Всегда рядом с тобой

Без тебя дни летят мимо, Без тебя я лечу на автопилоте, Самолеты считаю, пишу статьи в ворде И в целом все даже неплохо вроде бы, Только не очень получается жить.

Он сидит на кровати в позе лотоса, подперев кулаком подбородок, и слушает, улыбаясь, бурный рассказ восхищенной Восьмой о том, как Лютер и Диего едва ли не подрались сегодня, пока его, Пятого, не было. Она смешно жестикулирует, во всех подробностях расписывая несостоявшуюся драку, а Пятый думает, какая же она все-таки милая. — Эй, ты меня слышишь? — она щелкает пальцами перед его лицом, недовольно хмуря бровки. — Прости, принцесса, засмотрелся, — слабо улыбается Пять, выходя из своеобразного транса, и тут же видит, как ее и без того пухлые губки надуваются от обиды. — Ты меня не слушал! — по-детски возмущается она, а Харгривз лишь хмыкает и подпирает подбородок второй рукой. — Слушал, — вздыхает он, — просто задумался. Она хитро улыбается. — Так засмотрелся или задумался? Пять издает негромкий смешок и сам удивляется своему поведению, такому непривычно мягкому, какое было так несвойственно, так неправильно для него, сорок пять лет прожившего в апокалипсисе, среди грязи и огня. — Не цепляйся к словам, принцесса, — он усмехается и потягивается, разминая затекшие руки и спину. Восьмая в ответ показывает ему язык и слезает с кровати, подходя к окну и усаживаясь на подоконник. За окном осень, подоконник неприятно холодный, но она лишь морщится и устраивается поудобнее, обиженно скрещивая руки на груди. — Эй, не сиди на холодном — заболеешь! — тут же замечает Пятый, вставая с насиженного места и прислоняясь к стене. Этого еще не хватало. Восьмая демонстративно отворачивается, с усиленным интересом рассматривая кирпичную стену, на которую выходит окно. Дуется, как мышь на крупу, хотя они оба прекрасно знают, что это всего лишь такой маленький спектакль. Парень шумно вздыхает. — Принцесса? Молчание. Восьмая даже не оборачивается. Не то чтобы Пятый ожидал чего-то иного, но, как говорится, надежда умирает последней, даже если он заранее знал, что так просто он не отделается. — Ну хорошо, прости меня, я случайно. — говорит это, как заученный текст, потому что отчасти это таковым и являлось. В конце концов, далеко не первая подобная ситуация. — Я подумаю, если ты… — она задумчиво прищурилась, растягивая последнее слово и делая вид, что придумывает, чего бы такое ему загадать. Пять лишь снова усмехается и качает головой, в очередной раз переживая этот импровизированный спектакль. — Если я что? — решает-таки подыграть он. Восьмая в ответ лучезарно улыбается, поворачиваясь к нему, будто никакой обиды и не было буквально пять секунд назад. — Обнимешь меня! — и хитро склоняет голову набок. Пятый в ответ лишь поджимает губы и резко серьезнеет, с грустью смотря на нее. Сжимает руки в кулаки и мнется пару секунд, прежде чем сказать: — Принцесса, ты же знаешь, я… — в голосе слышится неприкрытая скорбь, и это действует на Восьмую ведром ледяной воды. Она опускает голову, обнимая себя руками, и медленно кивает. Пятому мучительно больно видеть ее такой и он уже чувствует, как его грызет совесть, но врать ей он тоже не может, поэтому приходится раз за разом напоминать ей о том, что он и сам мучительно хотел бы забыть. Среди двух зол он предпочитает не выбирать совсем, но в этот раз такого варианта нет, и он ломается изнутри. — Да, да, конечно… — шепчет она, не поднимая взгляд, и Пятому становится еще хуже. — Прости меня, — он попросту не знает, как быть в подобной ситуации и как остановить беспорядочное жужжание мыслей, тучами роящихся в голове. — Ты не виноват, ни в чем не виноват. Он набирает воздух, чтобы что-то сказать, но в последнюю секунду передумывает и опускает взгляд в пол. Между ними виснет тяжелая тишина, и никто не знает, какие слова были бы уместны сейчас, потому что любой звук кажется непростительно громким. Лишь спустя какое-то время Восьмая наконец смотрит на него потухшими глазами и произносит тихо-тихо, почти одними губами: — Мне очень жаль, что ты погиб…