, и Чимин окончательно сдаётся — пора и вправду переходить от неловких свиданий и лёгких чмоков, коими они тешили друг друга последний месяц, к более серьёзному этапу отношений. — Совсем другое дело, — заключает шёпотом Чимин. Чонгук и Тэхён, с нескрываемым интересом за ними наблюдающие, почти хлопают в ладоши, став свидетелями счастливой развязки. — Вы такие наглые подглядывальщики, — насупившись, бурчит Юнги, заметивший две пары глаз, пристально наблюдающих за ними. — На их месте ты делал бы то же самое, солнце, — тихо смеётся Чимин, прижимая к себе младшего. — Вы довольно забавные, если смотреть со стороны, — по-доброму усмехается Тэхён. Чонгук, нагловато ухмыляясь, согласно кивает. — Куда вы сейчас? — сменяя тему — вечно задиристого Юнги почти вогнали в краску! — интересуется Пак. Тэхён кусает губы, смотря на Чонгука, что неопределённо качает головой. — Наверное, домой , — он заискивающе смотрит на Тэ, неуверенно кивающего. — К нам домой. Чимин, заметив растерянность бывшего пациента, вопросительно изгибает брови. — Что такое, Тэхён? — чуть склоняя голову, спрашивает он. — Что-то случилось? — Мне всё ещё неловко теснить Чон-и в его доме, — ловя на себе взволнованные взгляды, признаётся Тэ. — Мы тысячи раз обсуждали это, говорили о том, что с детства мечтали жить вместе, но мне всё ещё… Не знаю, как это описать. Я будто чувствую, что стану обузой, — он виновато смотрит на Чонгука, чуть присевшего, чтобы глазами быть на одном уровне со старшим. Они действительно говорили об этом если не тысячи, то сотни раз на протяжении всего месяца восстановления и лечения Кима. С восемнадцати он так ни разу и не смог приобрести себе хоть квартиру, хоть небольшую комнату в городе — всё это время он жил на фронте, дышал войной и пылью от взрывов, делил самодельную кровать с несколькими бойцами и ни разу не имел личного, закрытого ото всех пространства. Вопрос о том, куда Тэхёну пойти после выписки, казалось бы, решился сразу — Чонгук заявил, что приютит его у себя хотя бы до тех пор, пока тот не сможет самостоятельно ходить, а лучше — до конца их жизней. Тэ согласился не сразу — чувство того, что он потеснит хозяина квартиры в его же доме, почти душило его, а ощущение собственной беспомощности лишь добавляло беспокойства. — Тэ, ты самое драгоценное, что есть у меня, — поглаживая тонкую кисть старшего, лежащую на подлокотнике инвалидного кресла, заявляет Чонгук. — Даже если бы ты был полностью здоров и имел возможность ходить, я был бы так же рад делить с тобой дом. Не считай, что станешь обузой — ты можешь помогать мне по дому, в чём сможешь, и я буду бесконечно благодарен тебе за это. Помнишь, мы же хотели жить вместе, когда вырастем и встретимся вновь? Тэхён, сжимая в своей ладони руку младшего, несмело кивает. — Извини, — он почти стыдливо опускает взор. — Конечно, я тоже буду очень счастлив жить с тобой. Обещаю, что больше не буду винить себя за это. Воспрянув духом, Чонгук светло улыбается, оставляя на лбу Тэ мимолётный поцелуй, и выпрямляется, поднимаясь с корточек. — И вы ещё смеете называть нас «слащавыми», — фыркает где-то на плече Пака вечно не замолкающий Юнги, чем вызывает тихие смешки у всех присутствующих. — Надеюсь, ты будешь навещать нас, — подаёт голос Чимин, пока всё ещё что-то бубнящий ему в плечо Юнги и не думает отлипать от мужчины. — Но не в качестве пациента. Разрешаю только в качестве моего друга или молодого человека Чонгука, если тебе так угодно. — Конечно, доктор Пак, — коротко смеётся Тэхён, держа в руке ладонь Чонгука и легонько её поглаживая, дабы не поддаваться волнам эмоций, окутывающих его, словно морской берег. — Может быть, когда-нибудь попрошу Чон-и устроить мне экскурсию по больнице — всё равно нигде, кроме первого этажа, я так и не побывал. А может, — он, хитро прищуриваясь, поглядывает на что-то заподозрившего Чонгука, — и вы к нам как-нибудь придёте. — Если, конечно, принцессе удастся уговорить своего злобного дракона, — прыскает в кулак Юнги, заметив на себе поистине воинственный взор того самого «злобного дракона». — Думаю, если мы позовём вас на какой-нибудь праздник, дракон будет не против, — подыгрывая младшему, Тэхён кидает умилённый взгляд на Чонгука. Тот наигранно хмурится, практически натурально дуясь, из-за чего выглядит ещё комичнее, и вправду напоминая сказочного дракона. — Например, на Рождество. Правда, дракончик? Чонгук фыркает. А после кивает — Чимин и Юнги действительно близки им обоим, поэтому пригласить их на совместное празднование какого-либо события и вправду заманчивое предложение. Лёгкий осенний ветер колышет слабые листья, под его напором слетающие с сухих веток. Птицы, сидящие на деревьях, перекликивались между собой, заливисто щебеча. — Кстати, — подаёт голос Чимин, уставившись в чистейше лазурное небо — сегодня было несоизмеримо ясно и солнечно. — Вы слышали? — О чём? — в непонимании ведя бровью, вопрошает Тэхён. — Война… закончилась. Стая громко кричащих птиц взмывает в бездонное небо.

♡☀️☀️☀️♡

Чонгук часто просыпается ночью. Его мучают непрерывные кошмары, ужасающими картинами застывшие в сознании. Ему видятся горы трупов, обожжённых беспощадным пламенем пожара после взрыва, он слышит душераздирающие крики умирающих от смертельных ран людей, он чувствует вину за то, что не погиб там, вместе со всеми. Сон обрывается всегда на самом ярком, но одновременно до омерзения отвратительном моменте — то на глазах Чона свой последний дух испускает один из пациентов той больницы, то на маленькую девочку обрушивается огромный кусок каменной стены и моментально убивает её, то тело некогда здорового юноши окрашивается в цвет крови, когда ему волной взрыва отрывает обе ноги и плющит голову… Чонгук хрипит из-за отсутствия голоса, пока его конечности слабо потряхивает, холодный пот льётся ручьём, на глазах застывают мелкие слёзы, а руки Тэхёна лишь крепче обвивают его мелко дрожащее тело. Тэхён постоянно просыпается беспроглядной ночью, стоит ему лишь почувствовать, как лежащий рядом мужчина начинается беспокойно шевелиться, ещё пребывая в собственном кошмаре. Его тёплые руки мягко скользят по смольным волосам, разметавшимся по подушке, нежно оглаживают шею и легко скользят по плечам и спине, успокаивая. Иногда Чонгуку и вправду становилось легче — кошмар отходил на второй план, пока спящее сознание переключалось на уверенные движения ласковых рук. А иногда — как например, этой ночью — парализующий ужасными картинами сон лишь набирал обороты. Тэхён крепко прижимает к себе тело — дрожащее, словно в лихорадке. Чон тяжело дышит, обнимая старшего за талию и носом утыкаясь в скрытую пижамной рубашкой грудь. Ему снился самый эпицентр того взрыва — обезображенное тело главного врача, размождённая взрывной волной половина туловища медсестры, явно бежавшей доложить главврачу о состоянии пришедшего в себя пациента, засыпанная землёй капельница и дотла сгоревшая кушетка. — Чон-и, я здесь, я с тобой, — успокаивающе шепчет Тэхён, пальцами скользя по антрацитовым прядям. — Это был просто страшный сон… Младший лишь сильнее стискивает мужчину в своих объятиях, донельзя близко прижимаясь к нему. Тэхён оставляет несколько поцелуев на мягких волосах Чонгука, щекой прижимается к его лбу и вкрадчиво, еле слышно говорит тому, как нуждается в нём, как боится его потерять и как был бы несчастлив сейчас, погибни тогда Чонгук. — Вспомни нашу первую встречу после стольких лет разлуки. Вспомни, как я был рад узнать в тебе своего милого Чон-и, а ты был рад увидеть меня — живого и почти невредимого, — грустно-мечтательно улыбается мужчина, пока дрожь постепенно сходит на нет, а Чонгук старается дышать всё более равномерно. Тэхён знает — Чонгуку не помогут фразы «всё хорошо» или «всё закончилось, не стоит больше переживать». Он так чертовски хорошо знает, какого лишаться хоть и не самого близкого, но ставшего привычным окружения, какого переживать смерть тех, кто совсем недавно разговаривал с тобой и подавал тебе руку помощи, какого проживать каждый день, ежеминутно задумываясь о том, что стоило и тебе умереть в том страшном событии. Чонгук винит себя в том, что не погиб во время взрыва больницы, где лечился до того момента, — и это тяжёлое бремя, возложенное на него нелёгкой судьбой. Тэхён жалеет, что не был убит во время нападения вражеского отряда на их, жалеет, что в морг тогда унесли не его, а скончавшегося прямо рядом с ним Саныля — и это непосильный груз, лежащий на его плечах. — Можем посидеть на балконе, милый, — напоминает Тэхён. После первой ночи с кошмаром, когда Чонгук поутру объяснил Тэ, что с ним частенько бывает такое, младший поведал и о способе успокоения, который применял, будучи единственным жителем этой квартиры. Прямо в спальне есть проход на крохотный балкон — там сложно уместиться даже вдвоём стоя, не говоря уже о громоздком инвалидном кресле Тэ, однако возможно, если оба человека будут сидеть на узкой скамейке, когда-то притащенной туда Чонгуком. На балкон он чаще всего приходил именно очнувшись от кошмара — в остальное время не было нужды сидеть и рассматривать окрестности с высоты третьего этажа. — Если хочешь, — поглаживая младшего по мягким волосам, добавляет он. Чонгук в его руках несколько успокаивается, почти убаюканный ласковыми поглаживаниями — так его маленького когда-то успокаивала мама, которую, к сожалению, он вспомнить не в силах. Услышав предложение старшего, он чуть приподнимает голову, глядя на Тэ, и кивает в знак согласия. В их доме существует вечная дилемма — тэхёново «ну я же тяжёлый» против молчания Чонгука, постоянно его таскающего. Инвалидным креслом Тэ пользуется лишь в отсутствие Чонгука и в его присутствии, если тот не может быть рядом с Тэхёном ежесекундно по каким-либо причинам — например, если он готовит или находится в ванной. В остальное время Чонгук, игнорируя возмущённые причитания Тэ — однажды Чон назвал их «стариковскими», за что получил нежный и любящий, но долго болевший после подзатыльник — и оставляя без внимания громоздкое средство передвижения, предпочитал носить Тэхёна на руках. Квартира своими размерами не блистала, потому перенести старшего даже из одного её конца в другой не составляло особого труда. Чонгук встаёт с кровати, пока Тэ приподнимается на локтях, плавно садясь. Прошло не так много времени с тех пор, как восстановились его рёбра, потому мужчина старался не злоупотреблять резкими движениями. Чонгук, сонный и с крапинками слёз в уголках глаз от недавнего кошмара, бесцеремонно сгребает тело старшего с кровати в свои руки, неся его на балкон. В такие моменты Тэхён даже и не думает ему перечить — Чонгуку больно, и он не хочет волновать или беспокоить его ещё больше. На улице непроглядная тьма — фонари около дома уже пару дней, как не работают, а чинить их всё никак не собираются. Слышится редкий гул немногочисленных машин, пьяные выкрики весёлых прохожих, встретивших вечер пятницы в кабаке или баре, и щебет птиц, что ещё не улетели на юг или же не собираются лететь туда вовсе. Скамья холодная, а на Чонгуке лишь лёгкие пижамные штаны — думается Тэхёну, когда младший усаживается на прохладную поверхность скамейки и утягивает на свои колени Тэ. Тот устраивает голову на плече Чона, острым подбородком почти в него впиваясь, и приобнимает его за плечи, скрытые лёгкой футболкой. — Милый, ты же простудишься, — нежно-укоризненным тоном заявляет Тэхён, прижимаясь ближе к тёплой груди младшего. Пронизывающий до костей ночной ветер своим потоком колышет их одежду, пробираясь под неё и дуя на открытые участки кожи. Чонгук ладонями растирает кожу на боках Тэхёна, немного его согревая. Старший чуть приподнимает голову, глядя на Чонгука чуть свысока в силу своего местоположения. Нежно треплет его спутанные волосы, пальцами гладит обветренную кожу щёк, ими же стирает мокрую дорожку, оставленную предательски сорвавшейся с ресниц слезой. — Нам стоит отпустить прошлое, — шепчет Тэхён, словно их может кто-то подслушать. Ветер, почти завывающий в водосточных трубах, зло скрипит зубами, не сумев расслышать человеческую речь. — Это больно и очень сложно, я знаю. На моих глазах умер мой единственный товарищ и, как я думал, единственный близкий мне человек. Словами не передать, что я испытывал тогда, когда смотрел на его бледнеющее тело. Мне казалось, он просто спит и даже дышит — я так не хотел верить в его смерть. Первые несколько дней в больнице были для меня сущим адом — я не мог умереть, но и встать на ноги, начать новую, беззаботную жизнь и найти новых друзей я тоже не мог. Я стал словно привидением, слонявшимся из угла в угол, — он прикладывает свою ладонь к щеке Чона, который тут же к ней льнёт. Он ничего не может ответить из-за неимения под рукой бумаги с ручкой и из-за темноты, в которой его жесты будут едва ли распознаваемы, однако трепетно слушает Тэхёна, впитывая в себя его чарующие своим смыслом речи. — Но появился ты. Ты буквально спас меня от той бессмыслицы, от тех страшных мыслей и поглощающего с каждым днём всё сильнее одиночества. Каждый раз во сне вспоминай, что я лежу рядом с тобой, в твоих объятиях, сжимая твою руку и прижимаясь своим телом к твоему. Каждый раз, когда ты почувствуешь, словно хочешь оказаться одной из жертв того взрыва, вспоминай обо мне. О том, как мы провели детство, о том, как впервые поцеловались, о том, как сбегали на подсолнуховое поле или на озеро, о том, как почти ежедневно общались в стенах больницы и прогуливались по её территории. Я всегда думаю о тебе, чтобы напоминать себе, что живу не зря. Ты тоже должен попробовать делать так, хотя бы ради меня. Чонгук прижимается лбом к острому плечу Тэхёна, носом почти вжимаясь в его шею, и беззвучно кивает. Тэ чувствует, как на его ночной рубашке расползаются влажные пятна от хлынувших из глаз Чонгука слёз. Тело младшего чуть содрогается — и непонятно, от холода или же от плача — и Тэхён крепко обвивает его руками, прижимая к себе Чона. Он цепляется пальцами за подолы рубашки Тэ, а тот лишь нежно гладит его по голове, щекой прижимаясь к шелковистым волосам. — Когда гаснет пламя заката, — робко начинает хриплый ото сна голос Тэхёна, — и в домах оживают свечи, я спешу к тебе в поздний час. Когда ты уходишь к Морфею, я дарю тебе трепетно-нежные объятия. Я сплету для тебя колыбельную песню из чистых грёз и сказочных снов. Спи, мой ангел… Чонгук, окончательно успокоившись, резко вскидывает голову, поражённо смотря на старшего. Кажется, эту колыбельную Чонгуку пела его мама, пока была жива, а сам он несколько раз усыплял ею не желающего отходить ко сну или обеспокоенного Тэхёна. В последний раз, насколько Чонгук помнит, он исполнял эту песню, когда ему было десять, а Тэ минуло четырнадцать — тогда старший был так взволнован предстоящей контрольной по никак не дававшейся ему истории, что не мог и глаз сомкнуть до двух или трёх часов ночи, а проснувшийся в это время младший был сильно обеспокоен состоянием хёна. С тех пор прошло практически двадцать лет — не тот период, за который можно не забыть настолько мелкие детали. — Да, я помню её, — радостно улыбаясь, хвастается Тэ. Он всегда помнил слова незамысловатой колыбельной, упорно ассоциирующейся у него с Чонгуком, их поделённой надвое кроватью в приюте и сладким спокойным сном, следующим после неё. Он напевал её сам себе в армии, если долго не мог уснуть, а помощь дежурным солдатам была не нужна; он прокручивал в голове её слова, когда смотрел на пепелище, оставшееся после пожара в приюте. — Я запоминаю всё, что связано с тобой, Чон-и. Я слишком боюсь разлучиться с тобой вновь, поэтому храню в памяти всё, что ассоциируется у меня с тобой, милый. Чонгук с немой благодарностью и любовью в глазах смотрит на него, постепенно приближаясь к прохладным из-за ветра губам Тэ. На вопрос в глазах младшего, Тэхён утвердительно кивает, подаваясь ему навстречу. Холодный ветер окутывает мужчин, сливающихся в согревающем сердце и тело поцелуе, и стыдливо прячется за кронами деревьев, словно стал свидетелем чего-то непотребного. Руки Чонгука пробираются под ночную рубашку Тэ, опаляя своей прохладой горячую кожу спины старшего, отчего тот в отместку чуть прикусывает нижнюю губу Чона. Оторвавшись, они несколько секунд восстанавливают сбитое дыхание, руками гуляя по телам друг друга. — Пойдём спать, — обессиленно шепчет Тэхён, устало роняя голову на плечо Чонгука. Тот коротко усмехается, поднимаясь со скамьи со старшим на руках, и, в порыве неожиданной игривости прикусив нежную мочку уха того, несёт Тэ в спальню, вновь выслушивая его причитания по поводу «чуть не отгрызанного уха». С этой ночи Чонгук начинает намного спокойнее спать, больше не просыпаясь посреди ночи в холодном поту, а чуть погодя, за завтраком, сообщает Тэхёну безумно радующую того новость: «Я отпустил своей прошлое».

♡☀️☀️☀️♡

— Чонгу-ук, — тянет лениво Тэ, рукой зарываясь в чужие смольные пряди. Мужчина рядом в ответ лишь вопросительно мычит, не открывая глаз и продолжая пребывать в полусонном состоянии, лёжа на животе и обнимая собственную подушку. — Чонгу-ук, — вновь зовёт его Тэхён, умилённо посмеиваясь. Грудью наваливаясь на обнажённое плечо Чона, он пальцами пробегается по мочкам ушей того, после спускаясь на открытую для подобных действий шею, и слегка массирует верхнюю часть спины. — Пора просыпаться, Чон-и. Чонгук, недовольно сопя носом, распахивает глаза, наконец взирая на мужчину, наполовину практически лежащего на нём. У него сегодня заслуженный отдых от вечной нервотрёпки с пациентами и язвящего по поводу и без напарника, какое ещё «просыпаться» в такую рань? Тэхён, замечая его насупленные брови, еле слышно хихикает. — Почти час дня, милый, — предугадывая блуждающие в гудящей голове Чонгука вопросы, заявляет Тэхён. — И это уже не рано. Чонгук сонно вздыхает, закатывая глаза и снова их закрывая. — Нет-нет-нет, ты больше спать не будешь, — тряся младшего за плечи, настаивает Ким. Его футболка — в отличие от того же Чонгука, он никак не может спать хотя бы без неё, иначе точно замёрзнет — порядком измялась за прошедшую ночь и сейчас неприятно елозит образовавшимися складками по тёплой коже Чона. Младший мученически стонет, разлепляя веки и переворачиваясь на спину. Полулежащего на себе Тэхёна он утягивает в крепкие объятия — ему нравится касаться Тэ перед сном, во время и непосредственно после. — Часам к четырём подойдут Чимин с Юнги, — вещает старший, поглаживая загорелую кожу Чонгука вверху спины. Тот брезгливо хмурится при упоминании своего ближайшего коллеги — «снова придётся терпеть этого маленького задиру». — Веди себя хорошо и не ссорься с Юнги, — замечая недовольство на лице мужчины, смеётся Тэхён. По немым рассказам Чонгука о работе и его коллегах — в основном, о напарнике — он прекрасно знает, что Юнги частенько острит, что заметил и сам, пока лежал в больнице, и иногда даже вредничает, словно обделённый вниманием ребёнок. Впрочем, так и есть — Мину всего двадцать, что не идёт ни в какое сравнение с тэхёновым «за тридцать» и чонгуковым «под». Как терпит это непослушное чудо Пак — остаётся загадкой для всех, кроме самого Чимина. — Это обязательно? — жалостливо изгибает брови Чонгук. Он, без преувеличений, лучше бы провалялся в постели до самого вечера в обнимку с нежно льнущим к нему Тэ, а затем под звуки музыки и фейерверков с улицы преподнёс бы ему свой скромный подарок, чем сейчас встанет для последующей встречи с пакостливым юнцом и его (вроде как) молодым человеком, что явно будет не в восторге от профилактического подзатыльника Юнги в исполнении Чонгука. — Да, Чон-и, обязательно, — нежно поглаживая щёки младшего, кивает мужчина. — Давай, нам нужно хотя бы умыться и немного прибраться к их приходу. Звонок в дверь раздаётся ровно в четыре часа дня, когда Чонгук домывает посуду после их позднего обеда, а Тэхён заканчивает прибираться на небольшой книжной полке — несмотря на размер, она была завалена всем, что не приживалось в другом месте. Открывать приглашённым идут вместе (Чонгук идёт и катит перед собой инвалидное кресло, а Тэхён просто наслаждается бездействием) — раз квартира общая, то и гости в ней тоже общие. — Ну и медленные же вы, — буквально перескакивая порог первым, заявляет Юнги. — Я уже почти состарился. Чимин заходит следом, в пол голоса приветствуя «парочку со странностями», как однажды окрестил этих двоих Юнги, и протягивает Чонгуку картонную коробку, которую тот тут же уносит и вновь возвращается к уже развесившему уши Тэ. — На улице такой мороз, что мы с Чимини чуть не задубели, пока шли сюда, — продолжает свою речь самый младший из собравшихся здесь. Он бесцеремонно сбрасывает с себя зимнее пальтишко, которое буквально в сантиметре от пола успевает поймать Пак и повесить то на предназначенный для этого крючок. — Какая-то женщина позавчера сказала, что заморозки на рождественские праздники не к добру, но кто она такая, чтобы распространять такую чушь? Подумаешь, чуть-чуть подморозило. Мы с Чимини вчера возвращались домой, а я поскользнулся и брякнулся в сугроб. Огромный такой, представляете? — Юнги очерчивает обеими руками фигуру, на пару десятков сантиметров больше его собственного роста и раза в три шире, чем он сам. Тэхён кивает, весело смеясь над всеми рассказами парнишки, Чимин тепло улыбается, наблюдая за Мином, а Чонгук лишь тяжело вздыхает — Юнги, помимо своей остроты на язык, был известен ещё и любовью к длинным разговорам ни о чём. Чимин и Юнги окончательно раздеваются, оставляя всю верхнюю одежду в прихожей, и вслед за внимательно слушающим младшего Тэхёном и катящим его Чонгуком направляются в небольшую гостиную, расположенную прямо по коридору. — Чимини меня оттуда буквально вытягивал, — никак не унимается Юнги, взбудораженный праздничной атмосферой. Чимину приходится даже придерживать его, чтобы тот не свернул, куда не надо, не заметив того за оживлённой речью. — У меня всё пальто было сырое после лежания в снегу, знаете ли. Наверное, многие на улице думали, что я не дотерпел до туалета… Мне было так неловко! А потом Чимини сказал, что уже поздно, а на улице темно, поэтому никто не увидит безобразия на моём пальто. Я так обрадовался, что чуть не поцеловал его прямо там, у магазина, из которого мы шли! А говорят, мужчин мечты не бывает, — ластясь к Паку, заключает Юнги. Тот тихо смеётся, приобнимая наконец-таки затихшее чудо одной рукой и быстро клюя младшего в щёку (на что Чонгук показательно кривится и, кажется, собирается сообщить о своей «неприязни» Чимину и его юному спутнику, однако получает строгий взгляд от Тэ и резко передумывает). Гости размещаются на небольшом диванчике, — порядком потёртом, но выглядящим аккуратно и чисто — Тэхён не без помощи Чонгука устраивается в своём излюбленном кресле, а последний скрывается на кухне — наверняка, чтобы распаковать принесённый Чимином небольшой торт. — Как твои успехи? — интересуется Чимин у Тэ, пока Юнги, привалившийся к нему сбоку, перебирает в пальцах светлые пряди старшего. — Чонгук помогает мне немного прогуливаться по квартире, — счастливо улыбаясь, повествует Тэхён. — Я уже и сам могу пройти пару метров, правда, не без помощи костылей. И Чон-и, который всегда на подхвате, — коротко смеясь, добавляет он. Пак невольно и сам начинает искриться радостью, наблюдая за состоянием некогда своего пациента. Тот мужчина с серым взглядом уставших глаз и желанием поскорее оказаться в могиле сейчас сидит прямо перед ним, широко улыбаясь и рассказывая о том, что потихоньку восстанавливается. Любовь поистине творит с людьми чудеса — может заявить Чимин, обнимающий ненадолго притихшего Юнги одной рукой. — У вас такая необычная пара, — подаёт голос Мин. — Один немой, другой хромой, — и, прежде чем Чимин успевает заткнуть его шиканьем о том, что невежливо говорить такое в лицо людям, так много пережившим и испытавшим, добавляет: — Вы сильные. Очень. Не думаю, что я смог бы так. Переживать собственную боль и при этом помогать другому человеку справиться с его проблемами — очень сложно, — младший тяжело вздыхает, пока Чимин нежно поглаживает его по голове, а Тэхён, тепло улыбаясь, внимательно его слушает. — Я тоже пережил не совсем приятное в своей жизни, но мне помогает Чимини, — Юнги своей ладонью цепляет пальцы Пака, переплетая их со своими. — Я стараюсь помогать и ему, хоть в чём-нибудь, но он, такой упрямый вредина, почти не грузит меня своими переживаниями и проблемами, — обиженно бурчит уже куда-то в шею Чимина. — Ты тоже сильный, Юнги, — лучезарно улыбается Тэхён, и Юнги, не будь он так сильно влюблён в Чимина, мог бы сказать, что бесповоротно очарован его улыбкой. — Не каждый делится своими проблемами даже с самым близким человеком, и не каждый способен помогать ему справляться с его переживаниями. Вечер откровений прерывает мимолётный стук костяшками по штукатуренной стене. Все присутствующие рефлекторно поворачивают головы на звук, хотя Тэхёну это не так уж и нужно — он прекрасно знает, что так делает Чонгук, когда ему срочно нужно что-то уточнить или сказать, не покидая места, где он находится. — Что такое, Чон-и? — вопрошает мужчина, в проёме между крохотной кухней и гостиной замечая знакомую темноволосую макушку. Тот кивает головой куда в сторону столешницы, не видимой за стеной. — Тебе нужна помощь на кухне? — уточняет Тэ, на что Чонгук утвердительно кивает, скользя просящим взглядом по всем собравшимся. Взоры Чимина и Тэхёна пересекаются на Юнги, что с флегматичным видом играется с волосами Пака. Тот улавливает их взгляды (к коим прибавляется ещё и чонгуков — немного недовольный, но просящий помощи) и тяжело вздыхает: — Я не хочу, — бубнит он в шею Чимина, отворачиваясь всем телом к нему. — Солнце, всего лишь немного помощи, — гладит его по голове старший. — Пожалуйста. Юнги недовольно фыркает, легонько кусая Чимина за щёку, и поднимается с диванчика, направляясь к кухне. — Так, у вас всё серьёзно? — интересуется у Пака Тэхён, когда тощая фигура Юнги скрывается за стеной. Мужчина мнётся, кусая губы и потирая ладонью укус, оставленный маленькими зубками маленького — по мнению Чимина, но не Юнги — проказника. — Думаю, что да, — неловко усмехаясь и будто бы немного краснея, пожимает плечами Пак. — Мы же с ним были чуть ли не как кошка с собакой — он огрызается, я ему замечание, а он мне снова в ответ крепкое словечко. И ведь никогда не думал, что буду так относиться к этому мальчишке. Он ещё совсем юный, но уже обиженный жизнью, а я… Обычный доктор, совсем не романтик и старше его чуть ли не в два раза. Серьёзно, пятнадцать лет разницы… — И всё же, он безумно в тебя влюблён, — нараспев тянет Тэ, дразняще улыбаясь. — И ты в него не меньше, друг мой. Чимин показательно закатывает глаза под негромкий смех Тэхёна. — Кто бы говорил, Тэ, — парирует он. — Чонгук от тебя отойти боится, словно ты исчезнешь, стоит ему сделать шаг в сторону, а ты и рад. — Конечно рад, — принимает выпад Пака Тэхён. Однако он заметно грустнеет, стоит задуматься о чём-то своём. — Единственное, что меня беспокоит — так это то, что я действительно беспомощен. Без Чон-и мне даже ванну принять сложно, не говоря уже о перемещении по квартире или выходе на улицу. Мне совестно отягощать его заботой обо мне, но без него я, — мужчина неопределённо ведёт плечами, — умру, наверное. От голода и ощущения собственного ничтожества. — Не думай о том, что забота о тебе тяготит Чонгука, — спустя некоторое время подаёт голос Чимин. — Это лишь будет угнетать тебя и усложнять восстановление. Сосредоточься на своей реабилитации — думай, как обрадуется Чонгук, когда ты сможешь ходить самостоятельно, может, и с костылями, зато сам. Думай о том, что сможешь выходить на улицу не только в дни, когда Чонгук пораньше вернётся с работы и сможет вывезти тебя, а тогда, когда тебе самому захочется. Думай о том, что сможешь устроиться на работу — да хоть бы даже к нам, санитаром — и не просиживать целыми днями, бездействуя. Позитивные мысли ускоряют процесс восстановления и делают его куда проще. Накрутить себя ты всегда успеешь, но сейчас лучше сосредоточиться на светлом будущем. — Хорошо, — шмыгая носом, в котором что-то неприятно закололо, кивает Тэ. На его губах вновь расцветает улыбка — не обременённая переживаниями, лёгкая и благодарная. Чимин в ответ облегчённо выдыхает и тянется к сидящему неподалёку Тэхёну, чтобы обнять того — сломанного физически, но не сломленного морально. Младший прижимается к нему сразу же, крепко обнимая за шею и вновь шмыгая носом — исключительно в знак благодарности за оказанную поддержку. — Я, конечно, люблю тебя, Тэхён, но если ты задумал увести моего Чимини, то я намерен драться за своего мужчину, — заявляет вернувшийся с кухни Юнги. В руках он несёт разрезанный на несколько кусочков торт, всё ещё находящийся в открытой упаковке, и блюдца с маленькими ложками. Следом за ним в комнату входит и Чонгук, принёсший пару чашек с ароматным чаем в них. Пока Чон вновь отлучается на кухню за кофе для себя, — он с детства не любит чай, Тэ уже запомнил — и какао для Юнги — ни он, ни Тэ какао не любят и не пьют, потому маленькая упаковка этой сыпучей сладости была куплена специально для привередливого гостя — Юнги вновь приваливается к боку Чимина и выдаёт совершенно по секрету: — Чонгук сомневался, на сколько частей разрезать торт, поэтому пришлось мне с этим разбираться, — тоном начальника, чьи работники полностью завалили проект, но он сумел его искусно исправить, заявляет Мин. — Я сказал, что пять будет оптимальным вариантом — нас четверо, а последний кусок достанется сильнейшему — тому, кто выиграет в нашей битве. Какой — я ещё не придумал. Чимин и Тэхён многозначно кивают на рассказ младшего, который их откровенно забавит. Иметь в компании человека, значительно младше каждого из всех её членов, — штука довольно весёлая. Особенно, если этот человек — Мин Юнги с его страстью драматизировать и красочно всё описывать. — Но здесь восемь кусков, — глядя на торт (сливочно-шоколадный, чтобы угодить всем и сразу), заявляет Чимин. Юнги, до этого спокойно ластящийся к нему крохотным котёнком, яростно смотрит на ароматную сладость, и впрямь разрезанную на восемь частей, а затем на Чонгука, безмятежно вернувшегося в гостиную с горячими напитками. — Я всегда знал, что ты немного себе на уме, но пять, — Юнги демонстрирует сначала немного опешившему Чону — он только зашёл в комнату, а на него уже повышают голос! — пять пальцев одной руки, — и восемь, — и три пальца другой руки, — немного различаются! Чонгук недовольно цокает, звучно ставя на небольшой журнальный столик перед Юнги белоснежную кружку и усаживаясь на кресло рядом с тэхёновым. — Ты предлагал устроить битву на ножах, — хмуро изгибает бровь он. Мин на это лишь показательно фыркает. — Так бы определился действительно сильнейший из нас. — У нас нет стольких ножей, — ставит точку в их споре Чонгук, откидываясь на спинку кресла. Чимин и Тэхён, ставшие невольными свидетелями перепалки коллег по работе, могут лишь неторопливо потягивать свой чай. — Солнце, сколько раз мы с тобой говорили, что твои самые безумные идеи могут быть опасны? — тоном строгого родителя вопрошает Чимин. Юнги словно сдувается, что-то обиженно бурча и сюрпая сладким какао. Чонгук в душе ликует, что неуправляемого Мина поставили на место. — Чонгук, — его руку, лежащую на подлокотнике, накрывает тонкая ладонь Тэхёна. Их кресла практически сдвинуты вместе, потому им нужно совсем немного протянуть руку, чтобы дотронуться до другого. Чонгук смотрит вопросительно, выжидающе, пока Тэхён вновь не начинает говорить: — Ты же обещал, что не будешь ссориться с Юн-и, помнишь? — С каких пор это маленькое недоразумение стало «Юн-и»? — хмурится Чонгук, напряжённо переплетая свои пальцы с тэхёновыми. — Чон-и, — добродушно улыбается Тэхён, укоризненно смотря на младшего. Тот тяжело вздыхает, побеждённо качая головой, и стуком по столу привлекает внимание самого младшего из всех собравшихся (для этого он мог бы перегнуться через столик и похлопать Юнги по руке или плечу, но он так хорошо сидит в кресле с ладонью Тэхёна в своей). — В следующий раз мы разрежем торт на пять частей, и последний кусок достанется тому, кто выиграет, например… в «камень-ножницы-бумага». Глаза Юнги блестят, словно он брошенный на улице котёнок, а Чонгук — тот, кто благородно подобрал его, замёрзшего, голодного и уже обречённого на борьбу за выживание. Тэхён довольно улыбается, Чимин удовлетворённо наблюдает за возникающим перемирием, Юнги весь светится, а Чонгук нервно поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Тэ, сплетённой с его. Идти на компромисс с вредным мальцом — то ещё испытание для него. Однако спустя пару часов разговоров по душам, громкого смеха над историями Юнги, с которым ежедневно что-то случается, и воспоминаний о моментами трудном, но всё таком же светлом детстве несколько напряжённая обстановка в компании наконец разряжается. Юнги больше не задирал Чонгука, не давая этим Чимину поводов для беспокойства; Чонгук не косился в сторону младшего и не ожидал от него новых колкостей. Неловкое настроение сменяется почти семейной атмосферой, сближая всех участников разговора. —… Чимин-и полвечера вымывал из моих волос эту доставучую краску, — размахивая руками, Юнги изображает, как его благоверный буквально пару недель назад тщательно отмывал его светлые пряди от попавшей на них зелёной краски. Под безудержный смех старших он кривится, показывая, как донельзя чистоплотный Чимин пачкал руки во въедливой краске, пока Юнги лишь тихо шмыгал носом и причитал виноватое «я так больше не буду, честно». История о том, как любопытный Мин решил прогуляться по территории действующей стройки, а на голову ему случайно упало ведро с разведённой в нём краской, вызвала много смеха у всех присутствующих — Чимин нежно улыбается, предаваясь воспоминаниям о звонке в свою квартиру поздним вечером и заплаканным Юнги за дверью, вымазанном в яркой краске; Чонгук и Тэхён просто не могут не посмеяться над излишней любопытностью Мина и тем, куда она его заводит. — Мы с краской тоже не в ладах, — смахнув с ресниц образовавшиеся на них слёзы от интенсивного смеха, заявляет Тэ. — В приюте, где мы с Чон-и росли, краски выдавали строго только на уроки рисования. А маленький Чонгук очень любил рисовать красками, — Тэхён кидает мимолётный взгляд на трепетно улыбающегося ему Чонгука, заметно веселевшего каждый раз, когда Тэхён начинал что-то рассказывать. Чимин с удовольствием слушает историю о прошлом своих друзей, каждый из которых до недавнего их воссоединения был безмерно несчастен, а сейчас словно расцвёл на глазах; Юнги хитро поглядывает на Чонгука и внимательно слушает Тэхёна — ему слишком интересно послушать о подноготной своего напарника, чтобы в дальнейшем постоянно его подкалывать всякими фактами из биографии того. — Поэтому мне приходилось лазать в кладовку, чтобы тайно их добывать. Правда, однажды управляющая приютом заметила меня за этим действием и тогда пришлось отдуваться нам обоим — мне, как похитителю, и Чон-и, как моему сообщнику. — Так вы были криминальной парочкой друзей? — выгибая бровь и прищуриваясь, уточняет Юнги. — Что-то вроде того, — отпивая немного остывшего чая, качает головой Тэ. — По ночам зимой мы сбегали на озеро неподалёку, чтобы покататься на коньках, а летом — на поле, чтобы ловить светлячков. Юнги, заинтересованно слушающий старшего, восхищённо приоткрывает рот, широко открывая глаза, и резко поворачивается к Чимину всем телом. — Чимин-и, мы тоже должны будем хотя бы раз половить светлячков! — взбудораженно заявляет он. Чимин, ошарашенный внезапным требованием, лишь хлопает глазами, выдавливая из себя удивлённое «И зачем же, солнце?» — У тебя аллергия на шерсть, рыбки мне не нравятся, значит, нашими домашними животными будут светлячки! Чонгук тихо смеётся над идеей младшего, пока тот хмурит брови и забавно дует губы, смотря на растерянного Пака. Тэхён увлечённо переводит взгляд с забавно дующегося Юнги на напряжённо вздыхающего Чимина и, закусив губу, терпеливо ждёт развязки. — Как-нибудь попробуем, солнце, — пространно кивая головой, наконец отвечает Чимин. Юнги восторженно улыбается, пару раз даже хлопнув в ладоши от излишней эмоциональности, Чонгук хмыкает, наверняка представляя, что было бы, если Чимин не согласился, а Тэхён умилённо наблюдает за младшим — будь они знакомы чуть ближе, Тэ мог бы назвать его неродным младшим братом. — Пойду сделаю себе ещё немного чая, — вставая с дивана, заявляет Чимин, разминая плечи спину парой плавных движений. — Солнце, не хочешь со мной? Юнги довольно улыбается, подобно умиротворённому долгим сном и сытным ужином кот, и стремительно подскакивает со своего места, чуть не наступая на ножку журнального столика, где были расставлены посуда и купленная Чимином сладость. — Может, вам помочь? — обеспокоенно интересуется Тэ — он не привык, чтобы приглашённые им гости вынуждены были сами за собой ухаживать. — Вдруг вы что-то не найдёте… — Тэ, — мягко улыбается ему Чимин, краем глаза наблюдающий за вприпрыжку идущим на кухню Юнги и медлительно попивающим свой холодный кофе Чонгуком. — Прошу, не лишай себя возможности провести немного времени наедине с Чонгуком, — он чуть наклоняется, практически шепча Тэхёну на ухо, — а меня — с Юнги. — Оу, — опускает взор Тэ, неловко усмехаясь. — Конечно, идите. Если что — можете спрашивать, не стесняйтесь. — Обязательно, — заверяет его Пак, аккуратно похлопывая Тэ по плечу. — Отдохните немного от нас. Чимин и Юнги скрываются в проходе, ведущем на кухню, и окончательно пропадают из поля зрения Тэхёна (и Чонгука, наверное, тоже). — Устал? — запуская ладонь в мягкие пряди волос Чонгука, вопрошает он. Чон отвлекается от собственного кофе, обращая внимание на сидящего в соседнем кресле мужчину. — Нет, — младший отставляет кружку на столик, перехватывая руку Тэ в своих волосах, и, поднося тыльную её сторону к губам, оставляет нежный поцелуй на бледноватой коже — Тэхён несколько месяцев почти не выходит из дома по понятным причинам, и Гук мысленно делает себе пометку почаще бывать с ним на улице, дабы привычный загар и здоровый румянец не сошли ещё больше. Тэхён смущённо улыбается, откидывая голову на высокую спинку кресла. — А ты, как я полагаю, уже да? — Не особо, — отвечает ему Тэ. — Юн-и очень забавный. Не знаю, почему вы с ним так друг друга недолюбливаете, но лично мне он очень нравится. Я бы хотел с ним подружиться чуть ближе. — У него немного сложный характер, — показывает забавно сморщившуюся рожицу Чонгук. — Но, если ты ему понравишься, он может пойти тебе навстречу и вредничать чуть меньше. Например, как с Чимином. — Они очаровательная пара, — переплетая пальцы с чоновыми, заговорщически шепчет ему Тэхён. — А мы разве нет? — делая хитрое лицо, подобно старшему, парирует Чонгук. Тэхён в ответ на это заливисто смеётся, чуть откидывая назад голову. — Мы тоже очаровательные, милый, не волнуйся, — заверяет Чонгука Тэ, пока тот довольно ухмыляется. Молчание чуть затягивается. Чонгук медленно поглаживает тыльную сторону ладони Тэхёна своим большим пальцем, проходясь по мало заметным ссадинам, появившимся в результате неудачной готовки, и шрамам от давно заживших ожогов — давний взрыв оставил после себя незаживающие как телесные, так и душевные раны. Старший в волнении чуть кусает губы, облизывая возникающие на них ранки и вновь протыкая нежную кожицу своими зубами. — Чон-и, — наконец подаёт он голос, несмело глядя на Чонгука. Тот, словно задумавшись, не сразу слышит его и не сразу к нему поворачивается. — Чон-и! Чонгук оживает, словно после громогласного вскрика, и с интересом смотрит на Тэ, взглядом вопрошая, зачем он ему понадобился. — Честно говоря, — Тэхён чуть мнётся, кусая губы и сильнее сжимая ладонь Чонгука в своей, — у меня для тебя есть подарок. Честно говоря, Тэхён заранее обсудил этот момент с Юнги и Чимином — втроём они договорились не обмениваться подарками друг с другом (Юнги совсем немного обиделся, что ему не достанется дополнительного подарка от Тэ и Чонгука, на что Чимин пообещал сделать ему или два, или очень большой один подарок — Мин сразу воспрял духом), так как это значило бы лишние затраты и ненужные хлопоты, а дарить подарки в паре было решено в какой-нибудь уединённый момент, чтобы разделить это мгновение лишь со своими возлюбленными. Чонгук в удивлении вздёргивает брови, и характерно дёргает головой, словно переспрашивая «Мне?» — Не знаю, понравится ли он тебе или же ты предпочтёшь больше никогда его не видеть, — неуверенно пожимает плечами Тэ, разъединяя их ладони, и тянется к собственному инвалидному креслу, стоящему совсем рядом на всякий случай. За спинкой сидения там пришит узкий, но глубокий карман, которым ни Тэ, ни Чонгук, катающий его по всем улицам и квартире, обычно не пользуются из-за его неудобного расположения и размера. Роясь там несколько секунд, Тэхён вытягивает оттуда пару изжелта-белых листа бумаги, абсолютно чистых с той стороны, которую видит Чонгук и неизвестно что скрывающих на обратной. — Возьми, — в неловкости кусая губы, Тэхён передаёт бумагу сидящему на соседнем кресле мужчине. Тот с интересом разглядывает порядком измятые листы, украдкой посматривая на неуверенно жмущегося старшего. — Переверни, — подсказывает Тэ, наблюдая за ничего не понимающим Чонгуком. Тот слушается, переворачивая листы и смотря на их обратную сторону. Рисунки. Их детские рисунки. Волшебный лес Тэхёна — с деревьями, чьи стволы синие, а листья — красные, розовые и жёлтые, с маленькой фигуркой волшебника и причудливыми животными, которых Тэ пририсовал уже на следующее утро после Рождества — «в порыве утреннего вдохновения», как заявил тогда мальчик. Уютная иллюстрация Чонгука — домик, цветущая лужайка прямо перед ним и они с Тэхёном — уже взрослые, счастливо улыбающиеся и крепко держащиеся за руки. — Не знаю, можно ли считать это за подарок, — нервно перебирая пальцы, тянет Тэ, — но, думаю, твоя мечта сбылась. Взрослые мы живём вместе, любим друг друга, а ещё вместе проводим Рождество — да ещё и не одни, а с нашими друзьями, — Тэхён улыбается своим мыслям — он тоже в детстве мечтал об их совместной жизни и праздниках, проведённых рядом с Чонгуком. — Я забрал их в день своего совершеннолетия — помнишь, тогда Чхве вывела тебя на улицу к остальным, а я остался ещё на пару минут в комнате? Нашёл их под кроватью и решил показать их тебе в будущем, на Рождество — мол, давай вспомним о том, что было двадцать с лишним лет назад и какими смелыми мечтателями мы были. Чонгук отвлекается от рассматривания рисунков, поднимая взгляд на Тэхёна. Тэ смотрит прямо ему в глаза, на дне тёмных радужек замечая бескрайний океан нежности, взбушевавшей в Чоне. Младший смотрит на Тэ так трепетно и нежно, что тот даже немного смущается под обезоруживающим взором мужчины, неловко опуская глаза. — Я пойму, если ты захочешь избавиться от них, как от напоминания о сгоревшем приюте или о том, что пришлось нам обоим пережить за время нашей разлуки, или если ты не воспримешь их как подарок, — почти задыхаясь, на одном дыхании выпаливает Тэхён. Ему очень неловко, что он не придумал ничего лучше, кроме как вручить своему возлюбленному в качестве подарка рисунки, напоминающие об их весёлом детстве и светлых мечтах. Его ладонь накрывает чонгукова, нежно поглаживая его кисть, а сам Чонгук льнёт к его губам, мягко до них дотрагиваясь собственными. Дыхание Тэ становится более спокойным, сердце перестаёт бешено колотиться, переживая, понравится «подарок» Чонгуку или нет, а сам Тэхён чуть обмякает, плавно двигая губами. — Я люблю всё, что связано с тобой, — отстранившись, успокаивает старшего Чон. — Я был бы безмерно рад, даже если бы ты в качестве подарка преподнёс мне в банке воздух, которым дышал, а ты даришь мне наше общее прошлое и наши общие воспоминания о месте, где мы познакомились, подружились и полюбили друг друга. Я более, чем счастлив, Тэ. Спасибо за это. Чонгук вновь целует его, но уже в горящую румянцем щёку, получая в ответ облегчённую улыбку на родных губах. — Я рад, что тебе понравилось, — хихикает старший. — На следующее Рождество подарю тебе банку с воздухом, которым я дышал. Чонгук, усмехаясь, закатывает глаза под негромкий смех Тэхёна, вновь крепко переплетающего их пальцы. Младший откладывает рисунки чуть в сторону, дабы случайно не запачкать их чем-нибудь со стола и не порвать, и показывает Тэхёну интригующее: — У меня для тебя тоже кое-что есть. — Ого, — выдыхает Тэ, искренне удивляясь. Почему-то в его понимании «обмен подарками» должен был быть односторонним — Чонгук своим появлением четыре месяца назад и так сделал огромный подарок Тэ и на прошедший ещё в армейских рядах день рождения, и на незаметно приблизившееся Рождество. — И… что же это? Чонгук лишь загадочно улыбается, протягивая Тэхён лист бумаги — когда Чону нужно много чего рассказать или объяснить, он пишет на бумаге даже для людей, которые замечательно владеют языком жестов и без ошибок его понимают — в отличие от того же Тэхёна, например, который, несмотря на длительное и тщательное обучение, всё ещё иногда может не понимать Чонгука дословно, лишь небольшими отрывками. Принимая лист бумаги, Тэ разворачивает его, замечая текст, написанный словно в порыве чувств — страстно и торопливо. «Тэ, Мне нужно многое, очень многое тебе сказать.» Тэхён краем глаза замечает, как Чонгук встаёт с кресла и выходит из комнаты — скорее всего, свой подарок Чон решил достать из его укрытия лишь в сам момент вручения. Очень интригующе. «Мы встретились впервые, когда мне было все четыре — я был напуган, потому что мои родители погибли, а меня в приют притащил какой-то мужчина — полицейским он был или военным, я так и не разобрал. Мне было страшно, я очень долго плакал, сидя на холодном полу — кажется, тогда был конец осени. Когда я увидел тебя — растрёпанного, с выпавшими молочными зубами, но так забавно улыбающегося мальчишку чуть старше меня, я сначала подумал, что умер и попал в рай, а ты — один из ангелов, что меня встречает. Помню, как я таскался за тобой хвостиком, пока старшие и воспитательницы лишь смеялись — говорили, что ты в ответе за того, кого приручил, то есть меня. Рад ты был присматривать за малолетним ребёнком или же в душе мечтал, чтобы я дал тебе хоть немного личного времени и отстал хотя бы на пару дней — я не знаю, но я безумно благодарен тебе. Благодарен за то, что принимал в качестве подарка мои маленькие букетики из растущих в лесу цветов, что кормил меня кашей, когда я того не хотел, заговаривая мне зубы, что осваивал вместе со мной таблицу умножения, что никак не хотела мне даваться. Когда я чуть подрос — это было лет в двенадцать, полагаю — я понял, что то, что я к тебе испытываю, нельзя описать как «дружба» или «братская любовь». Помню, как горели мои щёки, когда я впервые задумался о поцелуе с тобой — мы учили уроки, ты прикусывал кончик карандаша, а я вскользь задумался о том, насколько нежные и сладкие у тебя губы. Помню наш первый поцелуй — как ни странно, его начал я. Мы были одни в комнате, ты безудержно болтал о том, как раздражает тебя история и что, будь твоя воля, ты этот предмет никогда бы не изучал, а я решил проверить, будет ли тебе целоваться со мной так же противно, как и изучать нелюбимую тобой историю? Помню, я бегал от тебя последующие пару дней, а потом подкинул записку с объяснениями — мол, люблю тебя, но не хочу портить нашу дружбу, поэтому, если не испытываешь ничего ко мне, я могу даже уйти из приюта, дабы не смущать тебя даже одним своим видом.» Тэхён весело усмехается — как он тогда запаниковал, узнав о том, что Чонгук выставил ему своеобразный ультиматум: либо любовь, либо он уходит, чтобы не смущать своими чувствами ни себя, ни Тэхёна! К счастью, Тэ тогда и сам испытывал к лучшему другу нечто, похожее на симпатию, но бывшее чем-то более глубоким и приятным. «Хорошо, что ни один из нас тогда не поддался эмоциям — я не решил уйти из приюта, а ты не начал со мной встречаться только потому, что иначе потерял бы меня раз и навсегда. Мы тогда всё спокойно обсудили и пришли к выводу, что начнём встречаться, но чуть позже — когда чувства окончательно окрепнут, а мы точно поймём, что хотим этого. Увидев тебя в больнице и подглядев твой диагноз у Чимина в папке, я был ужасно напуган, что ты не выживешь и больше не подаришь этому миру свою потрясающую улыбку. Я всегда хранил её в памяти, как надёжный ориентир — моей путеводной звездой, моей целью и мечтой всегда был ты, Тэ, никогда этого не забывай. Идея с письмом пришла ко мне, когда мы с Юнги забирали пациента с соседней койки (знал бы ты, как я заволновался, когда я услышал, что в твоей палате умер мужчина твоих лет — ненароком я даже подумал, что это ты), а ты, уже очнувшись, немного начал переговариваться с Чимином. Как видишь, она оказалась дельной — я смог рассказать тебе всё, что хотел, и всё, что нужно было, чтобы ты обо мне не волновался. Приятные воспоминания, правда? Все они так приятны для меня лишь потому, что в них есть ты — живой, практически невредимый и такой бесподобный в любом своём состоянии. Твои опасения по поводу того, что я могу разлюбить тебя, оказались более, чем напрасны — ты для меня единственный в своём роде, и даже если бы меня поставили перед выбором — тысяча самых идеальных людей со всего мира, которые будут очень сильно меня любить, и ты, я бы без колебаний выбрал тебя. Даже если бы ты не любил меня так, как любишь сейчас. Я всегда выбирал, выбираю и в будущем, если понадобится, выберу тебя. В моей жизни есть место только тебе, мой драгоценный Тэ, и никому больше.» Тэхён боковым зрением вновь улавливает движение в комнате — Чонгук вернулся, занимая место у кресла Тэ. «Поэтому, смысл моей жизни, радость моей души, самый великолепный и неподражаемый Ким Тэхён, готов ли ты принять моё предложение?» Письмо внезапно заканчивается — в нём не договаривается, какого рода это предложение и зачем именно надо было всё это расписывать. Тэхён полагает, что Чонгук, как самый настоящий романтик — коим он, кстати, себя не считает — решил перед вручением подарка ещё раз напомнить Тэхёну, как сильно он его любит, как жить без него не может и что не разлюбит его ни в коем случае, как и написано в письме. — Красиво написано, — вертя в руках письмо, заявляет Тэхён. Он действительно чуть не пустил слезу — пылкие признания в любви и воспоминания о прошлом всегда были его слабостью. — Но я так и не понимаю… Тэ кидает взор на стоящего около его кресла Чонгука (не на одном колене, но почти — на корточках) и замирает. Всё внутри падает вниз со стремительной скоростью, пальцы, сжимающие письмо, мелко дрожат, дыхание учащается, а глаза бегают от волнующегося лица Чонгука к зажатому в его руке украшению. — Так ты… — Тэхён нервно облизывает губы, гулко сглатывая. Его душу терзают сомнения — а правильно ли он понял?.. — ты делаешь мне предложение? — уточняет на всякий случай, чтобы не казаться идиотом, но, кажется, он выглядит ещё более глупо, когда спрашивает об этом в лоб. Чонгук без промедления кивает. — Извини, что не на одном колене, — коротко улыбаясь, извиняется он. — Они немного болят после рабочей недели. — Н-ничего страшного, — неловко усмехаясь, отвечает Тэ. — Так, ты… предлагаешь мне пожениться? Чонгук вновь нетерпеливо кивает. Он знает, каким заторможенным становится Тэхён в напряжённые и волнительные для него моменты, но это дело не требует никаких отлагательств — здесь лишь один вариант ответа. — Но мы ведь… не сможем, — заламывает пальцы Тэхён. — Я безумно люблю тебя и без штампа в паспорте, Тэ, но я очень хочу, чтобы все знали, что ты мой, а я твой, — просяще смотрит на него Чонгук. — Это будет почти как парные украшения — я слышал, такое популярно у некоторых пар сейчас. — Я… — Тэ виновато смотрит на Чонгука, словно прося прощения за своё промедление — естественно он скажет «да» тысячу, миллионы, миллиарды раз, покажет кольцо на безымянном левой руки каждому на этом свете, а когда умрёт — ещё и на том, чтобы все наверняка знали, что у него есть такой безмерно любящий его Чонгук, а у этого безмерно любящего его Чонгука есть он, Тэхён — тот, что ценит Чонгука и дорожит им больше жизни, отдаст всё за то, чтобы его любимый Чон-и всего лишь был рядом, живой и здоровый, а всё остальное — просто какая-то ерунда. Чонгук обеспокоенно глядит на него, растолковывая эту секундную задержку как что-то плохое, как будто бы Тэ может сказать «нет» и он обязательно сейчас это скажет. Чон обсуждал это с Юнги — сразу после того, как придумал всё это, буквально неделю назад — и высказал свои опасения по поводу того, что Тэхён может сказать «нет», и на этом их отношения закончатся раз и навсегда. Юнги тогда чуть не огрел нервного Чона первым попавшимся под руку костылём с вопящими криками «Вы знакомы больше, чем я живу, а ты нервничаешь, что он не захочет разделить с тобой одни побрякушки на двоих!», а после Чонгуку даже пришлось прибегнуть к помощи Чимина, который единственный был в силах успокоить разбушевавшегося Мина. — Я согласен, Чон-и, — нежно улыбаясь, заявляет Тэхён. — Мы так долго любили друг друга, хранили эту любовь и ждали встречи далеко не для того, чтобы сейчас отказываться от этой любви под страхом ответственности. Тем более, это лишь для нас такое большое событие, а для остальных — буквально ничего. То, что нужно для настоящей любви. Чонгук счастливо улыбается в ответ, надевая на палец Тэ точно подходящее ему кольцо, сопровождая это мягким поцелуем в тыльную часть ладони. Приподнимаясь с пола, он осторожно поднимает Тэхёна с кресла, подхватывая его под лопатками и коленями, и кружит над полом, утягивая в крепкий поцелуй. Тэхён смеётся, резко вздыхает от неожиданности и со всем пылом отвечает Чонгуку на поцелуй. Всё как на настоящей свадьбе — клятвы, кольца, поцелуй, один из женихов на руках у другого и даже свидетель в лице мелькнувшего в проходе Юнги — его любопытную мордашку Тэхён заметил ещё когда Чонгук поднимал его с кресла, однако потом та скрылась, явно утянутая в сторону Чимином. — А мы всё видели! Мы ваши свидетели! — вприпрыжку выходя с кухни, дразняще заявляет Юнги. Тэхён моментально отстраняется от губ Чонгука, растрёпанно глядя на выходящих с кухни хитро щурящегося Юнги и искрящегося радостью за друзей Чимина. Чонгук, усмехаясь неожиданному приходу Чимина и Юнги, оставляет контрольный поцелуй на кончике носа Тэхёна и усаживается в своё кресло, устраивая Тэ на свои колени. Тот жалобно тянет «Я же тяжёлый, все ноги тебе отсижу», в ответ на что Чон лишь выгибает брови, показывая: — Совершенство меня никогда не обременяло, — и довольно улыбается, когда Тэ смущённо утыкается в его плечо и, вопреки своим бурчаниям, сжимает руку Чонгука в своей. Может, он и считает Гука самодовольным наглецом, но любит его так же сильно, как и желает ущипнуть. Или укусить — чтобы наверняка было неповадно вгонять старшего в краску перед любопытно уставившимися на них парами глаз. Вернувшись на своё место, Юнги возвращается к своему недоеденному кусочку торта, от которого его так безжалостно оторвал Чимин, утаскивая на кухню. — Вы так долго тут лобызались, пока мы с Чимини не пришли, — начинает он, укоризненно глядя на притихшую парочку. — Мы могли бы даже немного заняться непристойностями на вашем столе, — Чимин от неожиданности давится своим чаем, а Чонгук подозрительно щурится, беспокоясь за нетронутость и чистоту кухонной мебели, — но не сделали этого из уважения к вам. Точнее, я предложил Чимини, а он сказал, что нельзя так делать в гостях. Хотя вы на своём примере показали, что при гостях таким заниматься очень таки даже можно. Бессовестные вы хозяева, парочка со странностями. — Мин Юнги испортил нам всю романтику, — незаметно для Юнги сообщает Тэхёну Чонгук, явно недовольный внезапным выговором от младшего, а Тэ лишь смеётся с его обидчивого выражения лица. Потому что Тэхёну абсолютно всё равно — его не волнуют ни вредные напарники его возлюбленного, ни стихшая война, оставившая за собой огромный кровавый след в их жизнях, ни собственная инвалидность, ни немота Чонгука. Потому что если рядом с Тэхёном находится Чонгук, счастливо улыбающийся и крепко сплетающий их пальцы, он вытерпит все кóзни судьбы-проказницы. Когда Юнги затихает, перестав браниться на внезапные проявления любви хозяев дома, в гостиной повисает тишина. Не неловкая, какой она была после первого поцелуя Чонгука и Тэ, не болезненная, какой она была, когда Тэхён был оглушён взрывом, не гробовая, какой она была, когда Чонгук и Юнги выносили бездыханное тело близкого друга Тэ из палаты — спокойная и уютная, греющая в своих объятиях жмущихся друг к другу Тэхёна и Гука, уплетающего свой торт Юнги и мягко за всеми наблюдающего Чимина. Чонгук тяжело вздыхает, словно хочет сказать, но не может, а затем выдаёт неожиданное почти для всех: — Люблю… тебя. Тэхён замирает, слыша скрипучий голос, почти позабытый, и переводит шокированный взор с Чимина, не менее ошарашенного до сегодняшнего дня неведанным голосом, на нежно улыбающегося ему Чонгука. Тот сумел произнести пару слов спустя практически год бесконечного молчания и переживаний, что способность говорить не жестами, а языком так и не появится вновь. На Чонгука направляется взгляд сразу двух пар ошарашенных фактом появления у него речи глаз — безмерно радостные Тэхёна и приятно удивлённые Чимина. Прежде, чем Тэхён успевает выдавить из себя потрясённое «Ты… говоришь», Юнги, преспокойно жующий свой кусочек торта, глупо хихикает: — И ты так долго об этом молчал? Громкий смех всех четверых заполняет небольшую гостиную бедной квартирки на третьем этаже. В одиноком окне свет горит до самой ночи, пока Юнги весело щебечет о том, что был осведомлён о планах Чонгука и о медленном, но верном возвращении его речи, пока Тэхён любовно жмётся к Чонгуку, не переставая радостно восклицать: «Твоя речь восстанавливается!», пока Чонгук счастливо ему улыбается и пытается сказать ещё что-нибудь — у него это откровенно плохо получается, но без усилий, как известно, не стоит ждать результата; пока Чимин прижимает к себе оживлённого беседой Юнги и весело поглядывает на коллегу и новообретённого друга.

Похоже, мечты имеют свойство сбываться. Чонгук и Тэхён в этом уже убедились.

♡☀️☀️☀️♡