Чёрные цепи

      Переехав в большой город из глубинки, в которой он родился и вырос, Слава практически потерял контакт с родственниками и стал надеяться лишь на себя самого. Его заливало чувство, что он стал неимоверно взрослым и с тем самостоятельным. Также он чувствовал себя крайне умным, потому что смог сдать вступительные экзамены на достаточную оценку, чтобы поступить в хорошее учебное заведение и выбить себе место в общежитии. Он старательно учился эти четыре года, правда, с середины второго курса забив на большинство предметов; параллельно работал, заводил знакомства и помогал своей семье. Закончив ВУЗ, он пошёл работать уже на весь день в очень хороший маркет системным администратором. Работёнка была не особо сложная, давалась ему крайне легко, а платили за неё столько, что можно было жить обычной жизнью. Кататься на дешёвых такси, порой заказывать еду из ресторана и копить деньги на какую-нибудь дорогую, но очень желанную приколюху.       Во время учёбы он встретил Ваню, человека, который вскоре стал его лучшим другом. Они часто тусили где-нибудь вместе, одновременно окончили университет и почти в одно и то же время устроились на свои полноценные работы. Между ними всегда была крепкая сплочённая атмосфера исключительной дружбы. Они старались жить так, как подобает жить взрослым людям. Квартиру снимали на двоих, чтобы больше денег оставалось на собственные потребности. Подкидывали какие-никакие сбережения своим родителям. Бухали и играли время от времени. Делили быт на двоих. Также они не оставляли попыток найти себе отношения. У Вани это даже получилось. В какой-то день Слава с удивлением обнаружил у того на левой ноге белый кожаный сплошной браслет. Он знал, что у Вани зарождались какие-то отношения, но не ожидал, что всё произойдёт так скоро. Поздравил тогда искренне, хоть и с ноткой зависти. Выпили, хорошенько посидели с ним и его парнем, побратались практически, так и стали жить. Парня Вани звали ровно так же, поэтому дальше для простоты повествования он будет называться по фамилии — Евстигнеев или его тёзкой. Он часто бывал у них дома, в такие моменты Слава пытался отдать в их распоряжение всю квартиру и куда-нибудь свалить, чтобы не мешать чужому счастью.       И сам он не терял надежд найти себе пару. Но выходило у него не очень. Ни с кем толком у него не возникало такого чувства, чтобы захотеть оставить человека в своей жизни. Он ни к кому не привязывался, разве только к Ваньке, но к нему он испытывал исключительно дружескую любовь, в каком-то смысле даже братскую. А вот чтобы полюбить, чтобы сердце говорило — хочу с этим человеком видеться, жить, целоваться, обниматься и спариваться как кролики — такого вот не было. Поэтому ни в какие отношения Слава не вступал.       А потом вдруг наступила нужда. Его старшей сестре, Машке, было плохо. Сперва просто болел живот от обычных пельменей. Через час её увезли на скорой с подозрением на апендицит. Его не нашли. Она осталась лежать в больнице и через пять дней врач сказал предварительный диагноз: подозрение на рак кишечника. Спустя ещё несколько дней диагноз подтвердили и уточнили: рак тонкой кишки на второй стадии. Слава был в другом городе, от которого до неё ехать несколько дней на поезде или лететь за огромную сумму на самолёте. Он не мог просто бросить работу и ринуться к ней. Да и это было не нужно. А нужно было срочное лечение, которое стоило огромных денег. Притом в короткий срок. Чем больше они затягивали, тем сильнее разрасталась опухоль. Это убивало всех членов семьи и парня сестры, который постоянно крутился вокруг неё, едва ли не поседев от горя и лихорадочно придумывая, как из этого всего выбираться.       И тогда под этими обстоятельствами Слава принял решение вступить в чёрные отношения. Их называли всё же по-разному: чёрные, по расчёту, по контракту, по договору. Преобладали варианты «чёрные» и «по договору». Они были совершенно официальными, а точнее им предполагалось такими быть. Если чёрные отношения заключались не под присмотром юристов, то обжаловать нарушение договора в суде было прктически нереально. Вступая в такие отношения Слава обязывался делать то, что хочет его партнёр, а партнёр обязывался, в Славином случае, оплатить всё лечение рака Маши, и ещё выполнять обычный контрактный перечень. То есть: не применять насилие по отношению к партнёру, не ограничивать его общение с родственниками и друзьями, также не ограничивать возможность работать, не заставлять делать противозаконные, аморальные и вредящие здоровью партнёра вещи. Договор можно было заключить любой и на любых условиях, хоть убрать весь этот стандартный перечень, но Славу интересовал именно такой. Самый обычный и с пометкой, что деньги нужны на срочное лечение родственнику.       Срок договора выбирался парой. Зачастую в анкетах люди писали срок, который им нужен или желателен. Слава оставил свою анкету без особой надежды на отклик, но чем чёрт не шутит, если бы он нашёл кого-нибудь, то смог бы помочь сестре. Указывал он при заполнении везде такие параметры, чтобы никого не отпугнуть, а в чём-то и заинтересовать. То есть он хотел выставить себя в лучшем свете, хотя в целом это всё было правдой. Работает, есть квартира, нет вредных привычек (разве что пивом любит побаловаться, но от этого легко может отказаться), не требовательный и всё прочее. Желанный срок он указал: полтора года — один из самых распространённых. Через две недели ему позвонили и попросили прийти в бюро. Когда он пришёл, ему дали анкету человека, который им заинтересовался. Слава был настолько рад, что ему было абсолютно без разницы, что там было написано, однако он, как и полагалось, всё внимательно прочитал и с облегчением выдохнул, потому что ни один пункт его не отпугнул.       Хотя моменты, которые могли смутить, всё же нашлись, но на них он решил не обратить внимания. Например, общественность. «Посещать с партнёром общественные мероприятия». Это не указывали просто так, потому что и так подразумевалось, что в отношениях люди могут куда-то вместе выбираться. Этот пункт добавляли специально если партнёр был из общества, где часто ходят на официальные приёмы. То есть ему придётся ходить в дорогих костюмах в какие-то дорогие места, говорить деликатно и вежливо, возможно что и учтиво, выучить этикет и пристраститься просматривать новости, чтобы не выглядеть среди других глупым в своей растерянности, когда те заведут свои разговоры на злободневные темы, связанные с бизнесом, политикой или ещё чем-то подобным, что было по правде нудно и неинтересно для Славы. Он за новостями следил редко, жил в своём маленьком мирке и совсем не хотел из него выбираться. Помимо этого пункта был ещё один смущающий, а точнее то был даже не пункт, а черта характера. «Собственник», что было весьма честно, обычно о таком умалчивали — никто не хотел выглядеть плохо в глазах возможного партнёра и подводные камни обнаруживались только в самих отношениях. Рядом с этой чертой была ещё одна скромная приписочка: «немного ревнивый». Так как нельзя было применять физическое и моральное насилие на партнёра, Слава надеялся, что с этим проблем всё же не будет. Хотя черты эти были настораживающими.       В остальном всё говорило о том, что его будущий партнёр приличный молодой человек. Не извращенец, не сильно старше, не грубый чурбан и значит в целом не плохой человек. К тому же честный.       Встретился с ним Слава за час до принятия договора. Они обменялись рукопожатиями и улыбками, а потом перебросились парой слов. Его звали очень красиво: Мирон. Фёдоров Мирон Янович, тридцати одного года, родился в Паэре, часто переезжал, в итоге вернулся в свой родной город и свою родную страну. Директор в одном крупном печатном издательстве. Человек образованный и благожелательный, часто учавствует в благотворительных акциях. На шее у него была татуировка красиво выведенными цифрами: «1703». К татуировкам в высших обществах обычно относились неоднозначано, других татуировок видно не было, если они и были, то скрывались под тёмным костюмом. Он первым делом попросил называть себя просто Мироном и после подписания договора при Славе перевёл деньги его сестре на лечение. Притом в другой стране. Он оплатил и перелёт с содержанием пациента в хороших условиях.       — Сегодня весь день в нашем распоряжении. Нам есть, что обсудить. Предлагаю поехать либо в ресторан, либо ко мне домой. За ресторан я плачу, так что не переживай по поводу денег.       Первым делом Слава понял, что по поводу денег ему действительно больше не стоило переживать, но всё равно за обедом в дорогом ресторане он сказал, что будет жить в своей квартире и работу бросать не планирует. На самом деле в договоре эти моменты не обговаривались. Слава с такой спешкой и безнадёгой его составлял, что упустил одни из самых главных условий. Мирону такая перспектива не особо понравилась, и он вполне мог затребовать как увольнение (если при этом обязывался его полностью содержать и помочь устроиться на работу в место с не более низкой заработной платой, чем была до увольнения, после того, как закончатся их отношения), так и переезд к нему, просто потому что был вправе это сделать по договору, но без особого рвения, точнее вообще без него и с недовольным выражением лица, он согласился на эти условия. И сразу поставил взамен свои: встречи должны быть частыми, Слава должен был приезжать к нему в любое время, если, конечно, не находился на работе. Уезжать из города ему было нельзя, то есть сестру проведать уже не получалось. Он не должен был скрывать браслет на ноге — никогда, даже когда они не вместе. Телефон всегда должен был быть включен и звук на нём тоже, сбрасывать вызов нельзя, даже если чем-то был занят нужно ответить и уточнить, чем именно. И ещё один важный момент с телефоном: пароль. Мирон затребовал пароль от его телефона и возможность брать мобильный, когда он того захочет.       И на этом моменте Слава с нервным смешком вспомнил пункт про «немного ревнивого собственника». Немного. Кто-то умолчал про помешательство на контроле, хотя это вполне можно было присобачить к ревнивому и собственнику, зачастую это всё шло рука об руку. Делать ничего не оставалось, он согласился. Только с таким раскладом решил умолчать про то, что живёт не один. Мало ли. Приревнует к Ваньке и пойдёт пизда отношениям с самого начала, а то и переехать к себе заставит. Зато касаемо секса порешали всё легко. Славе было без разницы в какой позиции им заниматься, в верхней роли или в нижней, или вообще воздерживаться, так что он принял без всяких возражений нижнюю позицию. Это Мирона очень порадовало, он растянул свои губы в лягушачью милую улыбку.       У Мирона была тонкая аккуратная шея, на которую можно было пялить бесконечно долго, на ней красиво выражался кадык. Подтянутое круглое лицо порой наливалось щёчками, особенно когда он широко улыбался. Глаза у него были большими проницательного голубого цвета, а на веках была густая бахрома из ресниц. Брился Мирон под ноль, порой в нервном жесте тёр ладони друг о друга или гладил спинку еврейского носа. Мимика у него была оживлённой и чарующей. Красивым ли он был? На любителя, но вот очаровательным точно. Слава порадовался этому — внешне Мирон ему симпатизировал. Хотя нашёлся и момент, который его сперва смущал: Слава был выше чуть ли не в целую голову. Но вечером, уже после ресторана, когда они приехали к нему в квартиру и остановили ознакомительный осмотр в спальне рядом с кроватью, Мирон так схватил его русые патлы и в таком повелительном жесте наклонил за них к себе, что всё смущение по поводу роста сразу же куда-то улетучилось. Высоко? Не переживай — наклоним и будет как надо. Рост здесь помехой не был.       В постели Мирон много кусался, лизался, целовался, жмякал и болтал. Болтал низким хрипящим голосом, от которого возбуждение появлялось, невзирая ни на что остальное. Пробирало до мурашек, особенно когда он курлыкал что-то музыкальное. Славе первая ночь понравилась, он заснул, обнимая Мирона как большую мягкую игрушку, и ткнулся носом в его макушку. Он был рад, что его тушу не скинули, а даже сильнее прижали к себе в ответ.       Утром, правда, отваливалась шея и тянуло в пояснице, но стоило Славе только попытаться встать, чтобы умыться и одеться, как его неожиданно схватили за руку, и вскоре он уже лежал на Мироне, который весьма быстро проснулся и стал без стеснения настойчивыми ладонями проводить ему по бокам, бёдрам и с отдельным наслаждением сжимать за задницу. Слава повёлся на эту ласку и проверил насколько железный у Мирона утренний стояк. Вылез из постели он через полчаса. Буквально сбежал от него, потому что так загладить и зацеловать можно было до смерти. И ладно, если бы это было просто нежно, но это было нежно-ощутимо. Слишком много засосов и покусываний. Притом не только на шее, но именно на неё Слава смотрел с ужасом после, стоя в ванной перед зеркалом и рассматривая каждую багровую отметинку. С такой раскраской нормально не походишь. А она вскоре стала нормой.              Сестра долго ещё переживала, что Славе пришлось пойти на отношения по расчёту, но тот её настойчиво утешал, что у него всё сложилось хорошо и его парень просто самый очаровательный мужчина на свете. Особенно, когда спит — оставлял он со смешком за кадром. Хотя в действительности к Мирону он привязался быстро. С ним можно было много о чём поговорить. В его огромной квартире было четыре комнаты, большая спальня и ванна с джакузи. Но главное — в ней у него было много самых разных книг. И все их Мирон читал. Он вообще в своё свободное время хватался за любую приличную книгу. Или за Славу. Тут уже смотря, что ближе и к чему настроение больше лежало. Слава тоже любил читать, хотя вкусы у них во многом и расходились, болтать они всё равно могли часами.       Ваня в первое время постоянно просил Славу рассказать про своего хахаля, но он отказывался. Про Мирона говорить ничего не хотелось. Он был отдельной жизнью, паралелльной и словно бы ненастоящей.       Один раз Слава сфотографировал его спящего на телефон — слишком милым в тот момент он выглядел, пальцы сами врубили на телефоне камеру. А Мирон на следующий же день в постели парой словечков промурлыкал про это и пуще прежнего полез кусаться и лобызаться. Ему было приятно. Вот только Слава тогда понял, что его телефон действительно просматривали на постоянной основе, при том не только контакты, а ещё и галерею. Оставалось только надеяться, что хотя бы в переписку Мирон не лез. Потому что тогда он мог спалить, что Слава жил не один, а с Ваней в одной квартире. Судя по его поведению, за такое Мирон мог потребовать переехать к нему. Уж слишком сильно он ревновал ко всему. И даже белый браслет на ноге мало вероятно, что защитил бы от этой ревности.              — Ого, хера се тя покрасили, — удивился и захохотал Ваня, когда Слава зашёл на кухню. Прошёл месяц с тех пор, как он начал встречаться с Мироном, и раньше он всегда закрашивал все отметины на видных местах тоналкой. Она на постоянке поселилась у него в сумке, поэтому Ваня даже толком ничего и не замечал.       Но вчера… Слава плохо её смыл. Поэтому, когда Мирон полез целоваться, он отстранился резко от шеи, отфыркиваясь и вытирая о верхние зубы язык, недовольно при этом морщась. И посмотрел таким осуждающим и даже оскорблённым взглядом, что Слава сразу осознал все свои ошибки. Хотя после этого он всё же выслушал ещё одно новое требование: не скрывать отметины.       — Это как браслет, — пояснил Мирон тогда, поглаживая его за ухом. Слава сидел на кровати, а Мирон стоял рядом с ней. Это было уже после секса. — Засосы говорят, что у тебя кто-то есть так же, как и браслет. Ты не должен этого стесняться. Наоборот, показывай, что ты занят. Не скрывай их и тем более не используй косметику. Вообще. Понял?       Понял и согласился. Но в подъезде перед тем, как выйти на улицу, руки всё равно полезли в сумку за ставшей уже родной баночкой тоналки, но не нашли её. Мирон порылся в его вещах и выкинул её в мусор. Так он стал проверять не только телефон, но и сумку с карманами.       — Давно уже красят, — буркнул Слава. — У нас есть колбаса? Мне бы обед на работу сделать.       — А чё ты со своего деньги не тянешь? Он же ж богатый вроде. Нормально бы ел, а не бутерами давился. А колбаса-то есть, вчера вот только купил две по акции. А в каком смысле давно? Я не видел.       — Слепой потому что, — вздохнул Слава и пошёл к холодильнику. — С первого дня фиолетовый хожу. Просто раньше тональным кремом мазался, но уже не выйдет.       — А чё так? — полюбопыствовал весело Ванька.       — Он запретил.       Ваня вместо ожидаемого смеха нахмурился и склонил к плечу голову.       — Прям запретил? То есть не сказал «лучше не надо», а именно запретил? Слушай, а это нормально? Просто как бы, это ведь твоё тело и твоё дело, ч…       — У нас договор, — перебил его Слава. — Так что это нормально. Он может требовать от меня всё что угодно. Что в договоре не прописано табу. Я рад, что он не требует, чтобы я уволился или переехал к нему. Он, конечно, хороший, но этого я уже не выдержу.       — Почему? — серьёзно спросил Ваня, ровно сев на стуле. Он стал сверлить его спину глазами.       — Потому что.       — Хороший ответ, — недовольно прыснул Ваня. — Ты не показываешь ни его лица, ни говоришь его имени, ничего про него не рассказываешь, а тут выясняется, что он тебе ещё и краситься запрещает.       — Не запрещает. Я могу покраситься в любой цвет, — отбил Слава с лёгкой усмешкой.       — Да иди ты.       Слава после этого разговора уточнил у Мирона, точно ли он может красить волосы. Тот похлопал глазами, задумчиво осмотрел его русую шевелюру и с замедлением кивнул. После этого разговора они поехали в парикмахерскую, где Славе покрасили чёлку в зелёный цвет. После чего Мирон вдумчиво выебал его в своей машине, пока водитель отходил по каким-то делам, возможно и нарочно. А потом вытраханный уставший Слава заснул у него на плече. Поехали они не домой, а на благотворительный вечер, из-за чего пришлось наряжаться в неудобный чёрный костюм и терпеть удавку галстуком на шее. Если учитывать, что шея болела и чесалась от любого прикосновения к ней и просто так, испытание это было сложное.       Эти мероприятия в целом из себя ничего не представляли. Мирон порой с кем-то знакомил, иногда завязывал длинные разговоры на непонятные Славе темы, но в целом он не лез. Главное правило было: ходить рядом. Необязательно было стараться поддерживать разговор, хотя это и не возбранялось. Некоторые индивидумы могли подойти и шепнуть Славе что-то на ушко, зачастую что-то глупое или простое, что не требовало нарушения личных границ, смысл их действий понятен был смутно, зато Мирон на это моментально включал ревнивый режим и допытывался потом, что ему там такое сказали. Славу это и забавляло и удручало одновременно. Он постоянно крутил в голове это «немного ревнивый». Скромненько, Мирон Янович, скромненько.       Зато на таких приёмах были великолепные фуршеты. Крутиться долго возле них не получалось, потому что Мирон постоянно куда-то ускакивал, и настоящим счастьем было, если новый долгий разговор завяжется рядом со столом, а не где-нибудь в центре зала, где лишь изредка проходили официанты с тарелкой канапе или подносом разлитого шампанского.       Так прошли три месяца, за которые Слава отлично научился лавировать между жизнью и жизнью с Мироном. Ванька даже перестал до него допытываться, лишь иногда кидал подколки, которые особо не задевали. Его парень относился к этому с нейтралитетом и даже неким почтением. «Не хочет говорить — пусть не говорит. Его дело», рассуждал по-философски он. Главное, что партнёр не нарушает договор, а остальное всё не имело значения.              Однажды вечером Слава гулял на пляже с Ванями. Пляж у них был в двух часах езды от дома, они порой на него ходили потоптаться, потому что вода зачастую была занята мелкотнёй и их родителями. Нормально покупаться можно было только утром, но всем было лень в это время вставать. А вот погулять и подышать морским воздухом было прекрасно.       Набродившись по красиво выложенным дорожкам, они пошли на горку рядом с пляжем. Прыгать с неё в море было бы крайне опасно, а вот аккуратно сползти вниз на узкий пляжик вполне возможно. Вид отсюда открывался красивый, особенно с уходящим за воду солнцем, которое жёлтым полудиском отражалось в предночной ряби. Слава сел на траву лицом к закату, а Ваньки расположились к нему скорее боком, один на плече другого. Они все о чём-то лениво переговаривались и уже с лёгкой сонливостью строили планы, как приедут домой, ополоснутся и лягут спать. Хотя время было ещё раннее и вероятнее всего было то, что когда Ваня приедет домой, он засядет за плойку и будет играть до тех пор, пока ему не нужно будет вставать на работу через пять часов, а то и меньше. Слава хотел поделиться этими своими мыслями, но ему на левое плечо вдруг легла рука — знакомая, с чёрным тонким кожаным браслетом выше дорогих, такого же цвета, часов, — повернув голову, он увидел улыбающийся полупрофиль Мирона.       — Привет, ты здесь с друзьями гуляешь? — спросил тот дружелюбно.       Слава рассеянно захлопал глазами и невнятно поздоровался. Два его мира соприкоснулись вместе в один. Он и поверить в это не успел, как мозг уже начал соображать, чем это может для него закончиться. В голосе Мирона прозвучали его обычные ревнивые нотки, его глаза с жадностью прошлись по Ваням, хотя и подостыли, когда зацепились за белые парные браслеты. Ревновал Мирон всегда и ко всему, особенно к свободному времени, которое почему-то проводили не с ним.       — Мирон?.. Привет, я да… а ты чего здесь?       Мирон повернулся на него и широко улыбнулся, зажмурившись. Его лицо походило на морду довольного кота, набившего себе брюхо. Слава поразмыслил, что его, Мирона, могли обрадовать три фактора: он наконец увидел вживую Славиных друзей, убедился, что тот ходит без тоналки — голодный взгляд по шее Слава просто не мог не заметить, — и не скрывает браслет. Мирон был крайне рад, когда они виделись, и всегда хотел, чтобы это случалось как можно чаще. Это тоже шло в общую копилку его настроения.       — Я встречался здесь недалеко с инвесторами, а сейчас меня пригласили в местную кафешку. Там открытый банкет для некоторых персон. Не хочешь присоединиться?       Внешний вид у Мирона был сейчас крайне простой. Коралловая рубашка с коротким рукавом, не скрывающая его татуировок, и шорты до колена тёмного цвета. Из этого вытекал закономерный вывод, что дресс-кода на вечеринке не было. А значит — отказаться было крайне сложно.       — И друзей своих можешь захватить. Вы как, хотите? Познакомимся заодно.       А теперь отказаться вообще было нельзя, потому что Ванька радостно закивал и начал пихать своего в плечо и тянуть вверх. Слава очень не хотел, чтобы его два мира соприкасались. В любом случае через год и пару месяцев один из миров просто не будет существовать и всё вернётся на свои места. Мирон чмокнул его в щёку и помог подняться.       — Краска бледнеет. Будешь обновлять? — ласково поинтересовался он, приподняв пальцами ему чёлку.       Слава смущённо улыбнулся и качнул головой.       — Пока не хочу.       Мирон смотрел на него очень открыто, с переполняющей глаза нежностью. От подобного Слава легко плыл и уже давно перестал это контролировать. Чёрные отношения все заводят по разным поводам. Кому-то нужны деньги, кому-то авторитет, кому-то жильё, кому-то новые ощущения. Мирон заводил отношения, чтобы не быть одному. Он делал это постоянно, до Славы у него было ещё пять человек и все на полтора года. То есть семь с половиной лет он уже жил подобным образом. Постоянно менял партнёров на новые, заключая с каждым договор. Белых отношений у него, как он сказал, ни разу не было. Он к ним и не стремился, в отличии от Славы. Его всё устраивало и так. Вероятно, это было именно из-за его ревности. Мало кто способен спокойно выносить подобное, но договор обязывает это делать. Даже если Мирон перегнёт палку и станет железно контролировать все связи партнёра и поставит за ним человека в наблюдение, то он всё равно не перейдёт границу договора и разорвать из-за этого контракт будет нельзя. Слава и не хотел ничего разрывать, он просто сводил все случаи возможного недопонимания к минимуму и отвлекал Мирона поцелуями. Одного в щёку хватало, чтобы полностью переключить его внимание на себя, а там уже не сложно было увести его в нужные дебри. Мирон, когда надо, был отличным ведомым.       Слава с лёгкой грустью думал, что когда-то это закончится. Он уже неплохо свыкся со своей ролью и хорошо сдружился с Мироном, у них в целом всё было прекрасно. Но с другой стороны он не забывал, что хотел белых отношений, да и с ревностью Мирона мириться в дальнейшем было бы только сложнее.       Они пошли в кафешку в неспешном темпе. Ваня явно хотел что-то сказать по поводу того, что Мирон держал Славу возле себя за талию и что-то ему курлыкал на ухо, но его философски настроенный тёзка пресекал все его попытки заговорить. И видевший это Слава был ему крайне признателен. За лишними разговорами может вскрыться ненужная правда.       — Ты завтра работаешь?       У Славы дрогнул уголок губ. Этот вопрос Мирон задавал тогда, когда хотел увезти в своё логово на ночь. Своеобразное предложение потрахаться.       — Да, но можно и к тебе.       Что переводилось как обычное «да, тащи в свою пещеру». Славе понравилось, как это прозвучало в его голове, он чмокнул Мирона в верхний кончик ушка, тот поёжился от щекотки и по-новому довольно расцвёл.       — Значит хат… — не успел Ванька договорить, как Слава перебил его, кивнув вперёд.       — Нам сюда?       Больше кафешек с множеством людей и громкой музыкой поблизости не было, но Мирон явно не заметил подвох и спокойно кивнул, принявшись рассказывать о том, какой в этом месте отпаднейший сакэ.       Они прошли через охранника после того, как Мирон ему представился. Его имя было проходным билетом на многие мероприятия, он даже разрешал этим пользоваться, хотя просил всё же брать его с собой. Слава деликатно отвечал, что ему это неинтересно. Он не хотел пользоваться своим положением, которое по сути не заслужил. Это как с обедами на работе. То, что прелагал тогда Ваня на кухне, ещё до него предлагал Мирон, но Слава и тогда предпочёл вежливо отказаться. Он и так был безмерно благодарен ему за то, что его сестра прошла курс лечения за границей в одной из лучших больниц и недавно вернулась полностью здоровая. За это Слава Мирону будет по гроб жизни обязан, поэтому и ревность его он легко терпел, и любые капризы тоже. Куда сильнее написанного договора на него действовал внутренний. Но вот наглеть он не хотел. Это уже лишнее и ненужное.       — Мгм, там же…       С этими словами они расстались. Вани остались с удивлёнными рожами стоять и оглядываться вокруг, замечая дорогую одежду с брюликами высшего качества на посетителях и богато накрытый стол. А Слава со вздохом направился с Мироном под руку к его знакомым. Их здесь должно было быть в избытке, поэтому походить и постоять, пяля на красивое вечернее небо, за этот вечер ему придётся много.       Фуршетный стол стоял возле деревянного забора сделанного на манер кольев. Его закрывали разные люди, но Слава всё равно видел свою любимую закуску, хотя до сих пор понятия не имел, из чего она состоит. Мирон о чём-то болтал с высоким с белой широкой бородой мужчиной, размашисто вертя руками. Когда он говорил, смотреть хотелось только на него, правда не то что с диким интересом, скорее с умильной рожицей. Мирон так самозабвенно вписывался в любые разговоры и в любые компании, что у Славы от этого теплело где-то в сердечке. В голове эти болтающие губы затыкались, останавливаясь на шее и засасывая уже истерзанную кожу на ней. Несмотря на вечные непроходящие синяки от засосов, Слава любил, когда Мирон ставил новые. К тому же эти губы прекрасно путешествовали по любой другой части тела, в частности по члену. Сосать Мирон не брезговал и делал это с таким же энтузиазмом, с каким разводил полемику на пустом месте. Но если отойти от сексуальных мыслей, даже в повседневной жизни эти губы много значили — голос у Мирона был приятный, поболтать с ним было о чём, к тому же улыбался он очень обезоруживающе.       Они перешли к другому мужчине. Уже пониже и помоложе. Рядом с ним стояла молодая улыбчивая девушка с массивными до лопаток шоколодаными кудрями и в прекраснейшем коротком и пышном жёлтом платье с рыжими рюшками и узорами. Декольте у платья было выдающимся, как и грудь. Слава на это никогда не смотрел. Его в людях привлекали больше не врождённые черты, а то, как они себя выставляли. Их умение говорить, способность показать себя не только одеждой, причёской или макияжем, хотя это без сомнения тоже, но и их характер, пусть и только тот, который они показывали на людях. Мирон в этом очень радовал — живым и открытым он оставался и вне чужих глаз.       Как звали девушку Слава не запомнил. Вроде бы Лида. У неё на ноге был шириной в полтора мизинца браслет чёрного цвета. Её пальцы с ярким маникюром поманили Славу, пока Мирон о чём-то трещал с её, вероятно, партнёром, и вскоре ухо опалил её насмешлиый голос.       — Расслабься, а. Смотреть жалко.       Её глаза смеялись. Это был добрый совет с лёгкой подначкой. Слава улыбнулся ей в ответ и так же на ухо спросил:       — Всё так плохо?       Она не сдержала смешок и с резвым кивком бросила «ага». Слава тоже прыснул и кивнул. Больше с этой девушкой он не разговаривал и толком не смотрел на неё. Его голодные взгляды были направлены только в сторону банкетного стола. И несмотря на это, когда они расстались с этой парой, Мирон навязчиво поинтересовался о чём был тот их разговор. Слава рассказал ему чистую правду, как делал всегда, на что Мирон оскорбился на ту девушку вместо него. Это было забавно.       Наконец они приближались к заветному столу. Слава даже успел перехватить у шустрого официанта бокал с тёмным вином. От него просто прекрасно пахло и на вкус оно оказалось невероятно божественным. Напитки в разносимых бокалах были самыми разными, но это определённо был самый лучший из них. Слава даже предложил Мирону его попробовать и сам ему пригубил. Мирону понравился скорее сам процесс питья, чем вино. Он довольно быстро облизнулся, не отрывая от Славиных глаз своих потемневших, и рассеянно согласился, что вино было хорошим.       Ему всегда нравилось, когда он проявлял инициативу. Слава делал это редко, ему больше было по кайфу принимать ухаживания, чем дарить их. Но такие мелочи порой делал, они и его самого жутко перетряхивали. А Мирона-то как они перетряхивали. Любо-дорого смотреть было.       Спустя ещё один разговор они остановились возле стола. Слава был вне себя от радости, но сперва чинно пожал руки каким-то знакомым людям, он их видел месяц назад на другом мероприятии и даже запомнил их имена, только без фамилий. И при рукопожатии с лёгкой улыбкой обратился к ним, щегольнув небольшим комплиментом к их наряду. Очарован был даже Мирон. Хотя в глазах и блеснули те вопросительные нотки, которые отвечали за параноидальную ревность. «Запомнил их имена? И что это были за комплименты такие? Ты кому улыбаешься?». К счастью, что подобное длилось от силы несколько секунд. Мирон всё же думал головой и к деревьям не ревновал. Хотя Слава порой представлял, как тот начинает докапываться до какого-нибудь дуба, ругаться на него и вызывать на дуэль, и каждый раз дико с этого ржал. Если напоить Мирона до определённого состояния, такое вполне можно было устроить. Только спаивать придётся очень долго, ведь к спиртному у Мирона был удивительный иммунитет.       Сзади раздался тихий голос. Слава обернулся и увидел, как его зовёт Ваня. Пока что два мира блуждали где-то в разных осях координат и это было прекрасным. Сближаться им было нельзя, к тому же сейчас шёл какой-то крайне интересный диалог, который лучше было бы не нарушать. Поэтому Слава одними губами сказал: «не могу» и быстро потянулся к какой-то тарталетке. Мирон уже собирался ревностно покоситься, но, увидев еду в руках, потаял и вернулся в беседу с удвоенным энтузиазмом. Всё же отвлечь его было крайне легко.       Наконец получилось ухватить любимую канапешку. Слава замычал от восторга и смущённо предложил другую шпажку Мирону, тот от подобного никогда не отказывался.       — Ты вроде часто их ешь, — заметил, прожевав и проглотив, Мирон. Несмотря на «вроде» в этом замечании, говорил он с уверенностью.       С другой стороны, он мог иметь в виду не эти конкретные, а канапе в целом. И всё же у Славы тепло защекотало в груди. Он кивнул со скромной улыбкой и потянулся за ещё одной порцией.       Через час люди уже начали вытекать с банкета, да и Слава намекнул Мирону, что ему завтра на работу утром просыпаться, поэтому и они пошли к выходу, по пути пытаясь отыскать Вань, если те ещё не ушли. Но они не ушли и нашлись весьма легко. Пьяненький разгорячённый Ванька что-то громко доказывал одетому в дорогой костюм цвета сливочного масла парню, широко размахивая руками и то и дело толкая своего тёзку в плечо. На улице стояла темень, банкет проходил под открытым воздухом, так что сверху можно было чётко различить белую луну на чёрно-синем небе. Да и людей оставалось всё ещё много, но Слава, несмотря на капризный морской ветер, с лёгкостью даже издалека узнал Ванин бесячий бубнёж.       — Славка! — заголосил радостно тот. — Скажи этому сливочному, что…       — Что нам пора домой? — перебил его Слава, с вызовом вздёрнув брови.       Ваня весь сдулся и осел на Евстигнеева с недовольной моськой.       — Заюш, нам же не надо сейчас никуда уходить, да?.. — плаксиво протянул он.       — Наконец вы пришли, — облегчённо выдохнул Ванин тёзка. — До свидания, было приятно пообщаться, — отрапортавал он тому сливочному парню и пошёл прочь, потащив за собой и сопротивляющегося Ваньку — парень в сливочном костюме, казалось, так и не понял, что это такое произошло.       Слава хмыкнул и пошёл за ними, подцепив Мирона под руку, хотя было непонятно ещё, кто кого подцепил. Они дошли до выхода и вызвали такси. Ночью общественный траспорт если и ходил, то крайне редко, а им нужно было ехать домой, быстро ложиться и рано следующим утром пиздохать на работу. Ваня без умолку лепетал что-то про то, что они рано ушли. Мирон предложил:       — Надо будет ещё куда-нибудь сходить. Ты ведь не так часто с друзьями видишься, да? — и улыбнулся Славе. Ноток подозрения в голосе не было, Мирон искренне верил в эту версию и разубеждать его в Славины планы не входило. Поэтому он горячо закивал, послав в Ванину сторону косой предупреждающий взгляд. Его тёзка отреагировал быстрее и поддержал идею Мирона, хотя и сам был немного удивлён.       Они разъехались по домам, и, пока Мирон гладил его коленку в такси, Слава думал о том, что миры всё-таки столкнулись, но сделали это пока что весьма удачно. Только совесть болезненно заныла. Он обманывал Мирона, который этого явно не заслужил.              — По какому случаю пиво? — поинтересовался Слава, присаживаясь за стол. Ванька только недавно пришёл с работы, а его тёзка, оставшийся ночевать у них, так никуда и не ушёл и даже заделал им обед. В розовом фартучке он выглядел до пизды мило и по-домашнему. Слава автоматически представил Мирона в таком антураже, хотя тот и не умел готовить, но выглядело в воображении это всё равно забавно и ещё во много раз милее, чем с Ваниным парнем.       — Чтобы тебе было легко рассказывать, схуяли твой Мирон не в курсах, что мы чуть ли не каждый день видимся.       Прямо ответил Ваня с шакальей улыбкой и открыл под конец речи пиво с громким хлопком. Слава вздохнул и опустился на стул напротив него. Кухня у них была небольшая и светлая, за столом могли поместиться только три человека. Больше в принципе было и не надо. Мирон никогда не выражал прямого желания заехать в гости, хотя адрессом всё же обладал. На всякий случай. Выяснил его ещё в первую их встречу в ресторане. Вместе с адресом работы и контактами всех близких, в том числе и родственников. Слава узнавал, что им в итоге никто не звонил.       — Мой Мирон — человек ревнивый, — ответил он, сделав один глоток. — Очень. Так что я всегда свечу браслетом и в целом не даю ему поводов для ревности, а сожитель — большой повод. Даже несмотря на то, что у тебя есть парень.       — Угу… То есть, ты не хочешь палить, что с кем-то живёшь, — протянул Ваня. — А чего ты про него не рассказывал? И что вообще такого плохого в том, если он узнает, что ты живёшь со мной? Поревнует немного и будет ему.       — «Поревнует немного» — это заставит к нему переехать, — устало ответил Слава. — И не рассказывал, потому что не хотел. Не вникай. Всё равно через год и пару месяцев мы расстанемся, чего тут рассказывать?       — А то, что это целый год и три месяца в будущем и три месяца в прошлом. Ты что хочешь прожить этот этап как страшный сон и больше о нём не вспоминать? Чего вообще плохого в этом? И ты ведь можешь отказаться переезжать к нему, нет?       — Не может, — хмыкнул его тёзка. — У него договор.       Слава кивнул.       — Я обязуюсь делать всё, что требует от меня Мирон. Поэтому если он скажет к нему переехать, а он скажет, я буду обязан это сделать.       — Ну так объясни тогда, почему ты не хочешь к нему переезжать. У него же должно быть там охуенная хата!       Ваня действительно не понимал всей проблемы. Хотя и Слава сам её не понимал, он просто не хотел. Не хотел съезжаться, не хотел ещё больше сближаться. И вообще не хотел расставаться. Сложно встречаться с кем-то и привязываться к нему, если знаешь, что через какое-то время вы обязательно расстанетесь. Но даже если бы Мирон предложил продлить контракт, всё равно встречаться с ним это — пользоваться его щедростью и терпеть его ревность и непреклонные, властные в некоторых аспектах повадки. С Мироном было сложно спорить, ему было трудно перечить, да и контракт не совсем позволял это делать. Слава не хотел жить с чувством, что он содержанка, и держаться на чёрной железной цепи, которая ощущалась не на щиколотке, а прямо на шее.       — Охуенная, — с усталым вздохом подтвердил он. — Ванная с джакузи и кровать прекраснейшая. И что? Я не хочу с ним жить, к тому же кидать тебя с оплатой.       — Да похуй с оплатой. Вдруг Ваня наконец разродится тогда ко мне переехать. А чего ты в его хоромах тогда жить не хочешь, я не понимаю. Не, давай так. Почему ты с ним жить не хочешь? Он вроде неплохой и общались вы очень мило.       — Он контролит, — на тяжёлом выдохе ответил Слава. — Везде и постоянно. Проверяет кому я звонил, что сохранял в галерее, в сумке моей роется. Постоянно хочет таскать меня непойми куда, когда я не работаю, а если мы сидим дома, то из кровати хрен вылезешь. Это утомляет. К тому же… я не хочу к нему ещё больше привязываться. А если его лысая башка будет постоянно рядом, это будет сложно не делать.       — А чего не хочешь привязываться? — полюбопытствовал Ванька, близко наклонившись и прищурив свои озорные шоколадные глаза.       Его тёзка поставил на стол еду и сел на свободный стул. Качнул головой.       — Не на то внимание обращаешь, Вань, — сказал он спокойно. — «Ещё больше»? Что, уже влип и боишься, что контракт закончится?       В отличии от Вани этот Ваня понимал всё куда лучше и зрел сразу в корень. Но его проницательность почему-то не передавалась через сперму. Ванька её столько должен был уже поглотить, но всё равно не поумнел, поэтому этот способ явно не работал, — отстранённо подумал Слава и грустно усмехнулся.       — Он и так закончится, а мы разойдёмся. И уж лучше так, чем постоянно быть на его цепи.       — Тебе же он нравится. Хотя, я тебя понимаю. Вынужденные отношения не особо хороши для длительных отношений. Их на то и называют цепями.       Слава кивнул проницательному Ване и принялся за еду. Продолжать разговор особо не хотелось, поэтому он молча жевал, порой запивая макарошки пивом. В голове образовался упрекающий образ Мирона. Со вчерашнего дня уже третий раз. Совесть была безжалостной к своему хозяину, зато такой, какой и полагалось ей быть — честной.       И работала бесперебойно несколько месяцев, за которые Слава влюблялся в Мирона всё больше и больше, очаровываясь его милой еврейской мордашкой и гиперактивностью с гипертактильностью. К тому же щедростью, что в его случае было ожидаемо, ибо он мог её себе позволить.              — У тебя же день рождения в мае, да? — поинтересовался однажды Мирон. — Ты как будешь праздновать?       «Хотелось бы с семьёй», проговорил про себя Слава, но заранее предвидел почерневшее и погрустневшее лицо Мирона со слегка надутыми губами. Дулся он по-детски и также по-детски мило. И всё равно проговаривать вслух Слава свои мысли не стал. Выезд из города ему всё ещё был закрыт, а даже если бы и нет, то до родни нужно ехать заранее за несколько дней на поезде и отпрашиваться на столько же, плюс ещё обратный путь, на работе. Такое он мог позволить себе только в отпуск. Хотя, можно было попросить Мирона слетать к родным, полёт занимал всего часов восемь. Он бы обрадовался, что его взяли с собой, а Маша лично бы его за всё поблагодарила, да и не только она одна. Но Слава этой идиллии допускать почему-то не хотел, тянуть с Мирона очередной раз деньги не улыбалось, к тому же ему было неудобно представать перед матерью с таким шикарным раскрасом на шее. Она была женщина всё же консервативная и целомудренная. И не понимала, а в каком-то смысле даже не терпела чёрные отношения, хотя спорить со Славой, когда тот принял решение вступить как раз-таки в такие, не стала. Наоборот, сокрушалась, что Слава жертвует собой во имя сестры.       «Жертвует» — тогда это слово звучало не так глупо и беспочвенно. Человек, с кем Славе пришлось бы жить полтора года, мог оказаться не такой душкой, каким был Мирон.       «А если это окажется парень?», нервно спросила в тот разговор мать. Слава вздохнул. Говорить, что это будет даже лучше, чем если бы партнёром оказалась девушка, он ей не стал. Помимо того, что отношения должны быть только белыми, она считала, что они должны быть между людьми разного пола и только. Хотя с промывкой мозгов никому не лезла. Машка ей однажды сказала, что целовалась как-то с другой девушкой. Мать промолчала со скорбным лицом.       «А я почти каждый день хуй в жопу получаю», весело подумал Слава. «Вот она за меня, наверное, понаставила свечей в той церквушке у дома».       Но куда серьёзнее было бы, если бы Слава влюбился в Мирона. И здесь он со смешком себя поправлял: «откуда взялось это бы? И зачем здесь стоит это если?». Ладонь с длинными музыкальными пальцами, аккуратными и эстетичными, которые так любили бывать целованными ненасытными Мироновскими губами, уже так комфортно и правильно лежала на его плоской груди, отталкивая хоть на пару мгновений от своей шеи, что терять это было страшно и грустно, вызывало прилив слёз, которые в итоге так и не покидали глаз, но затапливали сердце.       — Я не думал об этом. Может быть, погуляю с Ванями, напьюсь и лягу спать. Хочешь вмешаться в эти планы?       Конечно, он хотел. Именно из-за этого Слава и сказал, что он планирует погулять с Ванями, а не посидеть спокойно под бухлишко дома, что было приближённее к правде. И если бы Мирон пришёл к ним в гости, возникли бы некоторые проблемы. А так они гуляли и пили в неизвестном месте.       — Могу заказать вам столик в отличном ресторане, — предложил Мирон. — У меня в тот день будет одно важное мероприятие, но я бы хотел с него пораньше свалить и отметить твой день рождения. Какой подарок ты хочешь?       — Думаю, что ресторан уже большой подарок. По крайней мере я знаю цены в ресторанах, которые ты считаешь хорошими для праздников.       Мирон фыркнул.       — Слав, у нас слишком большая разница в доходах, поэтому цены в этих ресторанах для меня, что для тебя сходить в какой-нибудь мак. Так что не смотри на это. Я спрашиваю именно про подарок.       — Не знаю. Мне ничего не нужно, у меня и так всё прекрасно. А уж тем более, что может быть лучше, чем отожраться в дорогом ресторане. Ваня сгорит от восторга.       Мирон приглушённо посмеялся и погладил его по коленке.       — Ну я серьёзно, — мягко сказал он с толикой настойчивости. — Хотя бы скажи, что тебе нужно. Может, телефон новый или ноутбук.       — Новая шея, — промычал в ответ Слава и упал ему на бёдра головой. Обнял его коленку, потеревшись о неё носом. — Эта совсем уже отваливается.       — Я тебе крем хороший подогнал. От него она меньше болеть должна.       — И тебя отпугивать своим вонючим запахом, ага.       Кремом он пользовался редко, хотя эффект от него действительно был хороший. Синяки не заживали с огромной скоростью, а просто переставали болезненно ощущаться, но от неё реально фонило и это отпугивало Мирона, да и самого Славу.       Вот так вот лежать на кровати и обсуждать с ним насущное было крайне приятно, и поглаживания его эти автоматические, от которых хотелось закрыть глаза и заурчать, как домашний ласковый кот. Зачастую Слава видел в своих чёрных отношениях — настоящие. И сам себя осуждал за то, насколько прельщался этой мыслью.       Избежать ресторана на день рождения не получилось, да он и не старался. Тем более, что Вани теперь были прекрасно обо всём осведомлены, лишних тем не поднимали. И даже порой косились на некоторые повадки Мирона, замечая теперь в них намёки на ревность. На самом деле Слава видел даже незначительные изменения. Например, стоило ему вежливо улыбнуться официанту, а тому улыбнуться в ответ, так у Мирона сразу же незаметно расправлялись плечи и слегка сужались глаза. Если бы это всё было более выраженным, он бы походил на ворона, готового взмыть в воздух и разодрать противника острыми клювом и когтями.       Не ревновал он только дома — потому что было не к кому. Порой случалось что-то такое, из-за чего Мирон невозмутимо возвращался к тому пунктику, что Слава живёт отдельно, и предлагал переехать к нему, чтобы всем было удобнее. Да, так правда было бы удобнее. Это место стало бы чёрной дырой, которая захватила бы и не выпустила. Зачем вообще хоть куда-либо выходить из такой прекрасной квартиры, когда в ней можно всё обустроить идеально под себя и жить так весь остаток жизни. С тёплым живым Мироном, который всегда бы гладил, кормил и порой выводил бы на прогулки.       Наверное, Славе хотелось всё же чего-то большего, а не закутываться в эти цепи без надежды выбраться. Хотя… он вдруг понял, что вкрашился.       Когда Мирон чмокал его в нос; когда притягивал к себе для тёплых объятий; когда упрашивал голосом с детскими интонациями остаться; когда прижимался к нему ночью; когда звонил поинтересоваться как дела; когда незаметно забирал из рук телефон, нежно проходясь по ладоням; когда замечал любые изменения его настроения; когда на банкетах специально выискивал одни конкретные канапе; когда в машине играли песни из его плейлиста; когда всё это происходило, Славино сердце пропускало грустный и неимоверно тяжёлый удар. Как же не хотелось, чтобы это всё заканчивалось. Но и долго продолжаться такое не могло. Один раз Слава прослезился. Он не знал из-за чего толком. Просто лежал рядом со спящим Мироном на кровати, глаза начали мокреть, он перевернулся на другой бок и пустил одну слезу по щеке, остальные не пошли, а потом на него перекинули руку, просунули под спиной вторую и подтянули его, такого большого и нескладного, к груди и животу. Мирон спал, но ему тоже очень нравилось обниматься с кем-нибудь, как с мягкой игрушкой, с такой большой-большой мягкой игрушкой, и он это делал на чистом автомате даже во сне. Как, впрочем, и Слава. И тогда по сердцу что-то очень сильно резануло.       Подаренный на день рождения Айпад, который просто прекрасно подходил для рисования, Слава стал таскать с собой просто везде. Рисовал он не особо много, но почему-то просто не мог без него куда-либо выйти. Часто брал его с собой, чтобы что-то посмотреть или книжку почитать. У него очень быстро износилась обложка, но новую покупать он не стал. Приятный бежевый цвет с лёгким отливом в карамель и с потрёпанными краями выглядел неимоверно по-домашнему и был даже ещё роднее, чем другой какой-либо новый красивый и дорогой чехол из официального магазина.       И из всех этих мелочей выходило, что Слава Мирона полюбил, притом конкретно. Однажды, когда они вечером лежали в кровати, не после секса, но и даже не перед ним, а просто лежали, он рассказал Мирону то, что умалчивал: про Ваньку. На самом деле это был единственный тяжкий груз для него. И после он не знал, правильно ли сделал, что рассказал об этом.       — В каком смысле?       — Ну, я не хотел тебе об этом говорить, потому что ты же ревнуешь ко всему. Но мы давно, как из ВУЗа выпустились, живём вместе, как друзья, почти братья.       — То есть ты не хотел об этом говорить мне из-за того, что я ревную?       — Да, — вздохнул Слава. — Ну а чтобы ты тогда сказал бы мне сделать? Или приехал бы к нам и начал бы наседать на Ванек. А я не хотел вас знакомить.       — И почему же?       Реакция Мирона была странной. Он не злился показательно, не спустил это с рук, посчитав неважным, он сделал своё серьёзное, почти деловое лицо, и стал ко всему допытываться. Слава чувствовал себя голым и с разрезанной грудной клеткой, из которой поочереди выламывали рёбра, чтобы достать лёгкие и сердце.       — Просто ты отдельно, а они отдельно. Всё равно ещё пара месяцев и… это всё закончится. Я продолжу жить, как жил, они тоже, и ты. Я не хотел всё мешать, чтобы потом было сложно.       — Закончится, — проговорил Мирон с намёком на вопрос и с тем же недобрым прозрением. — Нужно, действительно, этот момент обговорить. Контракт можно и продлить, точнее завести новый.       Слава практически перестал дышать, пытливо и неуверенно уставившись на Мирона. Мирон никогда не подшучивал подобным образом, он вообще редко шутил, предпочитая говорить искренно и прямо. И правду. Всегда только её. Ему просто не было необходимости врать или недоговаривать. Он либо был всегда прав, либо был готов быть неправым, не боялся этого, не боялся возможных последствий. Мирон смотрел в ответ предельно серьёзно.       — Да, но…       — Что «но»? Я неплохо вижу людей, тебе нравится проводить со мной время, а я хочу тебя и дальше держать рядом с собой. Ты мне нравишься, если быть яснее. Так что мы можем заключить ещё один контракт. И ты ко мне переедешь. Ты ко мне уже переедешь.       — В каком смысле?       — В прямом. Завтра перевезёшь сюда свои вещи, я найму машину и людей, чтобы помогли дотащить.       — Это из-за того, что я не рассказал?       — Почему ты вообще встречался со мной и жил с другим человеком? — фыркнул недовольно Мирон. Как и предполагал Слава, его это задело даже сильнее, чем молчание. — Об этом надо было сразу же предупреждать, в первый день тогда в кафе.       — Ты бы настоял, чтобы я к тебе переехал.       — Настоял, — кивнул Мирон. — И? Что в этом плохого?       — То, что ты не оставляешь мне выбора? Прости, да, у нас контракт. Но он скоро кончится и…       — И тогда мы заключим новый, что сложного?       — Если ты хочешь сохранить наши отношения, почему не вступить в белые отношения? — поинтересовался, нахмурившись, Слава.       — Чёрные, — безаппеляционно заявил Мирон. — Только чёрные. Бессрочный контракт, который закончится, если я захочу. Ты будешь жить со мной. Я обязуюсь тебя содержать. Если я разорву договор — обеспечу тебя хорошим жильём и работой.       — Да почему? Я не хочу висеть у тебя на шее. Я хочу самые обычные белые отношения, мы с тобой вполне можем в них вступить. Что не так-то? Почему тебе так хочется заключить чёрный договор?       — Договор — надёжность. Договор всегда лучше всего скрепляет отношения. У нас будут самые обычные отношения, которые ты и хочешь. Я же не запрещаю тебе работать.       — Но тебе этого очень не хотелось бы, да?       — Да, — кивнул Мирон. — Не хотелось бы. И сейчас я не хочу, чтобы ты работал, но не ограничиваю тебя в этом. И потом не буду.       — Я не буду заключать с тобой договор, — поджал губы Слава. — Я… Я правда тебя люблю, но я не хочу заключать с тобой контракт на твоих условиях.       — А на каких хочешь? — почти миролюбиво и очень устало спросил Мирон. Таким тоном спрашивают, когда ждут, сколько денег нужно отсыпать на что-нибудь, с лёгкой руки, чтобы прекратились все детские препирания. То есть при взятке. Такой смысл вкладывал в свой вопрос и он.       — Ни на каких. Белые. Где, чтобы вступить в отношения, нужны всего лишь вопрос и согласие. Без перечня оговорок.       — Ты мне не доверяешь?       — Почему ты так решил? — удивился Слава. — И при чём это здесь вообще? Я тебе доверяю.       — Мгм, ну смотри. Ты меня любишь и мне доверяешь, с твоих же слов. Значит, тебя не должен пугать контракт на моих условиях. Что тебе не нравится? В договор входит, что я не буду поднимать на тебя руку, буду обеспечивать и вообще: договор — это надёжность. Зачем строить иллюзии вокруг белых отношений, когда чёрные самые настоящие.       — И что в них настоящего?       — Ты ведь меня любишь, сам сказал. Хочешь со мной встречаться? — кротко спросил Мирон.       — Да, — ответил Слава. После этих слов, если бы у них не было чёрных браслетов, на них появились бы белые, в тех же самых местах. У Мирона, так как он спрашивал, на запястье, а у Славы на щиколотке. От подобного хода мысли у Славы защекотало в животе и чуть не заслезились глаза. Особенно щекотал тот факт, что они между делом признались друг в другу в любви.       — И я тоже. И мы это подкрепим договором, когда закончится этот.       Этим Мирон поставил точку.       — Нет, — а Слава черканул ещё две, образовав многоточие. — Я не заключу с тобой новый контракт.       — Завтра же переезжаешь ко мне, — сказал Мирон и отвернулся.       Слава тоже перевернулся на другой бок и теперь они лежали спинами друг к другу. Это была их первая ссора. И она была тяжёлой. Потому что била по больному. Он всей душой хотел сохранить эти отношения, но не так. Не на таких условиях. Они не понимали друг друга, и от этого было грустно и больно. Очень больно.                     — Я рассказал ему, — вздохнул Слава. — И теперь остаток контракта буду жить с ним, так что помоги мне собрать мои вещи.       Ваня отвлёкся от приставки и хмуро уставился на него.       — И зачем ты ему рассказал? — спросил он с интересом, отложив джойстик.       — Больше не мог молчать.       — Это всё? Больше ничего тебе за молчание не будет? Только переезд?       — Сегодня утром он меня игнорил. Впрочем, мы посрались вчера из-за другого.       — Из-за чего же?       — Он хочет продлить контракт.       — А ты нет?       — А я нет. Я хочу отношений, а не контракт.       Ваня втянул шумно воздух и хмыкнул, кивнул и поддержал его в этом решении. Они стали собирать вещи, попутно о разном переговариваясь. Теперь не нужно было чистить переписки и бояться, если вдруг Ваня напишет что-то не так. Секретов не осталось — всё было кристально ясно. Слава представлял, как пройдёт остаток его жизни с Мироном — в целом спокойно, но навязчиво и очень ревниво. И ревниво не к кому-то конкретному, а в целом к ситуации. Смотря шире, Слава видел, что если кто-нибудь когда-нибудь и отступит, то это будет именно он. Потому что он мягче и неувереннее, потому что он может пойти на попятную, когда Мирон будет гнуть свою линию до конца, уступая в мелочах, но ни за что не проигрывая общий бой.       К вечеру они с Мироном уже нормально общались, как раньше, будто бы ничего и не случилось. И это было, пожалуй, больнее всего для Славы, ведь именно этого Мирона, обычного и открытого, он уже любил больше всего. Задней мыслью он надеялся, что они посрутся, что эти последние месяцы жизни вместе будут формальностью, а потом они тихо и спокойно расстанутся. Но Мирон с каждым днём приковывал к себе всё больше, явно не намереваясь спокойно отпускать. Его руки были настоящими чёрными цепями, браслет на запястье лишь добавлял этому символичности.       В последние дни контракта он плохо спал и, пока дома не было Мирона, плакал, потому что не мог сделать это при нём. Не рыдал, как на смерти близкого родственника, а просто красными глазами смотрел в стену и думал, зачем жизнь стала дня него такой. Зачем дала близкого человека, зачем дала его с такими загонами, зачем его самого сделала таким принципиальным. Ведь двое принципиальных людей — это настоящий крах отношениям.       Очень странным выдался последний их день вместе, когда браслет ещё был на руке, но почти не ощущался, грозясь с каждой минутой испариться. Мирон был собранным и спокойным, глядел с грустью и нежностью, держал за руку, целовал и гладил. И лишь раз спросил, не хочет ли он продлить контракт, не согласен ли на новый чёрный договор. Он не отпускал до самого конца, пока браслет на руке не исчез, и только тогда, как по щелчку, отодвинулся и попрощался. Слава чувствовал себя паршиво, ему казалось, что его провожали на тот свет, что у него отбирали близкого человека. И как иронично было, что это по сути делал он сам с собой же.       — Это его психология, как мне кажется, — сказал дома парень Вани, всё такой же собранный, мягкий и спокойный. — Я с ним особо не общался, но это понятно. И из твоих рассказов тоже.       — Ну-ка поясни, психолог, — отозвался Ваня, глядя на него. — Что это за «его психология» такая?       — Иллюзорность выбора. Он не настаивает, даёт всё обдумать, ещё раз осознать все чувства и пойти всё-таки на его предложение. Рано или поздно, он уверен, Слава согласится. Ему остаётся только ждать.       — Ну и пусть ждёт! Нам эти манипулянты не нужны! Да, Слава?       Слава глядел грустно, без всякого выражения в глазах. У него не было аппетита, спать ему тоже не хотелось. И вещи разбирать. Ему хотелось быть не здесь, хотелось согласиться и вновь попасть в объятия, ведь только они были такими тёплыми и понимающими.       Так казалось.       Если подумать, а Слава много стал думать, то и дружеские объятия, и материнские, все они такими были. Тёплыми и понимающими. Но Мирон сделал какую-то магию — навязав каким-то незаметным способом, что таковые только его объятия. Только они настоящие, только они самые тёплые и самые лучшие. Он, казалось, держал постоянно подле себя, чтобы запомнилось именно это, чтобы не было с чем сравнивать, а было только хорошо.       Долгое время пришлось привыкать не видеть его, не звонить ему, не писать ему. Не ходить куда-то по вечерам гулять. Не валяться в кровати после рабочего дня друг на друге, согревая телом сильнее, чем пледом или одеялом. Его можно было вытравить из мыслей, но это было тяжело сделать. Слава поставил себе цель — найти отношения. Нормальные, белые. Чтобы вместе и не было потом больно. Чтобы без всяких непонятных уступок, а сразу всё просто и правильно.       Закончились отношения — снялся запрет и на выезд в другой город. Сразу же к родне Слава не поехал, потому что боялся оказаться внешне разбитым, подавленным. Мать, отец, сестра — они могли это всё увидеть, замучить вопросами, начали бы докапываться, сначала ругать Мирона, потом ещё что-то говорить. Слава не знал, как они бы отреагировали, что бы сказали делать в такой ситуации. Но… и не хотел знать. Он просто не хотел думать о том, кого так сильно, как он понял, любил.       Но с отношениями всё не складывалось. Прошло несколько месяцев, он пробовал начать встречаться — не получалось. Всё разваливалось, не начавшись. Тогда он решил, что это в нём говорит привычка, что нужно просто вытравить в себе все чувства, и тогда станет легче. Он решил вступить в другие чёрные отношения. Уже на срок поменьше — на год. И в замен ничего не просил. Только, чтобы к нему особо не лезли, чтобы давали и дальше работать и видеться с друзьями.       Черноволосый Эдуард, весьма симпатичный наружностью, пообещал ему дать всё это. Он был внешне почти приятным, относительно в форме, с горячими каштановыми глазами, в которых творилось чёрти что. Сначал Славе казалось, что Эдуард его взял из жалости или по какому-то странному обязательству, но потом такое ощущение начало пропадать. Они особо не говорили, часто спали вместе, но недолго. Спустя месяц чёрный браслет начал наливаться красным. Слава помнил, что такое было и в то время, когда они общались с Мироном. Очень мало, он очень скоро окрасился вновь в угольный. Это было тогда, когда его ревность себя не сдерживала, когда он требовал слишком многого — чуть ли не того, чтобы Слава говорил всем о том, что занят, одевался в паранжу, оставляя на людях только чёрный брасле на щиколотке. Чтобы уходил с работы по любому его требованию. Очень скоро Мирон одумался и извинился за такое своё поведение. Он искренне назвал его недопустимым, впрочем, отчасти он считал себя правым. В этом и была проблема — Мирон был до болезни ревнивым человеком, поэтому ни с кем не сходился, поэтому чурался белых отношений, потому что его такого в белых никто бы не смог терпеть. Он переходил границы и знал об этом. Вот и жил так — постоянно пользуясь услугой чёрных цепей. Зато был собою крайне доволен.       Эдуард тоже имел склонность к запрещённому в отношениях, но не к излишней опеке, воспитанной на ревности, а к садизму. Ему нравилось больнее, ему нравилось поучать, ставить на место, зажимать в угол, держать до боли за запястья, наседать и в конце концов бить. Браслет окрашивался бордовым. Мирон, когда впервые заметил это, забил тревогу и стал мягче, стал извиняться. Эдуард не замечал покраснения, а на прямой Славин упрёк выдал пощёчину. Это было применением силы, целеноправленным и запрещённым в контракте — браслет приобрёл алый цвет. Когда Слава сказал, что имеет право разорвать контракт и взыскать моральную компенсацию, Эдуард избил Славу до больницы.       На следующий день двое Вань стояли в его палате в белых халатах. У Вани был небольшой букет из цветов. При входе он пошутил, что у него отобрали букет из шаурмы, поэтому пришлось тащить обычный. Слава ему коротко улыбнулся — губа у него тоже была разбита.       — Вот тебе и чёрные отношения. Везде подвох, — вздохнул Ваня, присаживаясь к нему на край кровати. — Я раньше и не думал, что там такой пиздец. Сначала какой-то ревнивый псих, теперь вообще отморозок. Правду говорят, что чёрные отношения заводят аморальные люди.       — Не всегда, — вздохнул Слава. — К тому же… не был Мирон таким плохим…       — Хочешь к нему вернуться? — хмыкнул Ваня. — Не помогла тебе твоя терапия? А как же слова о том, что с ним никуда не сходить, потому что ревнует. Нормально не поработать, с нами не пообщаться? Или думаешь уже, что этого и не было?       — Я помню это всё, — вздохнул Слава.       — И он явно был ещё мягок, потому что не хотел тебя потерять так скоро, — вставил своё слово доселе молчавший парень Вани.       — Я знаю, — усмехнулся болезненно Слава, дёрнув левой ногой. На щиколотке уже не было браслета, он исчез после того, как Славу привезли в больницу и зафиксировали все побои. — И я не говорил, что хочу вернуться…       — Ты просто начал его защищать, — хмыкнул Ваня, болтая ногами. — Не чел, ты, конечно, решай как знаешь, но это тоже не дела, по-моему. Надеюсь, что ты уже, так сказать, переболел и теперь сможешь жить дальше.       После выписки Слава думал где-то неделю, что ему делать со своей жизнью. В результате решил вступить в другие чёрные отношения. Вани посмотрели на него тогда недоверчиво, как на идиота. Он понимал, что ничего за собой не осознавал. Белые отношения так просто не находились, он не хотел утруждать себя поисками. Чёрные цепи могли натолкнуть его на какую-нибудь мысль, и они облегчали тяжесть выбора, действий. Ты просто соглашаешься, становишься ведомым, лишь зрителем своей судьбы. Это неприятно, но когда опускаются руки — это единственный способ задержать себя подольше на этом свете.       Третьи отношения у него были со странным человеком. Красивым — блондинистые волосы, благородное лицо с островатыми скулами. Его звали Константин. Он был тихим, скрытным. Особо не общался, не лез, не целовался. Он был богатым, не требовательным. Сперва Слава смотрел на него подозрительно. Их совместное время было таким — здоровались, раздевались, как-то проводили время в кровати, затем Костя уходил за круглый, отлитый из золота на вид стол и выкуривал по одной сладко пахнущей сигарете.       — Зачем ты вступил в отношения? — спросил Слава, свесившись с кровати головой вниз и не ожидая от своего молчаливого собеседника ответа.       Костя туманным взглядом оглядел его и незаметно дёрнул плечом. Но Слава заметил, и понял, что не по собственной воле было это сделано. Не потому что захотелось выгулять внутренних демонов, а чтобы чего-то добиться.       — Скажи лучше ты. Я тогда подумаю, отвечать или нет, — ответил наконец Костя. Слава и не ждал уже от него ответа. Хмыкнул задумчиво, погрустнел и вздохнул.       — Чтобы забыться. Мне почему-то кажется, что это единственный выход.       — От чего забыться? — флегматично поинтересовался Костя, покосив на него взгляд и оперевшись красивой щекой о кулак с золотым изящным перстнем.       — От любви.       Немного помолчали.       — Невзаимной? — спросил наконец Костя, ничуть не заинтересованный, лишь за тем, чтобы зачем-то продолжить разговор.       — Взаимной.       — Умер?       — Живой пока ещё, — усехнулся Слава, нехотя поднимаясь на кровати. У него уже немного зашлась кругом голова. Он потрепал себе волосы, вспоминая, как это делал ему Мирон, и коротко улыбнулся. Словно его призрак был здесь — рядышком, притом постоянно. Он всё ждал и осуждал. Славе было интересно, может быть, Мирон уже забыл о нём и нашёл себе другие хорошие отношения. И не болеет так от прежних чувств.       — Я в смысле не ты…       — Я про то же.       — Тогда в чём дело? — немного удивился собеседник.       — Ответь лучше ты, зачем вступаешь в чёрный договор, тогда, может быть, я и отвечу.       Костя усмехнулся. Выдохнул сладковатый дым и поделился короткой историей о своей семье, вынуждающей делать порой то, чего не хотелось.       Он был заложником обстоятельств. Слава это позже стал выяснять, когда вместо совместных ночей в кровати, у них были совместные попойки за соседним столиком. Они изливали друг другу душу по разной хуйне, задевая и самые болезненные раны.       Костя вырос в богатой семье, где деньги почти вытравили любовь и взаимопонимание. В ней царил лишь расчёт. Помимо него, у родителей было ещё трое детей и много родственников. Он был самым младшим и нежданным, с самого детства его отослали в вольное плавание. Он жил в частных школах-интернатах, его там приучали к искусству, к точным наукам, к тому, как нужно правильно вести себя в обществе. Человеком по итогу Костя вырос мечтательным, хотел в тайне от родителей сменить имя на Роман и поменять фамилию. Но тогда семья от него точно отказалась бы, поэтому он молча исполнял то, о чём они его просили. И чёрные отношения — была их идея. Его хотели вывести в открытое общество, чтобы он стал самостоятельно находить себе связи, заводить влиятельных знакомых. А в таком обществе преобладали люди с чёрными браслетами на руках — они придавали им выразительности и авторитета. Слава не понимал, как толком это работало, но понимал общую механику. Он с Мироном часто куда-то таскался, постоянно видел разных далеко не бедных людей, которые очень горделиво показывали свой браслет и партнёра рядом, словно выставочную собачку. Отчасти, и сам Мирон выставлял Славу на показ, ведь Славе было совсем не интересно участвовать в подобных вещах, но он туда ходил, хотя Мирон обычно разрешал ему чего-то не делать, если ему не хотелось. Но вот этот пунктик был обязательным — показать всем, что у меня кто-то есть. Что я кого-то купил.       — Пара — это тоже украшение человека, — сказал Костя, вдыхая аромат красного вина. — Многие хотят дорваться до богатства, поэтому там ценят самых скромных или самых красивых.       — Предположим, меня ты выбрал за скромность, — посмеялся Слава. У него от разговора и алкоголя порозовели щёки. В воздухе летало что-то лёгкое и свободное. Они могли говорить о чём хотели и почти всегда понимали друг друга, да даже если и нет — это никогда не было проблемой.       — В целом и в общем да. К тому же у тебя уже был опыт в этих… как его там. Банкетах. Завтра, кстати, вечером, в полночь, будет такой. Пойдёшь?       — Не хочу.       — Так не нравится? — промычал Костя, выпятив губы.       Слава мотнул головой.       — Вообще пофиг. Его боюсь встретить.       — Настолько ещё не остыл?       — Люблю его, хоть к чёрту в пекло падай, — признался Слава, опустив голову. Его пальцы судорожно обхватили пузо бокала. — До сих пор помню все его привычки и кажется, словно он рядом, говорит что-то.       — Тебя пиздец кроет.       — К нему хочу, — кивнул Слава. — Это пиздец какой-то. Я же, вроде, специально это всё затеял, а всё никак не помогает. Привык к его запаху, к его голубым глубоким глазам, к его улыбке, к его тёплым рукам… Хочу к нему. И каждую ночь о нём думаю. Это ненормально?       — Это больно, — вздохнул Костя. — Я тоже однажды любил одну барышню. И с ума сходил из-за этого.       — И как справился? — без особой надежды спросил Слава.       — Никак, — честно ответил Костя. — Любовь сама умерла, из-за неё. Энджи… была той ещё сукой. Несколько раз она разбивала мне сердце, и я наконец отпустил её.       — Не знаю, разобьёт ли мне сердце Мирон… Когда мы прощались мне казалось, в его планы это не входило.       — Насколько я слышал, он новые отношения не завёл.       — И зачем ты мне это сказал? — проскрипел Слава. — Я ведь теперь только об этом думать и буду.       — Прости, — повесил голову Костя с живыми эмоциями золотистого ретривера. Ему на глаза упала чёлка золотистых волос. Он тяжко выдохнул, словно внутри него что-то заржавело.       — Я хочу ему позвонить теперь, — обречённо сознался Слава. — И раньше хотел, но теперь сильнее хочу.       — Ты же говорил, что удалил его номер со всеми фотками.       — Ну как все… И номер я наизусь помню. Я бы себя не простил, если бы полностью его удалил.       — Такое ощущение, что ты и не хотел его забывать, — качнул головой Костя. — Попробуй позвонить, может, легче станет?       Его слова прозвучали, как выстрел на гонках — побудили к действию. Слава почти не стал сдерживаться, выхватил из своего кармана телефон, не понимая картинки на ярком экране стал по памяти набирать цифры. Одна, вторая, третья. Вроде неправильно — сбросил, набрал ещё раз. На четвёртую попытку подумал, что набрал всё верно, поэтому в нетерпении вскочил и стал ждать гудки. На третий гудок ответили. Он резко сел обратно на стул, но стоило в телефоне зашуршать знакомому сонному голосу, так он по новой вскочил и быстро покинул комнату, оказавшись на холодном балконе.       — Алё, Слава. Доброй ночи.       — Прости, что разбудил, — сразу спохватился Слава.       — Ничего… ты пьяный?.. Никогда не слышал такой твой голос.       — Я никогда не был с тобой пьяным? — удивился он.       — Не помню такого.       Такого и не было — вдруг понял Слава. В его присутствии он никогда не напивался до такого состояния, чтобы совершать какие-то глупые поступки. Да просто никогда не напивался, только немного пьянел на всяких банкетах, но не более.       — Ещё любишь меня или хочешь на пьяную голову высказать всё, что обо мне думаешь? — спросил спокойно Мирон, развеивая молчание.       — Люблю. Не хочу. Я не знаю, зачем звоню. Прости…       — Я жду других слов, — мягко сказал Мирон. — И я всё ещё жду тебя.       — Я не хочу чёрных отношений.       — Насколько я знаю, ты сейчас в них.       — Следишь за моей жизнью? — болезненно хмыкнул Слава.       — Да, — просто ответил Мирон. — Люблю и ревную тебя ко всем. Зачем ты ушёл от меня?       — Зачем ты меня преследуешь?       — Я этого не делаю.       — Я знаю… Но я не могу тебя забыть.       — Такой честный, — умилился Мирон. — Хочу тебя себе, приходи. Подпишешь договор, и тебе станет легче.       — Не подпишу…       — Я жду тебя, — сказал с кротким вздохом Мирон и завершил вызов. Слава ударился головой об стену, ругая себя за то, что посмел поддаться, посмел уже подумать, как они лежат вместе в тёплой постели, целуются и по-всякому милуются. Он прекрасно помнил ту квартиру, все запахи, все мелочи.       Он делал больно. Он мог принять, мог сказать, что ждёт и без контракта, но вместо этого ещё яснее показал, что без контракта ничего не будет. Заставил надеяться и сбросил. Слава вернулся к Косте и стал плакать, вымывая со слезами всю душу.       Костя был далёк от понимания, что такое ревность. Для него это было незначительным аспектом. Подумаешь, человек ревнует. Он и сам часто ко всему ревновал.       — Он просто хочет запереть меня у себя дома и никуда не выпускать, — попытался объяснить Слава. — Это такая ревность, такое собственничество.       — Я не думаю, что контракт позволит ему это сделать, — с сомнением отозвался Костя. — Хотя… в целом можно… Если это не будет видным психологическим или физическим давлением…       — Почему вы все так лояльно к этому относитесь? — воскликнул, вспылив, Слава и отобрал у него пачку сигарет. Выудив одну, он в гордом одиночестве пошёл на балкон.       Мать с самого детства говорила, что белые отношения — залог счастья и хорошей семьи. У неё были белые отношения, она называла их идеальными. У некоторых её подруг в разные периоды были чёрные, она всегда настраивала на них негативно. По её мнению, чёрные отношения затеивали лишь люди бесчеловечные, а отзывались на них лишь люди бедные или жалкие. Ревность — один из весьма распространённых факторов, его она тоже крыла по-жёсткому. Она говорила, что немного ревновать можно, потому что это нормально ревновать к тому, что ты любишь, что считаешь своим, но кто-то уж слишком на этом бывало зацикливался, и от такого нужно было бежать.       Слава честно старался бежать, он слышал и её голос в голове тоже. Её немного скрюченный образ в круглых очках возникал в противовес с открытой улыбкой Мирона. Он протягивал руку, забитую татуировками, от которых предательски становилось хорошо на душе. Слава уже тянул свою в ответ, но одёргивал.       Сигарета полетела за перила. Он даже не посмотрел, был ли кто-нибудь снизу. Ещё раз ударился головой в балконную дверь и вернулся в комнату. Предложил сыграть в карты. Костя согласился.