ты для меня ценнее жизни (и с каждым днём я влюбляюсь всё сильнее)

♡🌻🌻🌻♡

Ясная ночь неторопливо сменяется влажным утром, серым из-за дождевых туч небом и полупрозрачной дымкой, нависшей над полем. Высокие стебли подсолнухов мерно покачиваются, вторя сонным веяниям ветра. Тёплый запах солнечных цветов окутывает тело: подсолнухи пахнут солнцем, даже когда то и не думает показываться после своих проказ. Раннее утро до невозможности прозрачное, несмотря на белёсую пелену тумана и намечающийся дождь. Влажная от росы земля словно вновь дышит, отходя от минувшей недельной засухи, и набирается сил, жадно поглощая посланную ей воду. Свежая трава зеленеет и благоухает, кружа своим ароматом юную голову, на ней пристроившуюся, а на ресницы попадают крошечные капли росы, отчаянно сорвавшиеся с жёлтых лепестков. Спросонья ветер путается в коротких волосах, нелепо из них выпутываясь, и взмывает вверх, оставив после себя лишь недовольные вздохи. На дворе начало плодоносного августа, а на душе словно пестрящий май — тёплый и яркий, очаровательный в своём благоухании и бесподобный в своих жизнеобильных картинах. Лёгкая ткань рубашки развевается при беге, словно подговорённая ветром, уже холодившем разгорячённую кожу. Тяжёлое дыхание звучит в ушах громче, чем звук шагов, свист пронизывающего воздуха и жалобный шелест крепких стеблей цветов солнца и мелких травинок под ними. Ладони отклоняют в сторону огромные подсолнухи, преграждающие обзор. За подобную наглость цветы презренно смахивают на мальчика свою росу, но он даже не замечает того, будучи движимый своей целью. Чонгук бежит, бежит изо всех сил, дыша через раз, но не останавливаясь ни на мгновение. Даже не смотря на пышущие своим великолепием солнечные подсолнухи, он быстро пробирается по полю. Глаза бегают из стороны в сторону, пропуская из виду цветы и ища то, за чем он гонится последние минут пятнадцать или даже больше — счёт времени потерян, в спешке забыты секунды и часы, минутам не придаётся никакого значения. — Тэхён! Он обнаруживает его на небольшом островке игловатой травы, лежащего среди росистых травинок и хитрым взором наблюдающего за тяжело дышащим Чонгуком. Наглая насмешка касается уст Тэхёна, пока в голове младшего пожаром горят все волнения за Тэ, что так внезапно исчез на просторном поле среди огромных подсолнухов и редкого тумана. — Мы договорились встретиться на краю поля! — гневно отчитывает старшего Гук, оглядываясь по сторонам. Поле действительно заканчивается через пару метров от этого места, однако этот край не примыкает ни к деревне, что расположена неподалёку от приюта, ни к опушке леса, где расположен сам приют. Места с натяжкой можно назвать знакомыми — отсюда виднеется сельская дорога, явно ведущая из деревни в другую, более дальнюю и более населённую. Упомянутый лес тоже виден, даже в тумане — можно даже различить очертания вековых сосен и угрюмо склонившихся елей, если только хорошо присмотреться. — Но не уточняли, на каком, — склонив голову, ехидно хихикает Тэ. Юноша приподнимается на локтях, ладонью хлопая по шелковистому покрову рядом с ним, что должно расцениваться младшим как приглашение присесть. Тот обиженно хмурится, сомнительно оглядывая крохотные капельки росы на малахитового цвета ворсинках, и всё же принимает приглашение, осторожно пристраиваясь рядом с Тэхёном. Тэ победно улыбается, исподлобья глядя на серьёзного Чонгука, что сминает в пальцах сорванную травинку. Его летние брюки — точно такие же, как и у Тэхёна — покрываются мелкими сырыми пятнами от капель с травы, а льняная рубашка с коротким рукавом, выбившаяся из-под ремня из-за продолжительного бега, забавно вздувается и колышется, подгоняемая ветром — здесь, в окружении высоких цветов, не так остро ощущаются его интенсивные порывы. Тэ полноценно садится рядом с младшим, когда подмечает, что на лице того нет и намёка на недавнюю задорную улыбку. Вредные травинки липнут к ткани рубашки и брюк, смоченных росой, руки неловко укладываются на согнутые колени, а глаза внимательно осматривают младшего. — Ты обиделся? — делает предположение Тэхён, виновато смотря прямо в чоновы глаза. Те очень глубокие и слегка печальные — всегда, даже если Чонгук беспрестанно смеётся. Старушка Чхве говорила, что это отличительная особенность их, приютовцев — лишившихся семьи в раннем возрасте и выросших не в родительской любви и ласке, а в лесу и постоянном страхе перед войной. Может, и у Тэхёна глаза тоже всё время печальные — он не знает наверняка, ведь видит в них лишь тёмно-карего цвета радужку, а в глазах Чонгука — всю свою жизнь. Чонгук кидает на него хмурый взгляд, ненароком встречаясь с тэхёновым, и вновь опускает его на истерзанную вдоль и поперёк травинку. Он всегда делает так, когда нервничает — и поэтому Тэ беспокоится, что причиной тому может быть он сам. — Ты так внезапно пропал из моего обзора, — подаёт голос Чонгук, не поднимая головы. Травинку разделяют надвое, прямо по очертанию жилки в центре. — Я ненароком подумал, вдруг ты упал и ударился, — пластинку разрывают прямо по контуру каждой видимой жилки, — или вообще потерял сознание. Среди этих подсолнухов ни черта увидеть нельзя. Я даже звал тебя пару раз, — половина травинки, полностью облысевшая, летит к сёстрам, со скорбью принимающих её растерзанное тело, а в руки, покрытые травяной кровью, попадает её вторая половинка. — А ты мне не отвечаешь. На краю поля тебя нет, голоса твоего не слышно, никакого движения на этом чёртовом поле. А потом ты, отлёживающийся здесь и нагло смеющийся. Что должен я подумать? Что ты жестоко надо мной пошутил? — вторая половина травинки оказывается выброшенной, даже не выпотрошенная окончательно. Остальная зелень наверняка ужасается жестоким убийством одной из своих сестёр, однако Чонгуку плевать — таким же образом он бы расправился с наглостью во плоти, сидящей прямо рядом с ним. В профилактических целях, так сказать. — Извини, — шмыгает носом Тэхён. Возможно, он, глупый, ещё и простудился, приминая собой влажную траву в лёгкой одежде — думается Чонгуку, что тут же отгоняет от себя подобные мысли — он злится на Тэ, а переживания за здоровье этого наглеца в эту злость входить не должны! — Мне правда жаль, Чон-и. Не знал, что так напугаю тебя. Чонгук недовольно хмыкает. — Ты со своими глупыми шутками меня не напугал. Я переживал за то, что ты, возможно, потеряешься здесь или что ты действительно упал и сломал что-нибудь. Может быть, ты вообще потерял сознание и никак не выберешься с поля в одиночку, а мне придётся, во-первых, тебя искать и тащить на себе до приюта, а во-вторых, отчитываться перед воспитательницами и Чхве, почему мы вообще в такую рань куда-то выбрались, почему мы прогуливаем уроки и почему ты в таком состоянии, — на пальцах перечисляет Чонгук, словно отчитывая старшего. Тот виновато закусывает губу, подмечая, что Гук во всём, как ни странно, прав. Парнишке совсем недавно исполнилось четырнадцать, а он мозгом блещет похлеще почти совершеннолетнего Тэхёна. Обидно, ведь Тэ всё-таки старше и всё ещё хочет казаться в глазах младшего несоизмеримо крутым и умным, как было это лет пять или чуть больше назад. — Хорошо, извини, пожалуйста, я больше так не буду, — Тэхён плюёт на свою гордость и гложущее «обидно», ведь видеть хмурого — читать как «очень расстроенного» — Чонгука далеко не приятно и не весело. Юноша придвигается ближе, своим плечом прижимаясь к чонову плечу, и укладывает на него голову. Носом зарывается в льняную ткань, лбом потираясь об оголённую шею, ладонями поглаживает озябшие руки Гука, растирая покрытую мурашками кожу, и виновато глядит прямо перед собой — на шею и линию челюсти младшего, что никоим образом не отвечает на его прикосновения. Первый поцелуй приземляется прямо на чуть оголённое из-за сползшей рубашки плечо, заставляя младшего чуть вздрогнуть. Следом губы Тэ коротко мажут по основанию шеи и ей самой, словно очерчивая неровную линию. Губы перебираются на щёку мальчишки, пока тот нервно перебирает пальцы. Тэхён когда-нибудь станет его погибелью — со всеми этими глупыми розыгрышами, сумасбродными выдумками и дурманящими способами извинений. Когда губы старшего упрямо подбираются к губам Чонгука, тот не выдерживает и выпаливает резкое: — Тэхён! — Я для тебя вообще-то хён, — щёлкая младшего по носу, уточняет Тэ. Мальчишка морщится от неприятного столкновения с пальцами, а Тэхён останавливает свои губы где-то в районе щеки, не позволяя им двигаться дальше без разрешения. — Что такое? — Это, — Чонгук мнётся, кусая губы. Если сейчас он скажет, что ему страшно или неприятно, Тэ воспримет это как оскорбление? На самом деле, Тэхён наверняка чувствует то же самое — неловкость и непонятно откуда взявшиеся опасения сделать что-то не так, — это очень смущает. Их отношения совсем недавно переросли из дружеских в более близкие, которые и романтическими было назвать пока сложно — сказывались неопытность обоих, достаточно юный возраст и не такой строгий, но всё ещё присутствующий контроль воспитательниц над обитателями приюта, затрагивающий даже их личную жизнь. Помнится, однажды старая Чхве чуть не застукала их за поцелуями в тесной кладовке — Чонгук уже почти был готов запустить свой язык в напористый рот Тэ, переходя к более «взрослому» этапу их отношений и более глубоким поцелуям, когда старушка прошлась по коридору мимо этого помещения, тем самым значительно напугав обоих, так и замерших в объятиях друг друга. Ни один из них ещё не привык полностью к тому ощущению странного шевеления в районе брюшной полости, что возникало при каждом поцелуе, даже самом невинном чмоке, коими так любил будить Чонгука Тэ, когда тот оставался с ним на всю ночь. Соседей у Тэ теперь не было — по достижении шестнадцати нудного Сомина переселили к ребятам постарше, а через пару лет его забрали в армию — как и происходило со всеми мальчиками-выпускниками этого приюта. Затем, всего полгода назад, Нику тоже стукнуло восемнадцать, его тоже нарядили в камуфляжную форму, вручив, словно почётную награду, оружие, и отправили на фронт, манерно отсалютовав. Комната Тэхёна опустела стремительно быстро, потому Чон, делящий теперь свою комнату с — как же ему не везло — четырьмя детьми, часто оставался у него на ночь, описывая то остальным как последствие нехватки личного пространства в собственной комнате. — Милый, — уткнувшись в щёку мальчика теперь носом, смеётся Тэхён. — Когда мы целуемся с языком, тебя это почему-то не очень смущает. — Отстань, — насупленно бурчит Чонгук, чуть поведя головой в сторону — по-хорошему советует старшему отцепиться. Тот упрямо прижимается к нему всем телом и даже не думает отлепляться. — Не хмурься, а то морщины рано пойдут, — хихикает Тэ, пальцем разглаживая складочки между бровей мальчика. Тот практически сдаётся под напором нежных прикосновений и весело хихикающего Тэхёна на своём плече — пристраивает ладони на колене старшего, льнёт к его касаниям и блаженно прикрывает глаза, когда тот вновь целует его в рдеющую от смущения щёку. — Обещай, что больше не будешь заставлять меня так сильно волноваться за тебя, — уткнувшись взором в травяной покров, просит Чонгук. Тэхён довольно улыбается, словно исполнилась его заветная мечта, и оставляет звонкий поцелуй на щеке младшего, торжественно провозглашая «Обещаю!»; Чонгук на это лишь наконец расслабленно смеётся и тормошит растрёпанные во все стороны волосы Тэ. — И что мне с тобой делать… — Говоришь так, словно дряхлый старик, — хмыкает Тэхён, покусывая нежную кожицу мочки уха Гука. Тот сдавленно шипит от мимолётной боли и тыкает пальцем в рёбра старшего, отчего тот задорно-недовольно вскрикивает. Губы Чонгука ловко крадут громкий звук с уст Тэхёна, приминая их собой. Мягкая кожица соприкасается с точно такой же, нежно мажет по ней, ласкает языком и чуть прикусывает зубами. Ладони Чонгука плавно опускаются на щёки Тэ, большие пальцы поглаживают уголки губ и еле виднеющиеся скулы, пока старший своими руками накрывает чоновы, вызывая у того мурашки от накрывающей эйфории. Языки неторопливо переплетаются, горячее и влажное дыхание обоих сливается в единый звук. Сердце бьётся часто-часто, словно пытается выскользнуть из грудной клетки, а пальцы рук нежно переплетаются в успокаивающем жесте. — Каждый поцелуй, который начинаешь ты, должен считаться легендарным, — отрываясь, хихикает Тэхён. Чонгук, переводящий дыхание, лишь смущённо хмыкает, облизывая губы. — Зато ты слишком любишь это дело, — чуть краснея щеками, бурчит в ответ младший. Тэхён заливается кристально-чистым смехом. — А тебе это слишком нравится, — тыча пальцами мальчику в рёбра, парирует старший. Чонгук замолкает — ему действительно очень нравится чувствовать тепло тэхёновых губ на своих, делиться с ним драгоценным воздухом, задержавшимся между их лиц, и прижиматься своим телом к его, греясь в объятиях друг друга. Но это смущает — ровно настолько же, насколько нравится. Хоть Чонгук и кажется серьёзным, а временами даже угрюмым или грубым, в душе он всё ещё ребёнок, познающий свою самую первую любовь. Тэхён, замечая замешательство Чонгука, не спешит вырывать его из раздумий. Он устраивает свою голову на плече младшего, носом зарываясь в лёгкую рубашку того, и, прикрыв глаза, безмолвно наслаждается свежестью раннего утра и тёплым телом под боком. — Кажется, начинается дождь, — спустя несколько минут тишины тихо заявляет Чонгук. Тэхён, практически заснувший на его плече, непонятливо хмурится, совсем не понимая, с чего младший так решил. Он с вопросом в глазах цвета тёмного солнца поднимает голову, устремляя взор на Чонгука, и тут же чувствует несколько редких капель, упавших на щёки и покрасневший от утренней прохлады нос. — А ведь я так хотел посидеть с тобой чуть дольше, — страдальчески тянет Тэхён, лёгким движением тонких пальцев стряхивая влагу с лица. Чонгук забавно жмурится, когда капли дождя попадают и ему на нос, а старший на это лишь умилённо смеётся, разглаживая воду по кончику носа мальчика. — Может, останемся здесь? Вместе промокнем под проливным дождём. Эх, романтика, — растягивает губы в мечтательной улыбке Тэ, наблюдая за младшим. Тот в сомнениях закусывает губу, устремляя взор антрацитовых глаз в серое небо. — Не думаю, что это хорошая идея, — заключает Чонгук, рассматривая плотно затянувшие небо дождевые тучи. — Кажется, дождь будет или сильный, или очень долгий. Мы промокнем и простудимся быстрее, чем вдоволь належимся здесь. — Наверное, ты прав, — согласно вздыхает Тэхён. Редкие капли всё ещё незаметно покрывают влагой их щёки и волосы, однако ни один из них не трогается с места. Тэхён полулежит на плече Чонгука, пока тот перебирает в пальцах край своей незаправленной в брюки рубашки. — Хён, я… — лепечет Чонгук, прижимаясь ближе к тэхёновому телу. Тот приподнимает голову, внимательно наблюдая за мальчишкой, — я так не хочу тебя отпускать. Даже думать не хочу, что будет, когда тебя вышлют отсюда. — Не забивай голову слишком тяжёлыми мыслями, — тонкими пальцами скользя по мягкой щеке младшего, шепчет Тэхён. — Что бы ни случилось, думаю, мы всё равно встретимся, да? — Там же война, Тэ, — хмурится Чон, льня щекой к прохладным пальцам старшего. Его голос достаточно твёрдый, но моментами — дрожащий и ослабленный, будто страх сжирает его изнутри, липкими нитями окутывая внутренние органы. — Наши родители умерли из-за того, что даже в городах идут военные действия, а ты представь, что творится на самом фронте. Тэхён даже представить себе не может, какой ужас испытывают солдаты, оказавшиеся в самом эпицентре боя. Оглушительные взрывы и бесконечные пожары, тысячи трупов и сотни раненых, крики отчаяния и мольбы о спасении. Ему тоже предстоит оказаться в подобном месте уже через пару месяцев, после того, как ему исполнится восемнадцать и он пройдёт краткое обучение военному делу. Всё это уже давно его не страшит — гораздо страшнее думать о том, что здесь, в неприметном приюте в лесу, недалеко от небольшого поселения, останется кто-то, чьей жизнью он дорожит намного больше собственной. — Если ты будешь так же сильно любить меня, — тихо произносит Тэхён, неуверенно облизывая губы. Чонгук смотрит на него, точно маленький растрёпанный птенец, чьим мечтам о полётах не суждено сбыться, — то обещаю, я точно выживу, и однажды мы найдём друг друга. Живых и невредимых. — Если бы всё было так просто, — печально вздыхает Гук, тысячу раз пожалевший, что вообще завёл разговор на тревожащую душу тему. Тэхёну буквально на днях исполнится восемнадцать, и он, после трогательного прощания со всеми приютовцами и воспитательницами, должен будет отправиться в находящуюся неподалёку военную часть, чтобы пройти обучение и стать очередным куском пушечного мяса или, если повезёт, командующим со множеством наград. — Но я обещаю любить тебя изо всех сил, даже если не буду уверен, что ты жив, даже если потеряю смысл жить и двигаться дальше, даже если умру первым. Я до бесконечности влюблён в тебя, Тэ, и не откажусь от тебя даже после самых жестоких пыток. — Я тоже тебя люблю, — нежно улыбаясь, шепчет Тэхён. Они вновь сливаются в сладком поцелуе, двигая губами до предельного осторожно и нежно — словно уже прощаются, пообещав однажды встретиться после многолетней разлуки. Они не знают, как сложится их дальнейшая судьба, что случится с ними, когда их, никоим образом не спросив, отправят воевать, через сколько лет и при каких обстоятельствах встретятся, если встретятся вообще, но сейчас то трогательное прикосновение губ значит намного больше неопределённого будущего, скрытого завесой едкого дыма. — Нужно бежать обратно, — отрываясь от сладких губ, констатирует Чонгук, глядя на темнеющее из-за туч небо. Тэхён согласно кивает и, взяв младшего за руку (и обязательно переплетя с ним пальцы, без этого он уж никак не может), тянет за собой. Они бегут по полю, выстланному огромными подсолнухами, роса с которых падает на лёгкую ткань их одежды, вместе с дождевыми каплями делая её влажной до безобразия. Тэхён счастливо смеётся, чувствуя капельки влаги на лице и теле, раздвигает перед собой стебли подсолнухов, прокладывая себе и Чонгуку путь, и крепко держит мальчика за руку, не смея того больше отпускать и оставлять в неведении. Чонгук, слыша заливистый смех старшего, робко подхватывает его, уклоняясь от массивных цветов и послушно следуя за Тэ. Того, несмотря на всю чонгукову неловкость, хочется зацеловать, сжать в тёплых объятиях, зарыться рукой в его волосы, гладить его румяные от продолжительного бега щёки, постоянно касаться его и получать всё то же самое в ответ. Сердце Чонгука переполняет любовь к бегущему впереди него человеку, и тот даже спиной чувствует, насколько влюблёнными глазами смотрит на него младший. На мгновение оборачиваясь к Чонгуку, Тэхён растягивает губы в широкой улыбке и на несказанное, но так явно читающееся в чоновых глазах «я люблю тебя» отвечает: — А я тебя — намного сильнее.

♡🌻🌻🌻♡

Дни рождения у воспитанников приюта никогда не проходили пышно — имениннику или имениннице за ужином доставалось небольшое пирожное, а всем остальным — его совсем крохотные подобия; подарком служили новые тетради, свежепривезённые ткани, из которых виновники торжества могли попросить что-то им сшить, или новогодние игрушки, если день рождения приходился на декабрь. Впрочем, сами воспитанники никогда не были недовольны таким раскладом — со всей радостью принимали сладости, дешёвые и порой даже самодельные подарки; с радостью бежали на улицу после уроков, где их очень громко и торжественно поздравляли сверстники и сверстницы, приглашали их играть в их любимые игры и иногда даже соглашались выполнить желания. Совершеннолетие, однако, здесь не считалось счастливым праздником детства. Мальчиков обязательно оповещали о скором их отбытии в ближайшую военную часть (обычно это происходило вечером того же дня), а девочкам даже давался выбор — отправиться в войска наравне с мальчиками или же уйти либо в село, либо на производство, дабы снабжать продуктами или изделиями различного вида жилые поселения или всё ту же армию. Подарков им уже никто не дарил, а пироженые выдавались раньше — с учётом того, что воспитанников и воспитанниц могли забрать ещё до ужина. Утро своего дня рождения Тэхён точно запомнит, пожалуй, на ближайшие лет пять — или больше, если им с Чонгуком не удастся в этот промежуток времени встретиться. Подъём у воспитанников был рассчитан на семь утра по будням и на девять — по выходным, на один из которых и пришёлся знаменательный августовский день. Однако сегодня уже около восьми Тэ чувствует на коже приятные прикосновения тёплых губ, буквально покрывающих каждую клеточку. С трудом открыв глаза, он видит перед собой Чонгука, любовно покрывающего его лицо короткими поцелуями и нежно улыбающегося, пока наблюдает пробуждение старшего. Тэ спросонья восхитительно очаровательный — с красноватым отпечатком подушки на правой щеке, с растрёпанными во все стороны волосами переливистого льняного цвета, с неполностью открывшимися глазами и пухлыми ото сна губами. — Обычно я бужу тебя поцелуями, — насупленно бухтит Тэхён, в ответ на что Гук лишь коротко хихикает, не прекращая своих действий. — Сегодня особенный день, — чмокая в непозволительной близости к губам, возражает Чонгук. Финальной точкой поздравительного утра становится непродолжительное касание губ, мимолётное слияние горячих языков и сказанное Чонгуком на выдохе: — С днём рождения, Тэ. — Ты врёшь, у меня нет никакого дня рождения, я вечно семнадцатилетний, — наигранно бурчит Тэхён. Гук тихо смеётся над упрямостью старшего — честно говоря, ему тоже ужасно хочется, чтобы Тэхёну вечно было семнадцать, и им не пришлось бы разлучиться уже сегодняшним вечером, как уже сообщила старушка Чхве — и прижимается к нему в крепких объятиях, зацеловывая шею, ничем не прикрытую. Тэ недовольно жмурится, пытаясь отстраниться от Чонгука и поспать ещё часик — отоспаться, так сказать, напоследок. За окном пасмурно, и серость на небе ещё больше клонит в сон. Всех, кроме Чонгука, сегодня более оживлённого, чем когда-либо. — Хён, проснись, — аккуратно тряся юношу за плечо, просит Гук. В его планах было полежать в кровати с возлюбленным, возможно, последний раз в жизни, зацеловать от и до его сонное личико, заобнимать на пару жизней вперёд и насладиться тёплым дыханием рядом. Тэ пусть и нежных, но тычков в рёбра стерпеть уже не может — вскрикивает возмущённое «Эй!», резко подрываясь с постели, и прелестно-хмуро косится на Чонгука, довольного собственной проделкой. — Какой же ты всё-таки вредный, — показательно дуя губы, заявляет Тэхён. Юноша вновь откидывается на подушки — с тех пор, как Чонгук начал регулярно оставаться у него на ночь, их стало две — и обвивает руками юное тело рядом. Чонгуковы руки тянутся к нему в ответ, ложась на плечи и поясницу, скрытые короткой летней пижамой. — Я тебя тоже люблю, — поглаживая старшего по волосам, шепчет Гук. Тэхён, уткнувшийся ему в шею, поднимает глаза на младшего, смеряя того подозрительным взглядом. — Ты сегодня странный, — прищурив глаза, подмечает Тэ, на что мальчишка неуверенно опускает глаза. — Целуешь, обнимаешь и признаёшься в любви с утра пораньше, хотя обычно от тебя такого и за целый день не добьёшься, — старший привстаёт на одном локте, чтобы ему было удобнее смотреть на Чонгука, внезапно поникшего. — Сегодня твой последний день в приюте, — неопределённо пожимает плечами Чонгук. — Было бы очень глупо снова смущаться и до последнего не признаваться в том, что ты мне очень дорог. — Дурашка, — чуть смущённо усмехается Тэхён — ради него вечно серьёзный и стеснительный Чонгук стал покладистым и любвеобильным, сделав самый лучший подарок в его жизни, а он, глупый, посчитал это чем-то странным. Возможно, это и не слишком обычно, но зато очень приятно. — Ты нравишься мне таким, какой ты есть, Чон-и. — Тогда, хён, пожалуйста, прекрати меня обнимать, — вмиг меняется в лице Гук, становясь неловко-хмурым и скидывая с себя конечности старшего. — Это очень смущает. Тэхён заходится в заливистом смехе, когда Чонгук показательно пытается выпутаться из его объятий и отвернуться на другой бок, а лучше — выбраться из постели и, возможно, даже комнаты, сбегая от старшего. Гук, понявший, что его наигранную смущённость раскусили, возвращает руки Тэ на место, вновь утягивая его самого в свои крепкие объятия. — Вот видишь, так было бы намного хуже, — заключает мальчишка, оставляя мимолётный поцелуй на лбу Тэхёна. Тот лишь коротко смеётся, безмолвно соглашаясь, что так действительно намного лучше.

♡🌻🌻🌻♡

Ближе к завтраку они встают окончательно — даже чуть позже остальных, сразу после пробуждения бредущих умываться и собираться. Тэхён настолько не хочет покидать родную кровать, на которой спал больше десяти лет, что Чонгуку приходится его буквально стаскивать с неё, взваливая повисшее тело капризного старшего на спину. — Я в последний раз ночевал на моей любимой кровати, а ты так жестоко разлучаешь меня с ней! — обиженно дуется Тэ, чуть ли не пуская актёрскую слезу, пока Гук, не без усилий усадив того на стул, заправляет теперь только его кровать. — Хён, если мы не встанем сейчас, то пропустим завтрак, а если ты пропускаешь завтрак, то становишься просто невыносимым, вплоть до времени обеда; но если ты ещё и на обед не попадаешь, то с тобой просто невозможно совладать, — поправляя покрывало, констатирует младший. Тэхён мысленно соглашается со всеми словами мальчишки — ему действительно лучше не стоит пропускать приёмы пищи, иначе его голод превращается в недовольство всем окружающим миром и отвратительно болящий желудок. На завтрак они немного опаздывают, но всё же успевают — со всех сторон уже слышатся многочисленные поздравления Тэ и пожелания всего-всего. Один десятилетний мальчик — его, кажется, зовут Ёнджун, и с ним Тэ как-то раз сыграл в прятки, когда все его сверстники отказывались то делать — даже презентует Тэхёну разноцветную открытку, где изображены яркие цветы, цветные воздушные шарики и много-много упаковок с подарками. Юноша очень долго благодарит мальчика, крепко его обнимая, на что Чонгук, сидящий рядом с Тэ, даже немного посмеивается — он уже побывал в этих удушающих объятиях старшего сегодняшним утром, и, похоже, пришла очередь других прочувствовать их на себе. После завтрака они напоследок посещают подсолнуховое поле — пачкают рубашки и брюки, валяясь на земле, играют в догонялки и долго-долго обнимаются, устремив взгляды в небо. — Надеюсь, что голубое небо я вижу далеко не в последний раз, — поглаживая одной рукой тёмные вихри волос Чонгука, лежащего на его коленях, вздыхает Тэ. Несмотря на своё безрассудство и присущий ему оптимизм, он непременно понимает — позволят уйти из армии ему лишь в трёх случаях: в случае ранения, смерти или окончания войны. Третьего исхода хотелось безмерно, и как можно скорее — война длилась больше десяти лет, и с каждым годом лишь разворачивалась всё сильнее. — Помни, что мы пообещали друг другу, — подаёт голос Гук, разнеженный ласковыми поглаживаниями по голове. — Однажды в будущем мы встретимся, обязательно живыми и желательно невредимыми. — Ты прав, — грустно усмехается Тэхён, рассматривая поле вокруг них. Подсолнухи — дети ясного солнца и шумной природы — медленно покачиваются на ветру, создавая приятный шум. Ярко-жёлтые лепестки, словно болтливые языки, передают от цветка к цветку самые секретные новости: там, на середине поля, сидит Тэхён, чьи светлые волосы развеваются на ветру и сами похожи на пышные лепестки, а на его коленях головой устроился Чонгук, без конца утопающий в неторопливой ласке старшего. — Нельзя нарушать обещания, данные любимому человеку. Чонгук вновь смущённо фыркает — Тэ говорит о любви в настолько привычной манере, что, кажется, будто поцелуи и объятия для него такая же рутина, как умывание и чистка зубов каждые утро и вечер, и это ставит в ещё более неловкое положение. — Вот и не нарушай, — бурчит младший, крутя в руках опавший с одного из цветов жёлтый лепесток — осень надвигается нещадно, и природа это чувствует, как никто другой. — И ты не нарушай, — парирует Тэхён, откровенно смеясь над зардевшими щеками мальчишки. Юноша сжимает в кулак свою правую руку, левую оставляя зарытой в густые волосы младшего, и выставляет мизинец, демонстрируя его Гуку. — Обещание нужно скреплять на мизинцах! — Обещание нужно скреплять на мизинцах, хён, — со знанием дела заявляет Чонгук, протягивая свой маленький пальчик Тэхёну. Тот смотрит слегка удивлённо, однако быстро улавливает, чего от него хочет малыш, и протягивает ему свой мизинец в ответ. — Торжественно обещаю, что мы никогда не перестанем дружить с тобой, Чон-и, — с важностью заявляет Тэ, скрепляя их пальцы. — Даже если вредина Сомин не будет пускать тебя в нашу комнату или если я свалюсь в обморок, а после него не буду помнить ничего о тебе! — Только твоих обмороков нам не хватало, хён, — укоризненно качает головой Чонгук, очаровательно дуясь. — В жизни всё может быть, Чон-и, — заливисто смеётся Тэхён, разъединяя мизинцы. — Тебя нужно не в армию, а в детский сад, — с улыбкой на губах качает головой Чонгук, полноценно садясь рядом с юношей и протягивая в ответ свой мизинец. Если Тэхён что-то придумал, то лучше всё-таки дать ему то, чего он просит, иначе можно ждать от неугомонного старшего чего угодно. Тэ скрепляет их мизинцы так же, как и восемь лет назад, крепко сжимая своим пальцем палец Чонгука, но, в противовес прошлому, после притягивает мальчишку за протянутую кисть к себе, врезаясь своими губами в его в стремительном поцелуе. — Этого в правилах скрепления обещаний нет, — наигранно возмущается Чонгук, пока Тэ лишь довольно ухмыляется. — Но раз у тебя сегодня день рождения, то можно. Тэхён заметно веселеет на глазах, расплываясь в более широкой улыбке. Чонгук иногда даже удивляется тому, насколько Тэ любит улыбаться — грустно или весело ему, юноша почти вечно растягивает на губах очаровательную улыбку, что не может не нравиться младшему. — Тогда я могу получить чуть больше поздравительных поцелуев? — ластится Тэхён к мальчишке, наваливаясь своим телом на его бок. Чонгук бессилен против прищуренных глаз старшего и его поджатых губ, так и просящих их поцеловать, потому даже его привычное смущение сходит на нет. Кажется, из-за облаков даже показывается солнце, чтобы на секунду взглянуть на безмерно влюблённых друг в друга мальчиков и вновь скрыться за серостью неба. — Конечно, — шепчет в губы Тэ Чонгук, нежно прикасаясь к ним собственными.

♡🌻🌻🌻♡

— Мы пришли на обед не только ради пирожных, Тэ, — укоризненно качает головой Чонгук, наблюдая за старшим. Тот задумчивым взглядом сверлит данное ему в подарок пирожное — последнее в этом приюте — и стоящую рядом с ним металлическую тарелку с сероватым рисом, размышляя, что будет целесообразнее съесть. — Может, я в последний раз ем сладости, Чон-и, — отмахивается от младшего Тэхён. Самое вкусное будет ещё более вкусным, если оставить его напоследок, но каков соблазн прямо сейчас расправиться с ароматным пирожным… — Может, ты в последний раз за сегодня ешь, поэтому тебе просто необходимо съесть что-то существенное, — твёрдо заявляет Чонгук, отодвигая от Тэ пирожное и придвигая к нему тарелку с рисом. Тот вымученно стонет, прощально смотря на сладость, — будто бы Чонгук решил съесть её сам — и, наконец, берёт в руку ложку, начиная есть. На обед они снова припозднились, за что получили выговор от старенькой воспитательницы, болезненно-худой, но в очках с такими толстыми линзами, что было не совсем понятно, как она на себе такую тяжесть носит. Они целовались на поле до тех пор, пока губы не начали опухать, а с неба не начал капать дождь, в считанные мгновения превратившийся в сильный ливень. Промокшие и растрёпанные, они добрались до приюта в считанные минуты, а потом ещё около часа сушили одежду, чтобы не получить нагоняй от воспитательниц и прачек, постоянно сетующих на то, что они оба постоянно либо грязные, либо мокрые и, что главное, их одежда тоже. В просторной столовой уже почти никого не осталось, когда туда вбежали Тэхён и Чонгук во всё ещё влажной одежде, но зато успевшие до того, как время обеда закончится. Присматривающая за порядком в столовой женщина лишь высказала своё глубочайшее недовольство тем, что Тэхён, такой взрослый и уже совсем не ребёнок, показывает дурной пример не только своему ближайшему другу в лице Чонгука, но ещё и всем остальным воспитанникам приюта, что намного его младше. Заверив воспитательницу в том, что такого больше не повторится, — и этого уже действительно никогда не повторится в жизни Тэ — Тэхён даже выбил право посидеть в столовой подольше — так сказать, насытиться вдоволь приютской едой, обществом родных стен и ближайшего друга — по случаю дня рождения. Женщина лишь махнула рукой, позволяя Тэхёну сделать всё, как он просил, напоследок, и неспеша покинула столовую — кроме парочки вымокших, как лягушки, юношей, там больше никого не было. Чонгук уже давно всё съел, пока Тэхён всё ещё не мог определиться, с чего же ему начать — со сладости или с гадости. — Ой, брось, это не так уж и плохо, — заметив скривившееся после первой ложки риса лицо Тэхёна, подмечает Гук. Оглянув опустевшую столовую и прикрытую в неё дверь, за которой располагался длинный коридор, он чуть склоняется к уху старшего ненавязчиво шепча: — Ты ешь ложку риса — а я тебя целую. Тэ после услышанного заметно оживает, взбудораженно кивая головой в знак согласия. — Первая ложка уже у меня в животе, — наспех пережёвывая пищу, заявляет Тэхён. Чонгук, удовлетворённо улыбаясь, оставляет короткий поцелуй на щеке старшего. Спустя десять ложек — на самом деле там от силы было пять, но хитрый Тэхён ел как можно меньшими порциями, чтобы урвать больше поцелуев от мальчишки — с обедом, наконец, было покончено. Чонгук вызвался отнести грязную посуду на кухню, пока Тэ с бесконечным счастьем в глазах потянулся к долгожданной сладости. Возвращаясь с кухни, Чонгук замечает стоящую около Тэхёна, склонившего голову, старушку Чхве, что-то юноше говорящую своим по обыкновению тихим и бесстрастным голосом. Когда Гук подходит к их с Тэхёном столу вплотную, Чхве заканчивает свою речь под приглушённое «Понял» Тэ и, смерив пытливым взором младшего, ретируется из помещения. — Надеюсь, она не заметила то, как я целовал тебя? — предполагает Чонгук, присаживаясь рядом с притихшим Тэхёном. Тот лишь отстранённо усмехается, смотря на так и не тронутое пирожное. — Стыдишься меня? — игриво вопрошает Тэ, однако под беспокойным взглядом Чонгука уже через мгновение сдаётся: — Она сказала, что у меня остался час. Нужно идти собирать вещи и прощаться с этим местом окончательно, — нервно постукивает подушечками пальцев по поверхности стола юноша. Гук замирает, слыша окончательное решение — час. Час до того, как его разлучат с лучшим другом, самым неугомонным хёном и самой первой и трепетной любовью. — Тогда, — младший мнётся, в его горле возникает неприятный ком из печали и отчаяния, — быстрее доедай своё пирожное, и пойдём собирать твои вещи, — мальчишка горько усмехается. — Хоть что-то сделаем вместе в последний раз.

♡🌻🌻🌻♡

— Итак, пройдёмся по списку, — с деловым видом заявляет Чонгук. За последние двадцать минут они собрали в небольшую сумку все тэхёновы вещи — начиная с немногочисленной одежды и заканчивая самой первой его школьной тетрадью, где хранились разнообразные записи по теме и не совсем, написанные ещё не до конца сформированным почерком (Чонгук искренне пытался понять, зачем она Тэхёну, но тот сказал лишь «Воспоминания», а больше Гук и не спрашивал). Список у них действительно был, и составлялся всё тем же Чонгуком — Тэхён просто не был в силах ясно мыслить, когда перед ним мельтешил человек, с которым он не увидится как минимум ближайшие пару лет и с которым ему было просто необходимо наобниматься на эти пару лет вперёд. — Зубную щётку ты забрал, одежда, — для проверки он заглядывает в платяной шкаф, — тоже собрана, обувь, — он кидает взор на ноги Тэхёна, прижавшегося к нему со спины и уткнувшегося носом в шею мальчишки, — на тебе. Карандаш, — он смотрит на карандаш в собственных руках, — ты решил оставить мне, комната, — он оглядывает помещение с видом опытного закупщика недвижимости, — тоже мне. Мы всё собрали, Тэ. Старший лишь глухо угукает, не отрываясь от шеи Чонгука. Тот с серьёзным видом вспоминает, пригодится ли Тэхёну ещё что-либо, но, ничего не придумав, откладывает листок со списком в сторону. — Тогда можно со спокойной душой продолжать обниматься, — еле слышно заключает Тэхён, ведя идущего перед ним Чона к их кровати. Ложась, Тэ сразу же цепляется за Чонгука, ещё даже не устроившегося на постели до конца, обвивая его плечи своими руками, а на бедро закидывая ногу. — Я ведь без тебя не смогу, — капризно тянет Тэхён, прижимаясь к телу младшего. Тот успокаивающе гладит его по светлым кудряшкам и спине, потираясь щекой о лоб юноши. — Кто будет со мной спать? А кто меня потащит на озеро или поле? А кто будет болтать со мной во время еды? — Из-за того, что ты слишком много болтаешь во время еды, ты постоянно давишься, — тяжело вздыхает Чонгук, тихо посмеиваясь. Тэхён — сложный, но одновременно до умопомрачения забавный и интересный человек, к которому просто нельзя остаться равнодушным. — А на поле или озеро обычно тащишь ты меня, Тэ. — И всё же, — обиженно бурчит Тэхён. У него есть веский повод поплакаться в жилетку — рубашку — своего, на минуточку, любимого человека, а этот самый любимый человек просто-напросто смеётся над его горем. — А вдруг за моё время отсутствия ты разлюбишь меня или даже полюбишь кого-нибудь другого, что тогда?.. Чонгук вновь тяжело вздыхает, понимая, что вот-вот, и Тэхён действительно заплачет. Чонгуку с детства не нравятся слёзы на щеках у самого дорогого ему в этом мире человека, а ещё больше ему не нравится то, что эти слёзы вызывает. — Тэ, ну как я тебя разлюблю? — жалобно тянет Гук, сильнее сжимая разволновавшегося старшего в объятиях. — Ты самый очаровательный, самый непоседливый, самый весёлый и смешной, самый… — Чонгук мнётся, кусая губы, — самый лучший для меня. Я постоянно смотрю лишь на тебя и восхищаюсь исключительно тобой. Если бы ты хоть на секунду увидел себя моими глазами, ты бы понял, как безмерно прекрасен. С каждым днём, с каждым восходом солнца я влюбляюсь в тебя всё сильнее, и с каждым закатом я всё больше не хочу отпускать тебя. — Я люблю тебя, словно свою жизнь, — гулко сглатывает Тэхён, поднимая взор на замолкшего мальчишку. — Даже больше, больше жизни. Ты для меня в тысячи раз ценнее. Они сливаются в поцелуе, так много значащим для них и не имеющем никакого смысла для места, куда Тэхёна отправляют. Тэ нежно обхватывает губы Чонгука своими, пока тот льнёт к нему всё ближе, притягивая к себе за лопатки и поясницу. В груди бешено бьётся сердце, словно чувствуя скорую разлуку с сердцем поблизости, пожар разгорается в лёгких, функционирующих с трудом из-за длительного слияния губ, пальцы рефлекторно сжимаются на одежде и оголённых участках чужого тела, пытаясь оставить, остаться, не допустить разлуки. Стук в дверь застаёт их врасплох. Взъерошенные из-за долгого лежания на кровати, с опухшими губами после длительных поцелуев, раскрасневшиеся из-за духоты в комнате и жара юных тел, они стремительно вскакивают с кровати, принимая непринуждённые позы. Чонгук делает вид, что заправляет кровать, давным-давно уже заправленную им же, а Тэхён с интересом оглядывает собственную сумку изнутри, словно проверяя, ничего ли он не забыл. В комнату вальяжно входит старушка Чхве, внимательно осматривая помещение и мальчиков, что тут же приветствуют её в который раз за день. — Тэхён, тебя уже ждут внизу, поэтому у тебя есть пять минут, чтобы всё проверить, — сообщает она своим скрипучим голосом старшему, упорно роющемуся в сумке. — Чонгук, пойдём, все уже собрались, чтобы проводить Тэхёна. Младший покорно кивает, медленно, словно нехотя, покидая комнату вместе со старушкой Чхве — в свои четырнадцать он почти на голову её выше, из-за чего со стороны они выглядят довольно комично. Прощание с покидающими приют воспитанниками всегда проходило одинаково — все дети и воспитательницы собирались перед входом в приют, громко провожая своих друзей и учеников. Странная традиция, неизвестно кем придуманная, соблюдалась из года в год, и день совершеннолетия Тэхёна не стал исключением. После того, как дверь за Чхве и Чонгуком захлопывается, Тэхён ощущает липкую боль внизу живота. Он волнуется. Ему страшно и больно уходить из родных стен, в которых он жил последние десять лет, разлучаться с Чонгуком, одноклассниками, младшими, порой строгими, но очень чуткими воспитательницами и даже со старушкой Чхве, больше похожей на древнее божество, чем на управляющую детским приютом. Он в последний раз оглядывает свою комнату — дощатые стены и пол, стул, три кровати, шкаф, собранная сумка, фантомное присутствие Чонгука, торчащая из-под кровати книжка, явно принесённая сюда Чонгуком, полузасохший цветок в горшке на подоконнике, приближающаяся осень за окном. Так тоскливо и безмерно неприятно уходить отсюда туда, где есть место только смерти, взрывам и граду пуль. Книгу, запрятанную под кровать, Тэ всё же решает достать — хоть у книжек и твёрдый переплёт, с ними нужно обращаться донельзя бережно. Пачкая свои штаны в тонком слое пыли, осевшем на полу, юноша становится на колени, заглядывая под кровать и выуживая оттуда книгу. Когда-то они с Чонгуком играли здесь — прятались под кроватью несколько минут, а когда в комнату входили Сомин или Ник, выпрыгивали, забавно крича и топая ногами. Конечно, пару раз Сомин надавал им тумаков учебником по математике — было больно, но поучительно. Взгляд случайно цепляется за пару листков бумаги, лежащих в самом дальнем углу под кроватью, у самой стены. Приложив усилия (и почти заползая под кровать наполовину), Тэхёну удаётся выцепить их. Отряхнув одежду, он рассматривает свою находку — смятую и частично выцветшую. Увиденное его приятно удивляет, но вместе с тем делает расставание с этим местом ещё больнее. Как оказалось, достал Тэ рисунки — те самые, которые они с Чонгуком рисовали в рождественский день, а потом демонстрировали друг другу волшебный лес с синими деревьями и зарисовки их будущей совместной — и обязательно счастливой! — жизни. Не раздумывая, Тэхён кладёт рисунки в свою сумку — будет, о чём вспоминать вечерами после боёв или уже после войны, когда они с Чонгуком, по-настоящему взрослые мужчины, будут жить вместе в каком-нибудь домике или квартире, будет, что повесить на стену и раз за разом, смеясь, вспоминать нежное детство. На улице Тэхёна встречает толпа ребят, поочерёдно и очень крепко его обнимающих, воспитательницы с платочками у глаз, гладящие его по голове и причитающие «Как же быстро растут дети», старушка Чхве, строго на него смотрящая, но ласково улыбающаяся, и мужчина в форме, с улыбкой наблюдающий за сценой прощания приютовцев с одним из них. — Обязательно навести нас как-нибудь! — улыбается Тэхёну наполовину беззубым ртом семилетняя Майя, задорно маша ему ручкой. — Стань лучшим солдатом! — воодушевлённо кричит Ёнджун, облепляя Тэхёна сбоку. — Покажи им всем! — воинственно заявляет одиннадцатилетний Минсу, сжимая кулачки и наглядно показывая пару боевых приёмов. — Не умри там, — хлопает Тэхёна по плечу его одноклассница Ино, тихо посмеиваясь. Когда всеобщий гвалт прекращается, к Тэхёну прокрадывается Чонгук — через толпу бурно обсуждающих жизнь за пределами приюта детей не так уж и просто пробраться. Мальчишка приобнимает его за плечи, отчего Тэхён от неожиданности вздрагивает — Гук подобрался к нему со спины, совершенно не заметно для старшего. — Ты пообещал мне вернуться живым, так что будь добр, не умирай там, — усмехается Чонгук, однако в глазах его заседает грусть. Тэ, посмеиваясь, тянет его в более крепкие объятия. — Я тысячу раз уже пообещал, даже на мизинчиках, — заявляет юноша, прижимаясь к юному телу своим. Отстраняясь, он забавно щёлкает младшего по носу и, ухмыляясь, тянет хитрое: — А ты, будь добр, подрасти немного, а то обнимать неудобно. Печальное выражение лица Чонгука вмиг меняется на возмущённое. Хоть Тэхён и старше почти на четыре года, он лишь немногим выше Чонгука — может, всего на два или три сантиметра, но любит хвастаться этим фактом так, будто младший ниже его на голову: — Мне четырнадцать, и я всё ещё расту, глупый хён! — Вот так, и не смей больше грустить, Чон-и, — хвалит мальчишку Тэ, поглаживая его по голове. Чонгук удивлённо хлопает глазами, а потом понимает — это не было очередным задирательством старшего, это был способ немного развеять тоску Чонгука. — В будущем мы обязательно встретимся и проведём всю оставшуюся жизнь друг с другом, как и мечтали, так зачем расстраиваться понапрасну? — Это… — тянет Гук, — мы, уже взрослые. Я знаю, что в будущем у тебя появится своя семья, — взволнованно кусая губы, лепечет мальчик, — но ты… ты навсегда останешься для меня моей семьёй, — Тэхён, чуть склонив голову вбок, внимательно слушает. — Поэтому я хочу сказать, что… Ты дорог мне, хён, и я надеюсь провести всю свою жизнь с тобой. — Мы проведём, — после недолгого молчания заявляет Тэхён, сверкая своими не до конца выросшими коренными зубами. — Мы будем жить вместе долго-долго, и никогда не умрём, пока сами этого не захотим. Будем жить в волшебном лесу, как самые настоящие волшебники, и питаться волшебными фруктами и ягодами. Вырастем большими-пребольшими, — Тэ вскакивает со своего места, подпрыгивая вверх и вытягивая руки над головой — таким образом он показывает их будущий рост, — и самыми дружными, да, Чон-и? — Ты прав, Тэ, — качает головой Чонгук, с толикой светлой грусти улыбаясь. — Боже, и ты ещё боялся, что я тебя разлюблю? Никогда в жизни, слышишь? С каждым днём моя любовь будет становиться всё крепче и крепче, и однажды, когда мы встретимся, я первым же делом скажу тебе, как безумно тебя люблю. — Хорошо, — хихикает Тэхён, вновь крепко обнимая Чонгука и чувствуя в ответ ещё более сильные объятия. — Я буду ждать нашей встречи. — Прощай, Тэ, — напоследок сжав тело старшего в своих руках и отстраняясь от него, шепчет Чонгук. — До встречи. Тэхён в ответ лишь кивает, чувствуя ком в горле. Расставаться с любимыми — сильнейшая пытка, придуманная человечеством. — Ну, мне пора, — громко объявляет Тэхён, когда мужчина в форме вежливо покашливает, сообщая, что прощание немного затянулось. Ребята, спорящие и болтающие на отвлечённые темы, обращают внимание на виновника торжества, ободряюще всем улыбающегося и машущего им рукой. В ответ Тэхён слышит пожелания скорейшего возвращения и удачной службы. Когда мужчина в форме наконец уводит за собой взбодрённого громкими проводами Тэхёна, Чонгук ещё долго стоит на пороге приюта — даже когда все расходятся, когда звенит звонок, оповещающий, что скоро подадут ужин, когда ужин заканчивается и дети расходятся по своим комнатам или бегут на улицу, играть в догонялки или прятки среди вековых сосен. Чонгук искренне верит — это была не последняя их с Тэхёном встреча и они обязательно, непременно увидятся ещё хотя бы раз. И почему-то Тэхён, проходящий мимо знаменательного подсолнухового поля, тоже это чувствует.

♡🌻🌻🌻♡