Чёрные цепи

             — Прости, меня на работе немного задержали, — восстанавливая дыхание, сказал Слава. Он слышал, как сильно билось в ушах его сердце и материл себя за то, что допустил за собой такую физическую форму. Ладно не быть Аполоном, но хотя бы короткую пробежку, чтобы без такой отдышки пробежать можно же было иметь?       Костя стоял не далеко от входа и мялся, постоянно поправлял одежду и зачёсывал назад волосы. Он обернулся к Славе, бросил тихое «ничего» и стал его пристально рассматривать.       — Синий — не твой. Но выглядишь нормально. На сколько можно опаздывать?       Слава вдруг осознал, что Костя боялся. Видимо, этот вечер был чем-то ему важен. Он хотел, чтобы всё было хорошо — идеально. Но если чего-то ожидать от вечера, то по-любому всё обернётся в плохое, поэтому Слава похлопал его по спине и солгал, что на подобные банкеты можно приходить хоть под самый конец.       Он всё ещё переживал по поводу вчерашнего звонка и злился на себя, что согласился пойти на этот банкет, но с Костей они уже стали друзьями, его нужно было поддержать, и в общем и целом Славе было не сложно это сделать. Косте недавно исполнился всего лишь двадцать один год, он был слишком зелёным и слишком роматичным для мира, в котором он жил.       В каком-то смысле Слава относился к нему со взрослой снисходительностью, хотя разница в возрасте у них была не такая уж большая, всего шесть лет. Но эти лишние года явно добавляли ему солидности и авторитета в красивых Костиных глазах, поэтому он ненадолго позволял себе примерять роль старшего. По большей же части они были друзьями равными, но с разными проблемами.       — Как я выгляжу? — нервно спросил Костя.       — Ты всегда красивый, — вздохнул Слава. — Там что, кто-то из твоих будет?       — Мама, — признался Костя, прикрыв глаза. — У нас немного…       — Я слышал, — перебил Слава и ещё раз успокаивающе погладил его по спине. — Давай, Ром, не робей, она тебя не съест. Если что скажи, что искал себе сторонний заработок, ехал издалека, пробки. Или, что из другой страны прилетел только-только.       — Она сразу расколет. Я плохо лгу.       — Здесь я соглашусь. Тогда можешь просто…       Костя непонятливо уставился в его глаза, даже испуганно, словно боясь, что тот сейчас откинется. Затем обернулся назад, когда Слава уже прочистил горло и отвернул в сторону голову. Из машины, которая только подъехала к ресторану, вышел в опрятном костюме Мирон. Верх — голубой, низ — белый. Подобрано красиво, ему шло. Он что-то сказал своему водителю — Артемию, — Слава увидел сквозь стекло его подбородок и массивные руки с кольцом на правой, — и пошёл по ковровой дорожке ко входу в ресторан.       Костя вернул взгляд на Славу.       — Прости, — сказал Слава. — Отвлёкся.       — Он тебя не заметил, можешь…       — Заметил. Мы пересеклись взглядами. Чёрт, похуй. Скажи просто матери, что с кем-то заболтался у входа и скинь вину на меня, я же опоздал. Но только если спросит. Что?       — Ты нервный. Хочешь, не иди. Я не хочу тебя…       — Пошли уже, — закатил глаза Слава и подтолкнул его в спину. — Я напиздел немного, максимум можно опоздать на час, если ты не особо важная фигура, поважнее на два, остальные сами себе господа. Время, Ром, время. А время — деньги. Не в этой конкретной ситуации, но вообще. Пошли.       — У меня этих денег…       Они вошли внутрь и сразу же, не сговариваясь, двинули к столу. Слава привык из стола делать себе цель. Обычно на то, чтобы добраться до этой цели, уходил час, если не больше. На этот раз понадобилась всего-то минута, потому что Костя боялся людей, вместо того, чтобы начинать с ними говорить. Он не знал, что нужно было делать, и единственное, что мог придумать — сбежать. Сбегал он за Славой, потому что верил в него.       Оказавшись возле еды, Слава на автомате схватил первую попавшуюся канапешку и наполнил себе стакан пунша. Костя повторил его движения.       — Давай постоим здесь с умным видом, — предложил Слава. — Кто-то да подойдёт. Главное — здоровайся со всеми. Я уже выучил, что на этой хуете можно далеко вылезти.       — Полностью с тобой согласен, — горячо поддержал Костя, а затем перехватил с подноса официанта бокал с шампанским и выпил половину залпом.       — Тебя так надолго не хватит.       — А у тебя руки трясутся, — огрызнулся Костя.       Слава прищурился и отобрал у него бокал, после чего, подумав секунду, доосушил его.       — Три таких бокала, и мы с тобой в отлёте, Рома, — поделился он. — Давай не налегать.       Шампанское было дорогим и изысканным, но особо вкусным и приятным назвать его Слава не мог. Ему больше симпатизировало обычное пиво или виски. Но на этом банкете подавали в основном шампанское. Слава следил, чтобы Костя не пил слишком много, но забывал следить сам за собой. В результате они оба были в весьма потрёпанном состоянии.       С некоторыми людьми они даже успели пообщаться. Особенно хорошо зашли разговоры с парнем, приблизительно ровестником Кости, которого звали Колей. У него была чудесная внешность, шоколадные волосы и глаза, очень простая и милая улыбка. Они с ним сошлись, потому что он тоже был пьяным. Но минут через двадцать их пути разошлись. Слава отвёл Костю подальше от гостей и предложил уже линять домой, пока они не натворили чего-нибудь такого.       — Ты весь вечер оглядываешься, — сказал Костя страшным шёпотом. — Я даже о тебе больше думать стал, чем о матери.       — Это в каком смысле? — нахмурился Слава, поддерживая его под локоть.       — Ты мне друг. Хороший друг. Я рад, что мы стали общаться. Но какие могут быть отношения с другом?       — Мы с тобой ебались, парень, — вздохнул Слава, морщась. Впрочем, он понимал о чём шла речь. Отношений между ними не было, только формальность. Они связывались друг с другом чёрными цепями, были парой, но ненастоящей. Та цепь, которая их опутывала, была тяжёлой, она придавливала, но из неё можно было легко вырваться. Слава округлил глаза, когда понял, что хотел сказать его визави. — Ты чего?       — Оно так не делается, — упрямо сказал Костя. — Лучше каждый будет там и так, как должен, — важно сказал он.       — Рома, протрезветь бы тебе.       — Давай расторгнем договор. Ты согласен?       Слава завороженно смотрел в его пьяные глаза. Красивые и искренние. Аккуратные, горящие каким-то опасным огнём. И завороженный пробормотал, что согласен. Потому что в следующую секунду ему стало легче дышать — а он знал, что если согласится, так и будет. С щиколотки пропал браслет. И у Кости на руке его тоже не было.       Он захотел сделать сразу две вещи. Отвезти Костю домой и найти Мирона. Второе возникло так резко и неожиданно, что Слава подпрыгнул и стал боязливо оборачиваться, но его поблизости не было. Это очередной мираж в голове. Между парнем и другом нужно было, конечно же, выбирать друга. Слава потащил Костю к выходу, но тот сопротивлялся. Он сказал, что теперь чувствует себя лучше, свободнее. И пошёл искать того парня с шоколадными глазами, а ему посоветовал что-то решать, ведь он теперь свободен.       Но с какого-то времени Слава вдруг возненавидел быть свободным. Свобода даёт власть сделать болезненный выбор. Куда лучше, когда его делают за тебя. Он побрёл к выходу, не смотря по сторонам. Но шёл медленно, опустив голову, и каждый шаг давался всё сложнее и сложнее. Ноги будто вступали на лаву.       В какой-то момент он остановился и задумался. Мимо него прошёл официант с подносом. Слава вскинул голову и успел схватить бокал шампанского, сразу же закинулся им, подошёл к столу и поставил на него пустой бокал. Мысли вертелись, искрились, жужжали. Он достал телефон и, опираясь рукой о стол, стал писать Ване, что он в полном пиздеце. Пока писал, пару раз переходил в телефонную книгу, нажимал на вызов и набирал знакомые цифры. Но не звонил. Хотя один раз набрал и сразу сбросил.       «Какого чёрта?», подумал Слава, «он ведь здесь, могу найти, но не хочу», его больше всего бесило в собственных словах то, что они лгали. Он хотел отыскать в толпе Мирона и доверчиво опустить голову ему в плечо, чтобы его погладили по затылку и на ухо проворковали, какой он долбаёб. Ему это было нужно, а оно всё не происходило.       Задыхаясь, Слава растегнул верхнюю пуговицу и судорожно втянул носом воздух — если он не остановит себя, то пойдёт воплощать эти жалкие мысли в жизнь. Он соскучился. Он, сука, соскучился. И вчерашнего ночного разговора было мало.       — Добрый вечер, Слава, — раздалось мягкое из-за спины. — Ты мне звонил?       — Почти случайно, — соврал Слава, скосившись на Мирона.       — Ладно. Ты здесь один? Куда пропал твой партнёр?       — Тебе интересно? — хмыкнул Слава, поворачиваясь к нему.       Мирон выглядел спокойно, но всё равно немного обеспокоенно нахмурился и сделал незначительный шажок ближе.       — Тебе идёт голубой цвет, — сказал он мягко. — Но сочетание плохое, и сам пиджак тоже.       — Я сейчас заплачу, — пожаловался Слава. — Почему ты так далеко?       Мирон выразительно поднял одну бровь и подошёл ближе. Намного ближе, оказавшись почти вплотную.       — Теперь близко?       — Всё равно далеко, — мотнул головой Слава.       Мирон поднял его за подбородок, направив взгляд на себя.       — И как тогда близко?       — Чтобы было тепло и хорошо. Тебя можно поцеловать?       — У тебя же есть партнёр.       — Мы несколько минут назад расторгли договор.       Глаза Мирона блеснули. Слава ждал этого блеска, знал, что он будет, и кротко ему улыбнулся. Потянул руку к его уху, накрыл. Хотел подтянуть ближе, но Мирон положил ему на запястье руку, отвёл от себя и лишь поцеловал в костяшку указательного пальца.       Обворожительно.       — Хочу чёрный браслет на своей руке, — сказал Мирон, не отпуская его руки.       — Я схожу без тебя с ума. Ты мне везде мерещишься. Один поцелуй…       — Как награда, за твоё согласие. Пойдём, здесь не лучшее место выяснять отношения.       Нужно было идти у него на поводу, нужно было соглашаться на его условия, чтобы стать счастливым. Он никак не мог понять — ведь взаимно, какие тогда могут быть сложности?       Но они почему-то были. Слава пошёл за ним. Как выяснилось, — в машину. Внутри было темно и пахло салоном, кожей. Приятный и стойкий запах, очень знакомый. Полтора года было времени, чтобы его изучить. Водитель сперва сидел и ждал указаний, затем вышел, с разрешения Мирона, покурить. Они остались вдвоём. Слава буквально лёг на Мирона, носом водил ему по шее, дышал его жизнью, его парфюмом. И трогал, закрытыми глазамя прекрасно представляя, где какая татуировка располагалась.       — Почему от тебя уходили? — спросил тихо Слава.       Мирон погладил его по голове.       — Я не идеальный человек, мне нужен тот, кто будет терпеть моих внутренних демонов. Ты и сам уходил, знаешь об этом. Что ты там говорил про то, что я тебе виделся?       — Будто слышал твой голос постоянно, — поделился шёпотом Слава. — И видел тебя. Мне это мерещилось, даже не так. Я знал, что сам тебя делал в своей голове, но казалось, будто ты меня преследовал. Смотрел за мной, молчаливо ожидая чего-то.       Он закончил говорить и доверчиво заглянул Мирону в глаза. В темени они почти утратили свой голубой блеск, но всё равно были выразительными и глубокими, клещами проникающими в самую душу. Никаких осуждений и насмешек в них не было, только ответная ласка. Слава потянулся к его губам своими, и в очередной раз встретил препятствие — на этот раз между их губами стал указательный палец. Кончик губ Мирона утонул в улыбке.       — Договор, — шепнул кротко Мирон.       — Цепи, — цокнул Слава, отталкиваясь от его плеч. — Я согласен, сколько хочешь «да» скажу, давай уже поедем к тебе.       — Ты пьян Слава, поэтому поедешь к себе. По поводу договора обсудим завтра. Нельзя подписываться под чем-то, не читая соглашения.       — Я тебе тут сердце раскрываю, а ты…       — Очень ценю это, Слава. И тоже люблю тебя, поэтому хочу, чтобы твой браслет всегда был только чёрным. Красный тебе идёт весьма относительно.              ***              В трезвом уме и с твёрдой памятью Слава был весьма относительно — мир воспринимался ярче, свои движения были отчасти искажены. Лёгкое опьянение, а скорее даже средней тяжести, в нём присутствовало. Ноги себя держали нормально, язык не заплетался, а всё равно, когда Мирон шёл рядом, поддерживая за бок, Слава начинал идти хуже, словно был уже в полнейшем беспамятстве. И даже не нарочно это делал, но очень хотелось тогда идти именно так. И быть ближе.       Ваня ещё не спал. К ним сегодня приехал его парень, так как они оба думали, что Слава останется ночевать у своего партнёра по браслету. Произошедшее их удивило. Дверь открыл сам Ваня, он нахмурился и совершенно непонимающим взглядом оглядел Мирона с ног до головы, словно тот был вымазан краской. После этого раскрыл двери пошире, отправил Славу на диван, а Мирона потянул на кухню для выяснений, как такое случилось.       Тогда Мирон рассказал, что видел со своей стороны — вчера ближе к ночи был пьяный звонок, сегодня они по случаю пересеклись, во время диалога он узнал, что у Славы теперь не было партнёра, браслет на ноге, которого не было, это подтвердил.       — Слава сказал, что согласен на договор. Но я прекрасно понимаю, что в пьяном состоянии такие вещи не решаются. Могу перед уходом попросить напомнить ему эту информацию, когда он завтра оклемается?       — Да он железный, — фыркнул Ваня. — Ему столько литров нужно выпить, чтобы отлететь. Это он ещё очень вменяемый! И ходить и болтать может!       — О чём договор? — поинтересовался Ванин тёзка, вставая тому за спину стула.       — Общую ситуацию, как я думаю, вы знаете, — сказал Мирон, смотря в упор на Ваниного парня. — Я особо не сомневаюсь, что он поделится перечнем договора с вами, но лучше пусть сделает это сам. Не хочу, чтобы получалось неудобных картин. Сам договор я пришлю завтра утром, могу на бумажном носителе, могу переслать по электронной почте. Как будет удобно, не подскажете?       — Я не знаю, какая у него почта, — пробубнил Ваня. — Надо будет спросить…       — Незачем, — сразу же вставил Мирон. — Значит пошлю человека завтра. Вы во сколько уходите? И можете подсказать код от подъезда, а то Слава ввёл только на пятый раз, и я не совсем запомнил комбинацию.              Следующим утром Слава долго не хотел подниматься. Это было не то, чтобы сильное похмелье, а скорее общая усталость — как физическая, так и моральная. На выходном он как раз и хотел восстановить свои духовные силы, однако утро началось дня него слишком, по его меркам, быстро. Сходив в туалет и нацелившись на дальнейший сон, Слава был пойман Ваней в коридоре и безжалостно посажен за стол переговоров — он же кухонный стол. Ваня сообщил сначала вкратце, потом во всех красках и даже приукрасив, что вчера было. Слава рассеянно отозвался, что помнил вчерашний день, однако пока что не понимал, как ему на всё свалившееся реагировать.       — Ваня по делам поехал, а когда он выходил — в дверях курьера встретил, — пояснил Ваня важно, кладя на стол жёлтую папку и медленно, по хитрому так, протягивая её Славе. — Это вот по твою душу пришёл. Договор. Если не согласен, так Мирону и отпиши. А если согласен, то мне очень хотелось бы тебя переубедить в этом.       — Почему? Ты читал договор? — настороженно спросил Слава.       — Нет, но представляю о чём он. По крайней мере пункт, что он бессрочный и расторгнуть его может только Мирон, мне уже не нравится. А, наслушавшись про твоего Мирона, от тебя же, я и с остальным там заранее не согласен. Чего ты вообще к нему полез?       — Я не полез, — огрызнулся Слава. — Он сам подошёл, — добавил уже тише и невиннее.       — И звонил пьяным тоже он тебе, а не наоборот? — Прищурившись и наклонившись, задал каверзный вопрос Ваня, на что Слава дёрнулся, будто бы обжогшись, фыркнул и, ничего не ответив, отвернул голову, преувеличенно заинтересованно заглянув на папку с договором.       Следующее время молчали. Слава сидел, то и дело хмурясь или как-то по-другому гримасничая, читал договор, бывало, проходил пункты и по несколько раз. Ваня за это время успел сделать неплохой завтрак — омлет с овощами и беконом. Красиво разложил по тарелкам и поставил на стол.       — Там так много или так сложно? — поморщился Ваня, обнаружив, что Слава всё ещё читает бумажку.       — Тут… Амх, просто прочти, если хочешь, мне лень объяснять.       Протянув договор, Слава приступил к еде. Ваня же, сверкнув шоколадными глазами, принялся читать. Спустя несколько минут он хмыкнул и отложил от себя договор, но затем вновь схватил его и быстро перечитал, на чём-то особо заостряя внимание.       — Как я и ожидал, — подвёл он итог, стоило Славе доесть и посмотреть на него. — Он может тебя вызвать к себе в любое время, запереть дома, запретить общаться с незнакомыми людьми, читать все твои переписки и следить, где ты находишься. И, конечно, разорвать договор ты не можешь.       — Могу, если браслет станет красным.       — Такой договор сложно нарушить, твой браслет красным окрасится, только если ты себе запястья порежешь, тьфу-бля.       — Красным браслет может окраситься и если мне будет слишком некомфортно с ним.       — Ты чего его защишаешь?       — А ты чего на него нападаешь? — насупился Слава.       — Ты хочешь к нему? — вздохнул Ваня. — Он тебе настолько нравится, что тебе абсолютно поебать на себя?       — Да иди ты, блять! — цокнул Слава, всплеснув руками. — Кто сказал, что наплевать? Он мне плохого делать не хочет, наоборот, чтобы мне хорошо было. И где здесь что плохо? Мне с ним нравится!       — Зачем тогда ушёл?       — Ну ушёл… Ну, вернуться же хочу. Где подписать надо?       — Нигде! — воскликнул Ваня, уводя договор дальше от Славы. — Не возмущайся, погоди! — пресёк он, вильнув пальцем. — Давай обсудим более предметно. Некоторые пункты ты можешь смягчить или попробовать убрать из договора. Поборись хоть немного за свою свободу. Понимаю, что ты его любишь, я Ваню тоже люблю, но не слепо ведь.       — Он издевается, — тихо сказал Слава. — Не дал себя поцеловать. Нарочно.       — Это, конечно, веский повод, — иронично похлопал в ладоши Ваня, качнув головой. — И обыкновенные манипуляции. С таким человеком лучше вообще дел не иметь.       — А если уже любишь?       — Крест тебе и светлую память, — вздохнул Ваня. — Но я, как твой лучший друг, всё же хочу, чтобы ты попал не в полный просак с этими отношениями. С Мироном твоим я общался, хоть и мало, но понимаю, что он не какой-то там ненормальный, но порой границы очень даже может пересекать, так что здесь нужно будет попробовать несколько пунктиков вычеркнуть.       — Я просто хочу к нему, — повесил голову Слава. — Делай, что хочешь, я выжат.       — Скажи лучше, что с Костей твоим стало? Вчера ещё ведь парой были.       — Да не были и никогда толком. В самом начале только переспали пару раз, потом друзьями стали, пиздели за жизнь постоянно. При нём и звонил Мирону тогда, и потом плакался ему за звонок этот. И он скорее за Мирона, а ты скорее против…       — Мнения друзей могут различаться, — серо проговорил Ваня. — Почему ты мне ничего не рассказывал? Такой скрытный, я не могу! И в любом случае, подумай, ведь если Мирон такой ревнивый, будет он терпеть друга, с которым ты спал?       — Он… — резко ответил Слава и вдруг замолчал, глядя в стол.       — Да-да, подумай. Или опять не расскажешь ему? Как про нас с Ваней не рассказал? Не-не, только не говори «это другое», я всё понимаю, да. Конечно, другое. А итог всё равно один. Общался с нами ты сколько за то время, когда рассказал Мирону всё? За месяц раза три выходило. По-твоему, это нормально?       — Я и не помню этого, — рассеянно отозвался Слава. — Он просто… Собой всё время поглощает. После работы когда приходишь… мыслей и особо нет, он сразу собой всё пространство заполняет и… И забываешь с ним о всём. Он любит странно, как в книжках. И его так же хочется любить. Как в книжках. Ты ведь знаешь, у меня отношений и не было толком до него, никаких браслетов, как говорится. Не мои люди были, а вот с ним как-то комфортно по-странному. Порой и боюсь его, словно он маньяк какой. Но… Видимо, и быть мне жертвой, потому что не могу его забыть и как-то не хочу.       — Потому и не можешь, что не хочешь.       — Да, конечно, всё так. И как захотеть? Когда с ним хорошо было, когда всё время вспоминаешь и сравниваешь. И когда он рядом, стоит только глаза закрыть. Вижу, как улыбается, головой качает, щурится, хмурится. Голос его слышу порой, словно касания чудятся.       — Ты мне этого раньше не говорил, — проговорил хмуро Ваня, сложив на груди руки и откинувшись на стуле. — Хотя чего я, ты практически ничего никогда не говоришь. Ни мне, ни тому, с кем встречаешься, ни семье. Сам по себе словно.       — Прости… Просто зачем говорить, если всё разное… не получается у меня об этом как-то говорить…       — Да ты и не оправдывайся, — вздохнул Ваня. — Я тебя уже сколько знаю. Мы друзья, я понимаю тебя, даже если ты мне ничего не рассказываешь. Давай сегодня, раз выходной совпал, попробуем уладить твой вопрос. Пару пунктов я бы смягчил, сам потом, со своей скрытностью, спасибо скажешь.       — Не переборщи только, — тихо добавил Слава. — Я всё-таки хочу жить с ним.       — Всё время нашего знакомства, — вдруг весьма задумчиво начал Ваня, — я очень странно смотрел на тебя, даже восхищался отчасти. Я вот человек влюбчивый, быстро у меня что-то такое загорается, а потом я уже влип в какую-то авантюру. И отношений я уже много разных видел. Сам порой кому-то предлагал встречаться, кто-то мне. Ваня вот, мой рыцарь без коня и миллиона в кармане, когда мы начинали встречаться, точнее даже до этого, когда только познакомились, крыл меня такими отборными выражениями, а я, конечно, в долгу не оставался, что поверить в то, что сейчас получилось — было сложно. Однако у нас отношения проходили разные стадии, и всегда у меня было много разных отношений, даже не любовных, а просто — и все они строились приблизительно по одной схеме. Мы начинали общаться, узнавали друг друга, срались немного, но это издержки, порой чувствовалось что-то такое, как любовь почти. И это развивалось. У тебя я никогда не видел отношений, ты ни с кем их не заводил, и у меня даже сложилось, честно, такое впечатление, что оно тебе и вовсе не надо. Потом я уже понял, что тебе очень сложно любить, чтобы прям любить. Ты просто привязываешься к кому-то, как к любимым наушникам, что ли. Да, знаю, отпадное сравнение, но я просто не знаю, как это выразить по-другому. Потом ты пошёл на договор с чёрными отношениями, это ладно, ок. Ситуации бывают разные, тебя твои вынудили это сделать. И когда ты скрывал своего партнёра, мне было обидно, да, но я тогда тебя понимал. И каково же было моё удивление, когда через несколько месяцев вдруг оказывается, что ты уже любишь того человека, которого лично я раз в жизни видел и про которого ты мне совсем ничего не рассказывал. Ну, я как бы не в обиде, я за тебя был рад — ты наконец понял, что это такое. Хотя любовь бывает и в тягость, может и сердца разбивать, но потом после неё всё равно можно восстановиться. Я вот думал, ну ладно, полюбил. Можешь ведь пострадать и забыть. И тут снова интересно — я особо не видел у тебя страданий, ты пытался даже с кем-то мутить, потом забил и пошёл в чёрные — я уже понял, что это тебе ближе, — и опять особо о себе не распространялся. И вот представь ситуацию с моей стороны — я, абсолютно несведущий, подскакиваю к двери в двенадцатом часу ночи, вижу тебя, твою первую странную любовь, тебя пьяным, что важно, а через некоторое время узнаю, что твои цепи растегнулись раньше времени, и ты возвращаешься к бывшему. Здесь я подумал — от пьяни всё бывает. Нужно всё обсудить нормально. Но обсуждать и нечего, потому что это правда, даже на трезвую. Что ты вот мне говорил недавно? Что видится он тебе, слышится где-то. Мне вот всё же интересно, не задал вопрос, а сейчас думаю, что хочу спросить. Насколько кажется? Насколько сильно тебе казалось, что Мирон что-то говорит или, что он что-то там делает — смотрит, касается, головой качает? Я сколько убивался по своим прошлым отношениям, Ване не говори только, а то поймёт ещё неправильно, я никогда не сходил с рельс из-за них. Да, думаешь часто, но это такое. И думаешь, и плачешь, и ненавидишь.       — Мне казалось, — тихо ответил Слава, опустив голову и осторожно подняв глаза, — что я с ним. Это было реально, как сон. Порой когда что-то происходило такое, он будто бы рядом стоял и реагировал по-своему. И слышал я его у себя часто. Бывало, оборачивался, не показалось ли. И всегда там никого не было. Я всё это время к нему хотел. Как только переехал от него обратно сюда.       — И зачем тогда мучал себя, раз настолько ёбнулся?       — Тогда казалось ещё, что не настолько. Я же никогда не любил до него, не знал ещё, как это — расставаться. А это… больно.       Слава опустил голову и прерывисто выдохнул. Для него было странно раскрывать кому-то душу, хотя и казалось, что слова крайне легко слетали с его губ. В целом, да, так и было, но в его голове это всё равно воспринималось по-другому, не как признания другу, это и мольбой о том, чтобы его выслушали или чтобы помогли, не было. Обычный рассказ, как на самом деле было, как он себя чувствовал. Даже без подтекста с эмоциями, с небольшой тяжестью только если.       На этом разговор, можно сказать, закрыли. Ваня очень странным взглядом оглядел Славу, покивал чему-то молча и приступил к договору. Многие пункты ему не нравились категорически. С чего бы Мирону вообще что-либо решать за Славу, ставить ему рамки, по сути — приказывать. Но Слава сидел и будто бы совсем не замечал этого, он только упёрто мотал головой и говорил, что он будет в порядке, в договоре не может случиться ничего плохого. Напоминание про больницу после второго договора он проигнорировал, назвав это «другим».       По итогу ничего особо не поменялось. В договоре всё ещё было прописано, что многие вещи Славе нужно будет делать с согласованием с Мироном, разрешать ему пользоваться своими личными вещами, то есть влезать в том числе и переписки, и остальное. Он мог вызывать Славу даже с работы, невзирая на то, отпустят его или нет. Жить с другими ему было нельзя, и не предупреждать о том, куда он идёт — тоже. Ваню от этого договора отчасти в дрожь пробивало — за его другом ставили полный контроль и превращали его в самую обычную наложницу. Да его просто-напросто похищали у всех на глазах, прятали в своё логово и делали это, на удивление, законно. Как на это можно было соглашаться?       Ваня был уверен, что Мирон не хотел терять Славу именно из-за этого. Он нашёл такого долбанутого человека, который бы согласился. И Ваню очень не устраивало, что этим человеком был его друг.       — Давай в последний раз обговорим, и можешь ему звонить, — вздохнул Ваня. — Ты соглашается на вечное безвольное существование рядом с ним.       — Не преувеличивай, — закатил глаза Слава, недовольно цокнув. — Мирон не какой-нибудь там маньяк-насильник, который выкрал меня из парка и бросил под землю, чтобы насиловать и держать на цепи.       — А я ситуацию почему-то именно так и вижу, — честно сказал Ваня.       — Он не такой, — промычал беспомощно Слава. Всё его лицо шло волнами, он слишком много хмурился. Ване было его жалко, это бросалось в глаза. Из-за этого Слава пылил ещё больше — ему не нужна была чужая жалось. Это тоже читалось в его ответах, глазах, поведении.       — Я его видел всего пару раз в жизни. Конечно, я не знаю, какой он. Я только вижу, что вижу.       — Ну знаешь, по сути ведь — когда люди соглашаются на отношения, многое из этого они подразумевают. То есть, в отношениях будет странно просто исчезнуть, не сказав, куда ты пошёл. Когда переписываешься в телефоне — что можно скрывать от самого близкого тебе человека? И…       — Да много что! Хотя бы банальный сюрприз! Вот захотел ты ему сюрприз устроить, рассказал об этом мне, чтобы и мы помогли, а он о нём знает — и какой это сюрприз?       — Я не думаю, что Мирон будет так уж настаивать, если я ему откажу.       — Да он втихаря спокойно прочитает и ничего ему не будет, ведь это и в договоре прописано, значит, на что было злиться, если ты уже согласился на это?       — В белых отношениях есть много подводных камней. Ты сам не знаешь, на что соглашаешься. Это только в процессе понимаешь, а в чёрных сразу всё обговорено, все границы расставлены.       — И когда ты сделался любителем чёрных, хотя всю жизнь топил за белые?       — Не топил… Я просто считал их единственными верными и правильными… Моя мать с детства нам с сестрой говорила, что чёрные отношения все ненастоящие, пластиковые. Что в них настоящего счастья не надо ждать, от них нужно держаться подальше. Но с Мироном я искренне был счастлив, и хочу и сейчас быть с ним.       — Поэтому и защищаешь какой-то бред. Если он тебя любит и вы доверяете друг другу — можно остановиться на белых отношениях.       — Не можем, — вздохнул Слава. — Он хочет чёрные, он хочет точно знать, что это так просто не закончится, он хочет быть уверенным в том, что происходит. И я уже не против. К чему лишние слова?       — Это далеко не лишние слова! — вскочил Ваня, сделал круг по комнате, тоже вздохнул — успокоился. Оглядел Славу долгим сканирующим взглядом и кивнул. — Ладно, звони ему. Надеюсь, что ты действительно в нём уверен.       Слава ответно посмотрел на друга таким же долгим проникновенным взглядом и кивнул. Если бы он не был уверен, эти последние слова заставили бы его заколебаться, но они этого не сделали. Пальцы сами набрали нужный номер. Гудок, второй…       — Алё…              ***              — Ты опять в отношениях, какая радость! — хохотнула Оля, похлопав Славу по плечу. Он улынулся ей и поздоворовался.       Такое ощущение, что на работе его не было уже несколько месяцев, хотя прошло всего два дня выходных. По своей сути Слава всегда жаловался на конечность выходных, на то, насколько маленькими всегда они были. Не хватало времени ни на чего. Поспать, покушать, поиграть, погулять, поболтать. И только хотят руки дойти до чего-то важного и интересного, так сразу наступает понедельник и ты вновь топаешь на работу, где опять ждёшь пятницу, за которой будет точно такая же суббота, которая была несколько дней назад. Пугающий замкнутный круг.       И в этот понедельник у него впервые за долгое время было другое настроение — он был рад, что вышел на работу. Это была стабильность, а ещё это завлекало все мысли в одно русло. Можно было и подурачиться, и поболтать с коллегами, и поработать, не думая о том, что буквально вчера он весь день был с Мироном, что он вновь переехал к нему, что они вновь заключили договор — и на его бешеных условиях.       Почему-то немного страшно стало после того, как договор наконец-то подписали, и Мирон разрешил себя поцеловать, и даже больше… Всё стало как раньше. Он вновь полез ласкаться, как мартовский домашний любимый кот. Стал бодаться, мять лапками, облизывать, метить своего хозяина — хотя кто ещё был хозяином было непонятно.       — Я со своим мужем уже пять лет в браке. Даже не верится, как время летит.       — Саша классный парень, рад, что вы вместе, — улыбнулся ей Слава. — И что у вас всё хорошо.       — У вас тоже всё хорошо будет. Надолго контракт заключили?       — Ага. Навсегда.       Оля округлила свои зелёные глаза и неверяще оглядела Славу.       — Я не думала, что чёрные бывают на такой период. Это разве законно? В таком случае лучше было вступать в обычные белые… Ведь кто знает, что может случиться.       — Давай только ты не начинай, — протянул, криво улыбаясь, Слава. — Это парень из моих первых отношений. Ему ближе чёрные, я не против.       — Если ему нравится чёрный цвет, может просто покрасить браслет, — фыркнула Оля. — Ты теперь, получается, всегда будешь приходить таким?       Её тон был странным, она не понимала, как можно было согласиться на подобное, в ней так и плескался скепсис. Слава прекрасно понимал, что выглядел не совсем презентабельно. Если со штанами было понятно, с высокой щиколоткой сейчас были в моде, и браслетик неплохо смотрелся, то пятнистая шея модой никак не была. Просто Мирон так показывал своё право, и ещё ему просто нравилось кусаться. Всё ужасно чесалось, но Слава держал себя в руках, чтобы не касаться засосов. Как на шее, так и на внутренней части бедра — который ну очень сильно чесался. Это было настоящим испытанием. Единственной сложностью на работе за весь день.       С остальными коллегами, да и с Олей, он прекрасно общался. Из всех только у него были чёрные отношения, но ему за это ничего не говорили. Даже непостредственный начальник был весьма лояльным и понимающим — разрешал Славе отвлекаться на работе на того, с кем у него отношения. Только не перебарщивать, и чтобы без всяких инцидентов, когда ему придётся поехать домой. Отношения отношениями, но дисциплинарное за своевольный уход с работы никто не отменял. Слава это понимал и очень надеялся, что Мирон не будет так его подставлять.       А он мог. Честно, мог.       Потому что сразу же, как Слава разложил свои вещи и ответил на поцелуй, Мирон спросил его о дальнейших планах на работу, и ответ, что Слава не собирается ничего менять, его не порадовал.       И всё же, несмотря на эти опасения, следующий месяц прошёл спокойно, в любви и гармонии. Мирон оставался собой, ревновал ко всему, но постоянно вытаскивал Славу куда-нибудь на люди, лишь бы походить, поговорить, посмотерть. Он был настолько гиперактивным, что лишь одним своим взбудораженным видом выбивал землю из-под ног.       Когда Слава был уставшим, он не приставал особо, но всегда вписывался рядом и как-то молча поддерживал, то просто гладил, то прошёптывал какой-то бред, заставляющий улыбаться, то укладывал на себя, то наоборот клал голову ему на плечо, или живот, или бедро. Смотря где лежал и какое было настроение.       Стоило обмолвиться в какой-то день про идею покрасить чёлку в фиолетовый цвет, так на следующий день уже краску для волос купил. И шампунь, и бальзам, и маску для крашенных волос. Он был повёрнутым на заботе и на том, чтобы угодить. Но в то же время, в некоторых моментах он был до бесящего непреклонным.       Почему ты так много переписываешься с друзьями?       Почему ты не хочешь уволиться?       Почему ты не сразу отвечаешь?       Почему ты с ними так «мило» разговаривал?       Почему ты так дёргаешься? Тебе есть что скрывать?       Почему ты не рассказываешь, о чём думаешь?       Мирон хотел быть везде, он не видел преград своей глупой ревностью не только к людям, но ко всему свободному времени, что они могли провести вместе. Ещё его бесило что-то не знать. Он докапывался с мелочами, пытаясь вынюхать всё, что можно, порой, конечно же, делая совершенно неправильные поспешные выводы. И если он был неправ, когда что-то заключал, даже из мелочи — «значит, тебе не понравился тот фильм из-за актёров?», он не видел своей вины в этом, а, наоборот, говорил на «нет, не додумывай» совершенно невозмутимое «если бы ты больше мне рассказывал, мне бы не приходилось додумывать».       Слава сперва убеждал себя, что он знал, на что шёл, потом непродолжительный период бесился, но в итоге просто принял эту черту Мирона и смирился. И правда стал больше ему рассказывать. Даже глупость. Даже чепуху, которая случайно бралась у него в голове. Вот приснился ему непонятный страшный сон, так он рассказывал его и додумывал, а потом ещё рассуждал, к чему это могло быть, делал параллели из жизни. Или просто думал в какой-то момент, а как, наверное, прикольно стрелять, прыгая с парашютом. Мирон смотрел на него спокойно, даже мягко и тепло, выслушивал, мотал головой — своя точка зрения у него всегда была, — но не наседал. Ему просто нравилось слушать, больше узнавать, и, скорее всего, как уже спустя время начал думать Слава, Мирону просто очень сильно нравилось, что ему настолько доверяли, что с кем-то у них была такая странная сильная связь, что можно было поговорить о чепухе, рассказать все переживания, или даже поваляться без слов. И Слава настолько к этому всему привык, что действительно поверил в это сильнее всего, и спустя полгода, как они вновь сошлись, он уже не видел ничего плохого в том, что Мирон полностью поглощён в его личную жизнь и знает о нём всё.       А почему ему не знать? Что скрывать? С ним было комфортно и уютно.       На полгода Мирон решил сделать сюрприз, наказал отпроситься с работы ещё хотя бы на день. И они полетели в родной Славин город, к его семье.       — Потом и к моим полетим, — пообещал Мирон в самолёте. — Только, когда ты будешь либо в отпуске, либо перестанешь работать. С ними надолго будет, они тебе всю Велибрину покажут. Даже язык немного начнёшь понимать, но если что, я всегда переведу.       Сюрприз выдался хорошим. Как Слава сначала был приятно удивлён, так и родителей он приятно удивил. Конечно же, по итогу о его прилёте знали, Слава ненавидел быть невовремя. То есть прилететь погостить, когда тебя никто и не звал или попасть на какие-нибудь планы. Вдруг родители решили уехать куда-нибудь на время.       В аэропорту их встретил Славин отец, он сперва растерялся, но затем широко улыбнулся и пожал им руку. Улыбка была немного наигранной, Слава прекрасно видел его реакцию — он неприятно поразился чёрным браслетам и красноречивому виду. Мирон убедил Славу, что не нужно ничего скрывать от родителей. Слава же всё равно был сильно смущён и в аэропорту, и потом, дома, когда мать уже очень отчётливо охнула и всплеснула руками. В отличии от отца, она была более падкая на яркие эмоции и очень прямолинейная в некоторых деталях. Чем-то они с Мироном были даже схожи, и оглядели друг друга странными, как показалось Славе, взглядами. Словно на ментальном уровне уже разбираясь друг с другом.       Слава так и представил этот их баттл в голове «ты что с моим сыном сделал, ирод?», «всё хорошо сделал, нечего так смотреть» и так далее. Он не успел ни испугаться, ни посмеяться этим мыслям, на него из комнаты напрыгнул мальчик пяти лет и обхватил ему ноги с радостным криком. Слава поднял ребёнка и подкинул в воздух, а, поймав, удобно устроил на своих руках.       — Привет, Ярик, — поздоровался Слава и ущипнул его за маленький носик. Ярик засмеялся и начал шуточно драться, размахивая руками и издавая звуки либо полицейской сирены, либо фонового звука на иностранном рынке.       — Яр, прекрати, — шикнула на него вышедшая из комнаты сестра. За ней показалась голова её парня.       Вся семья собралась. Слава со смешком вздохнул и стал каждого представлять.       — Мама — Инна Валерьевна, сестра — Маша, её парень — Миша, их сын — Ярик, с отцом вы уже познакомились. Эм, Мирон, мой парень.       — Уля! — завопил Ярик, дёргая ногами. Он был единственным искренне радостным в этот момент, в остальном воцарилась очень странная тихая атмосфера. — А ктё тебя так покусял? — спросил Ярик, прекратив биться ногами и проведя пальцем Славе по шее.       Слава поперхнулся и замычал, отведя в сторону голову, стараясь придумать какой-то правдоподобный ответ.       Маша усмехнулась и подошла к Славе, чтобы забрать Ярика себе на руки, параллельно объясняя, что это секрет и ему пока ещё рано об этом знать. Слава вздохнул спокойнее и повернул голову к матери и Мирону. Мирон прекрасно знал, что мать была не в восторге от однополых отношений — Слава ему это всё давно рассказал. Он ему всё рассказал. И про периодичные запои отца, и про некоторые предубеждения матери, и про сестру, которая недавно вышла замуж и приняла чужого ребёнка. И случаи из детства Слава ему рассказывал, все ссоры и проделки, которые вспоминал.       Потому что Мирон просто вытягивал эту информацию — ему нужно было знать всё.       Именно поэтому на Инну Валерьевну он смотрел спокойно, с долей интереса и даже насмешки. Он не собирался вступать в споры или ругань, он был далеко не конфликтным человеком. Но упёртым. Очень упёртым. Слава надеялся, что особого шума не будет. Он заранее знал, как всех задобрить. За столом он сказал, что именно Мирон выделил деньги Маше на лечение.       Мирон вздохнул на этих словах. Слава так и не понял, Мирон просто хотел скандала или такая реакция была вызванна именно из-за самой той ситуации. Несколько раз раньше Мирон просто настоятельно просил не акцентировать внимание на том, что он выделил деньги на лечение, ведь это было частью договора, он обязан был так сделать и нечего было к этому так цепляться. Мирона не устраивало, что их связывала только сумма денег, он просто сказал, что это было хорошим началом для их отношений и это теперь можно забыть.       Но Слава не знал, как можно забыть, кто спас его любимую сестру от верной мучительной смерти. Или не верной, от рака лечили, постепенно, болезненно, пугающе, но лечили. За большие деньги это сделали во много раз лучше и быстрее, с особым сервисом и максимально уменьшив вероятность летального исхода. Быстрее вернув Машу к семье, к мужу и ребёнку.       И так думали все за столом, поэтому всякий негатив к Мирону стал во много раз меньше и невыразительнее. Даже Инна Валерьевна смягчилась.       Валерий Николаевич сел за стол и стал разливать всем, кроме Ярика и Миши, вина. Маша попросила треть бокала. Мирон, деликатно подставив свой стакан, не дал налить больше нужного Славе, Инна Валерьевна пить не особо хотела, но от одного бокальчика не отказалась.       — От одного оно и верно, что хуже никому не будет, — сказал важно Валерий Николаевич.       Мирон оглядел его испытывающим почти холодным взглядом и хмыкнул. Криво улыбнулся и пригубил бокал, чтобы вдохнуть аромат. Дешёвое. Слава знал, что Мирон неплохо разбирался в винах и в целом любил порой хорошо выпить. Но он предпочитал настоящие дорогие напитки, и вообще крепкие. По странным обстоятельствам, ему очень нравилась обычная водка и разные её модификации. Слава только слышал про это, но никогда не видел Мирона достаточно пьяным, и никогда не видел, чтобы он пил водку или что-то типа того.       — За одним идёт второй, а за вторым и бутылку можно прикончить, — сказал он вкрадчиво. — Особенно, если не умеешь пить.       Инна Валерьевна посчитала это нападком на мужа, поэтому взгляд её стал моментально строже и недобрительней. Она не была на стороне отца, когда он пил, просто никто, кроме неё и её семьи не имел право что-либо говорить об этом. Она не любила, когда вмешивались в её дела.       — Насколько вы заключили контракт? — спросила она, пристально и тяжело наблюдая за Мироном.       Тот улыбнулся.       — Навсегда.       Славе стало неловко здесь находиться. По сути не было ни скандала, ни разборок, ни даже осуждения вслух, просто атмосфера в целом давила. Мирон оставался самим собой, словно вообще не замечая ничего такого. Или просто он умел прекрасно адаптироваться в подобных условиях, когда все против него.       — Ш… Как навсегда? — кудахнула Инна Валерьевна. — Это как? Это какой ещё такой договор, чтобы навсегда? Таких нету.       — Договор можно сделать каким угодно, главное, чтобы он устраивал подписывающих, — просто объяснил Мирон.       — И Славу это устроило?!       — Если браслеты вскоре появились на подписавших, значит, что договор устроил обе стороны. Природу не обманешь.       — Я тозе хочу договол! — воскликнул Ярик, поднимая руки. Он сидел у Маши на коленях, заинтересованно наблюдая за старшими.       — Тебе ещё рано, — мягко, но настойчиво ответила ему Маша.       Инна Валерьевна резко повернула к нему голову и тявкнула, чтобы он о подобном и думать не смел — договор это плохо.       Мирон с лёгкой улыбкой на губах вздохнул и отпил вина. Ему доставляло. Он был провакатором, любил поговорить. Не любил конфликты, но вот оживлённую беседу очень. И тон никогда не повышал. Слава вздохнул с ним вслед, только он это сделал более тяжко. Ему больше доставляла тишина. Мирон покосился на него, опять улыбнулся краем губ и погладил Славу по спине, плавно проскользая к бедру, спрятанному под столом.       К себе поближе, потискать, поухаживать — ему не хватало. Дома он вообще не сдерживался, да и таких ситуаций у них и не было. Но вот если что ему и хотелось — сдерживаться Мирон совсем не привык.       — И что же входит в договор? — спросила Инна Валерьевна.       — Если Слава потом захочет сказать, можете поинтересоваться, а сейчас, может быть, сменим тему на более ненапряжную? На похоронах веселее, а к Вам сын издалека приехал.       — Не один, а с…       — Мам! — воскликнула Маша, недовольно на неё хмурясь.       — Тем более стоило бы порадоваться, что у него всё хорошо, — продолжил спокойным плавным голосом Мирон.       — Тебе хорошо? — моментально спросила Инна Валерьевна.       Слава вздрогнул и уставился в её придирчивые голубые глаза, так и высасывающие какую-то такую мелочь, за которую лишь бы зацепиться, чтобы оказаться правой. У неё был сильный и тяжёлый характер. Слава вздохнул.       — Мам, всё в порядке, не приставай к Мирону, я правда в порядке и люблю его, и не надо здесь видеть второе дно.       — И куда молодёжь пошла? — всплеснула она руками. — Вот раньше…       — Раньше так же было, — булькнул Слава.       — Что?! Рань…       — Инна Валерьевна, извините пожалуйста, что перебиваю, — дипломатично начал Мирон, — но что именно Вас не устраивает? Все договоры делаются на законном основании, в них всегда включена возможность расторжения. И раньше, действительно, было ровным счётом так же. Принцип всегда один — сходятся, влюбляются, продлевают договор, если он их устраивал, или чем-то его дополняют. В чёрных отношениях нет ничего плохого, они просто регламентированы законом. И если с чьей-либо стороны будет весомый проступок, его будут судить, даже если бы в белых отношениях это дело пустили бы на самотёк. Так что чёрные отношения это скорее надёжность, залог крепких отношений.       — Чёрные цепи, — фыркнула Инна Валерьевна, ничуть не доверившаяся этим словам.       Мирон с коротким мычащим звуком и кроткой улыбкой вздохнул.       — Пойдём от другого, — сказал он, ещё сильнее улыбаясь. — Эти чёрные цепи устраивают Славу, и они ему нравятся. Каждому нравится что-то своё. Вы сейчас решаете за Славу, что ему нравится.       — Я не решаю! Вот, что ещё за чушь?! Да пусть живёт, как знает! Живи, как знаешь, сынок. Главное — будь счастлив.       Лёгкая и прозрачная манипуляция. Слава положил голову Мирону на плечо и прикрыл глаза, закрывая тем самым разговор. Чем меньше слов — тем лучше. Так чувствовал он. Мирон пошебуршил ему волосы. Слава прекрасно понимал, что Мирон ещё не наговорился, не натолкал красивых речей и со всеми ещё толком не перезнакомился, поэтому вечер обещал быть весёлым.              ***              Славе очень приятно было заключать себя в этот маленький мир, в котором он был в тепле и безопасности. Политика, семья, любые обыденные проблемы меркли, Мирон очень грамотно и легко отсекал один мир от другого. Он был рядом и окружал Славу тем, что тот хотел. Давал всё, в замен не брал ничего толком. Ему просто нравилось быть таким. Он был очень странным человеком, но на самом деле очень добрым и неимоверно любящим. Словно его целью была забота о ком-то.       С каждым днём Славе становилось всё сложнее оставаться на границе, левитировать из одного мира в другой. Мир работы, мир друзей, мир с Мироном. Они всё больше схлопывались в один. Пока Слава был на работе, он постоянно переписывался с Мироном, порой разговаривал. Когда не надо было ничего делать, когда его никуда не вызывали или когда у него был обед — Мирон звонил и они болтали. Ни о чём. Мирон умел брать темы из воздуха. Он предлагал куда-то пойти, рассказывал, что случилось, куда он идёт или едет, что он хочет, и взамен выпытывал такую же информацию. Лишь бы поговорить, лишь бы увлечь. Время с ним переставало ощущаться в полной мере, оно скатилось в один комок, и Слава не понимал уже, когда он идёт на работу, когда с неё, когда он на выходном.       Чтобы не перегибать палку, Мирон порой отсутствовал. Поезжал на патетичные вечера в одиночестве, оставляя всю квартиру Славе. Вместе с дебетовой картой. Если что — чтобы заказать себе покушать или что угодно, что придёт в голову. Мирон любил и поощрял необдуманные поступки. И больше всего он старался привить Славе любовь к хобби и свободному времени. Постоянно таскал ему книжки, скидывал картины и поделки из разных групп. Кидал, как катались на скейте, на сёрфе, летали на дельтаплане и всё такое. И постоянно с намёком — хочешь? Давай попробуй.       Издевательство! Много чего Слава хотел сделать, но боялся, что у него это не выйдет, или просто отмахивался недостатком свободного времени — и здесь его ловили за руку.       Ну так уволься.       У Мирона была такая цель, он почти и не скрывал этого, полностью захватить всё его время, а для начала избавиться от его работы. И у него получалось. С каждым днём Слава всё больше ленился и вставал на работу всё с большей неохотой, но на Мирона при упоминании об этом рычал.       Потом понял, окончательно — его жизнь совсем поменялась. Он ведь может сделать не то, что нужно делать обычному человеку, чтобы нормально существовать. Он может бросить всё или заняться чем-то совершенно другим. И его поддержат. Как в материальном, так и в моральном плане.       Слава сидел по-турецки на кровати и втуплял в подушку у своих ног, когда Мирон вошёл в комнату, вернувшись с какой-то встречи.       — Привет, как день прошёл? О чём думаешь?       Стандартные мягкие вопросы — Мирон знал, что Слава всегда ему ответит, поэтому перестал использовать какой-либо незаметный напор. Слава посмотрел на него и вспомнил матушку Рапунцель из диснеевского мультика. Усмехнулся сравнению и высказал его вслух. Мирон поднял брови ровно так же, как та матушка в мультике, что заставило Славу коротко усмехнуться ещё раз и развить свою мысль.       — А не поздно рисовать, если последние рисунки делал на полях тетрадки в классе девятом?       — Никогда не поздно, — душевно отозвался Мирон и очень скоро оказался сидящим перед ним. — Хочешь порисовать? Чем? Тебе купить краски? Или ты карандашами? Или фломастерами?       — Я… не знаю, просто вот подумалось. Ты всю голову мне уже всяким забил… — отмахнулся Слава и вздохнул. Мирон улыбался, он лёг рядом на кровать, положив голову ему на колено, и снизу уставился на него очень открытым обольстительным взглядом. Слава погладил его по колкой лысине.       — Не правда, я просто накидываю идей, а если ты забиваешь себе этим голову, значит заинтересовало. Давай вместе порисуем? У меня только чертовщина кривая какая-то получится, но весело же будет. Сейчас закажу краски!       — Мирон! — воскликнул Слава и безвучно захохотал. Мирон, конечно же, уже вскочил и стал ходить по комнате, роясь в телефоне. Его уже было не отговорить.       Но краски только к слову пришлись, вообще Слава думал о другом… Но говорить не стал, оставил на потом. Пошёл к холодильнику что-нибудь перекусить взять, но ни сыр, ни колбаска внутри ему не угодили. Йогурт тоже не хотелось. Тогда Мирон образовался за спиной и заглянул в бездну холодильника через плечо, затем медленно, почти по-киношному, повернул голову к славиному лицу и похлопал глазами.       — Ничего не нравится? Может, чипсы ещё заказать? Или в целом что-нибудь перекусить? Фрукты есть.       — Тема, — согласился Слава и закрыл холодильник. На обеденном столе были сервированы фрукты: мандарины, яблоки, персики, груши и бананы. Слава взял зелёное, немного кислое яблоко и пошёл в спальню. Мирон хвостом юркнул за ним, всё ещё залипая в телефоне в интернет-магазине.       Слава лёг на кровать и прикрыл глаза, подложив под голову одну руку. В другой он держал откушенное яблоко.       Ему нравилась эта чёртова домашняя атмосфера. Он не хотел из неё куда-либо уходить. И ему можно было не уходить. Он сам себя зачем-то заставлял это делать. Заниматься бессмыслицей. Денег у него хватало на всё из-за Мирона, дела у него всегда находились из-за того же самого Мирона, то есть ни финансы, ни скука, ни желание работать именно на подобной работе, ни коллеги, его не держали. По своей натуре Слава был тихим, спокойным мальчиком, нелюбящим большие ненастоящие тусовки. С каждым человеком он сближался постепенно, друга имел толкового только одного, а знакомые очень быстро забывались. Между прогулкой в бар или сидением дома он почти всегда выбирал второе. Интроверт, домашний мальчик. Что вообще держало его на работе? Об этом он и хотел поговорить с Мироном, заранее понимая проигрышность этого дела. Но он же привык уже всем делиться с Мироном! А такими мыслями, которые были очень важны для обоих, как он мог не поделиться? К тому же — почему проигрышность? Потому что Мирон не посмеет его отговаривать или искать какие-либо плюсы работы, наоборот, будет незаметно подбрасывать всё новые и новые минусы. Потому что ему совсем не хотелось, чтобы между ними было что-то такое, как работа — забирающая и время, и силы.       Мирон особо сильно нахмурился и прищурился, очень пристально всматриваясь в телефон, затем с важным видом кивнул и куда-то нажал, потом ещё раз и спустя минуты полтотры-две его лицо наконец разгладилось.       Заказал.       — Завтра привезут? — спросил Слава, доедая яблоко.       Мирон с широкой улыбкой сел рядом на кровать и погладил постель рядом с ним, любовно обхводя глазами всего раскинувшегося Славу, особенно застревая в области задравшейся на животе футболке.       — Через полтора часа.       — Так время же уже, — удивился Слава. — Ты прям сегодня хочешь рисовать?       Мирон важно кивнул.       — А что ты хоть заказал?       — Мгм, всего по мелочи. Даже не всего.       Слава с этих слов стал гадать, что для Мирона значит «мелочь». Через полтора часа он почти не удивился, увидев два огромных пакета в руках у курьера. Он искренне расхохотался и назвал Мирона зажиточным евреем. Мирон ничуть не обиделся, он оперативно стал распаковывать покупки. Слава повёлся на новые вещи. Ещё пахнущие магазином и заводом, новые, интересные, его. Их, но его. Они оттащили покупки в свободную комнату, сели там на пол и стали беспечно вытаскивать всё подряд, разрывая упаковки, кидаясь друг в друга кистями, ластиками, баночками или тюбиками с красками, на пару обнюхиваясь деревянной палитрой и другими вещами.       «Всего по мелочи», вздохнул Слава, сидя в куче разных предметов для рисования. Мирон поднялся и сфоткал его телефоном. Повелел посидеть так ещё немного, стал разбирать полки и ящички в шкафу, который стоял в этой заброшенной комнате, и откопал себе фотоаппарат, который мгновенно печатал снимки. И сделал один такой. Он был крайне доволен собой. А Слава радовался и за него, и за себя. Стал забывать, что завтра нужно было идти на работу.       — Акварель или гуашь? Или… как эта штука называется?       — Точно не масло. Есть темпера и акрил. Давай акрилом. Или…       Они почти одновременно посмотрели в сторону лежащих на альбомных листах красок для одежды. Мирон заказал даже их.       — Но на какой одежде? — спросил Слава, уже поняв, что сегодня они будут рисовать красками для ткани.       Мирон пожал плечами.       — Всяко барахла много валяется. Сейчас.       Через четыре минуты он притащился с горой одежды в руках, которую лично Славе было жалко портить. Это были дорогие брендовые шмотки. Которые он сам, со своей зарплатой, даже не купил бы, не то, чтобы жертвовать их на эксперименты новичков-любителей.       Но больше им рисовать было негде, а Мирон явно не видел в этом проблемы, поэтому Слава принялся искать уроки на ютубе, параллельно рассуждая вслух, что можно будет нарисовать.       Художники из них обоих были посредственные, но они старались и им было весело. А ещё это было очень увлекательно. Сначала каждый делал сам свой рисунок, подглядывая друг за другом, затем решили сделать один совместный. Испачкались краской сперва несильно, хотели вытереться — сделали раза в три хуже. Одежду начали пачкать. Мирон схватился за камеру, испачкал и её, а с ней и сделанную фотографию.       — Мгм, это рыба, а это руль, это что-то типа машины-моркови…       — А это что? — спросил Слава, нагибаясь над рисунком на толстовке.       Мирон поднял голову и, смотря важным взором вдаль, ответил:       — Это не получилось что-то нарисовать, поэтому куст.       Слава засмеялся, дорисовал кусту иголки, а когда краска подсохла сделал ей большие круглые глаза и получилась зелёная рыба фугу. Подумав, он добавил ещё палку поперёк рыбы, по центру той палки опустил вниз перпендикуляр и добавил рыбе плавники на палку, которая была вдоль.       — Это самокат.       — А у меня тогда сом, — сказал Мирон и дорисовал своей рыбе фиолетовые усы. Сама рыба была серой, но Слава возражать не стал.       Когда их рисунки подсохли, Мирон стал всё фоткать. Слава кривлялся перед камерой, по всякому показывая их творения.       На фотосессию со смешным комментариям от фотографа и модели ушло минут десять-пятнадцать. Когда она закончилась, Мирон сел на пол, отложил камеру подальше и стал растирать Славе лицо. Точнее пытаться его умыть, но, как думалось Славе, на самом деле совсем без этого умысла.       У Мирона была фиолетовая краска на горбинке на носу, жёлтая на щеке, зелёная под губой и на подбородке. Слава подался ближе, обхватывая голову Мирона своими длинными испачканными краской пальцами и притягивая к себе. Мирон упал на него сверху и стал страстно целовать, постоянно подбираясь пальцами под его домашнюю футболку, но не снимая её. Ему нравилось подлезать, пробираться. И пропускать руку под спортивки с трусами, вместо того, чтобы просто их снять. Слава подался ему навстречу и сам полез под его толстовку. Точно такого же фетиша у него не было, поэтому вскоре Мирон остался почти обнажённым. Только браслет на руке и штаны, спущенные до самых щиколоток.       — Надо было ещё краски для тела заказать, — выдохнул Мирон ему в губы и вновь глубоко полез своим языком. Слава со смешком ответил на поцелуй, обнимая его ногами, как коалка. Здоровая длинноногая коалка.       Мирон шебуршил руками по всему Славиному телу, каждый раз залезая под футболку, задевая грудь, немного играясь и убегая наружу, чтобы потом вновь вернуться, чтобы повторять это раз за разом. В приспущенных штанах Славе было неудобно, он не мог нормально обхватить Мирона, это сильно сужало зону его возможностей.       — На полу спина болеть будет, — сказал Слава, удобнее устраиваясь лопатками на ламинате и выискивая, что бы положить под голову.       Мирон чмокнул его в губы, стянул с себя до конца штаны и вышел из комнаты. Вернулся он уже с маленькой подушкой под голову и бутылочкой съедобной смазки со вкусом клубники.       Вернувшись обратно так, как было до ухода, он подождал, пока Слава устроится на подушке, и высказал идею купить мягкий ковёр. Очень мягкий, с длинным ворсом.       — Длинее, чем у тебя в паху и на груди? — хохотнул Слава, по новой обнимая его ногами.       — Давай тебе потом краску обновим. Чёлка уже смывается, — сказал Мирон, погладив его по лбу, заводя чёлку назад. Клюнул его в лоб и продолжил то, на чём остановился. Полез короткими отрывними поцелуями по шее, задрал футболку, капнул на соски немного смазки и стал по очереди посасывать и тереть каждый, паралеллельно пересчитывая пальцами ему рёбра. Ещё немного лубриканта капнул на живот. От контраста горячего тела и прохладной жидкости Слава резко выдохнул и выгнулся навстречу, подобрав живот. Мирон погладил его по боку и поцеловал чуть выше пупка.       Взяв Славин член в рот, он стал пропихивать пальцами смазку Славе в анус, немного растягивая пальцами.       — А презик взял? — промычал Слава, закидывая ноги ему чуть ли не на плечи.       Мирон помотал головой, не отвлекаясь от своих занятий.       — Хочешь потом полчаса в душе стоять? — пробормотал Слава. — Я вообще не помню, ходил ли я сегодня в туалет…       — Ну если что, — закончив сосать, сказал Мирон деловито, — потом сходишь. Спина болит?       — Немного, давай так начнём, а потом уже раком можно будет.       — И спину жалко, и коленки твои жалко, — вздохнул Мирон, удобнее устраиваясь для проникновения и обхватывая Славины ноги.       Застонав, Слава откинул голову и приоткрыл рот, чтобы звуки получились ещё более громкими и возбуждающими. Надолго в первоначальной позе его не хватило, очень стал болеть хребет и круп, пришлось переворачиваться и становиться на колени. Мирон ускорил свой обычный темп и стал усиленнее ему надрачивать, останавливая лишь ненадолго на головке, чтобы размазать по ней предэякулят.       — Потный, — прорычал мелодичным голосом Мирон ему в холку, — испачканный, пахнущий клубникой, уставший и… — он опустил Славины тяжело вздымающие и подрагивающие плечи на пол, осторожно вышел, погладил его по пояснице и стал ожидать, когда из пульсирующего заднего прохода выльется немного его спермы, смешанной с дерьмом и клубничной смазкой.       Наконец он увидел маленький беленький ручеёк, клюнул Славу в поясницу и пошёл в душ.       Слава перевернулся на спину, испачкав её собственной спермой, выстрелившей на пол. Широко зевнул и балдёжно раскинулся. Из ванной — они часто оставляли двери открытыми, — Мирон крикнул не валяться долго на холодном полу. Своеобразный призыв подняться и переть к нему. Но на полу было так классно лежать, что Слава просто стал потягиваться и перекатываться с бока на бок, и только через минуты четыре всё же решил подняться.       Когда он пришёл в ванную, Мирон во всю трудился над своим членом, намыливая его гелем для душа. Слава пошутил, что скоро член у него сам станет хвоей, если натереть его этим гелем ещё больше. Сам же он сперва полез за спринцовкой.       — А не часто? — спросил с хмурым лицом Мирон. — Нельзя так много раз себе клизму делать.       — Я не много, и без фанатизма, не хочу, чтобы на утро живот болел, — защитился Слава. — А блин, мне завтра на работу ещё. Тогда тем более не хочу, чтобы он болел. А можно как-нибудь помыться, не заходя в душ?       Мирон подумал секунд пятнадцать и протяжно хмыкнул.       — Я могу помыть тебя и на кровати, или стоя.       — Но я всё равно буду мокрым. А без воды можно?       Он ещё подумал примерно столько же и решительно кивнул.       — Салфетками можно обтереть, только с волосами не знаю, что делать. Их с водой по-любому нужно.       — Ну блииин… А я уже понадеялся…       Они как всегда дурачились и улыбались друг другу и просто так. Закончив подчищать задний проход, срать чем-то странным и вытираться, Слава в полудрёме залез к Мирону в душ и просто стоял, закрыв глаза и безвольно опустив руки, пока его всего намыливали со всех возможных сторон.       — Люблю тебя, — пробормотал Слава и с закрытыми глазами безошибочно чмокнул его в губы.       — Сейчас ещё вытру тебя, почистим зубы и ляжем спать. Сильно устал?       — Угу…       — А доволен?       — Угу…       — Это главное. Что на завтрак будешь? Кашу заказать или на работе поешь? Я завтра днём буду весь день занят, а вечером пойдём на одно мероприятие, типа бала, хорошо? Тебе понравится, живая классическая музыка и много столов с канапэ.       Слава хрюкнул и стал бормотать себе под нос всякое, что в голову приходило, пока Мирон смывал с него шампунь и гель. И про канапэ, и про балы, и про остальную еду, и про музыку, и мультфильмы вспомнил.       Они вышли из душа, Мирон опять стал крутиться вокруг, только на этот раз уже с полотенцем, напевая себе, не разжимая губ, какую-то весёлую мелодию.              ***              «У меня через две недели днюха, Мирон предлагает праздновать у нас, вы как?»       Слава высказал своё желание уволиться с работы на следующий же день после того, как Мирон накупил художественных предметов. Как и ожидалось, отговаривать он не стал, а принял новость крайне радостно. Когда Мирон радовался, у него очень по-доброму блестели глаза, уголки губ немного тонули в улыбке, и по-странному изменялся нос, становясь похожим больше на соколиный, и смотрел он неотрывно мягко. Даже не трогал и не пускался в рассуждения и восклицания, а подобно тихой преданной домашней собаке — сидел рядом, всё смотрел и вилял хвостом.       У него была очень искренняя и прозрачная любовь. Всё больше проводя с ним время, Слава хотел как можно чаще радовать его взамен. Ему очень нравилось получать всё внимание к себе и заботу, но порой хотелось и ответить на это.       Будто бы это был еврейский гипноз, смешно, но Слава не был уверен до конца, что уйти с работы было его уверенным взвешенным решением. Об этом его незаметно каждый раз просил Мирон, и под этим его своеобразным напором Слава сдался и действительно принял, что ему не нужна эта работа, он может жить совершенно другой восхитительной жизнью. И это не разрушится в скором времени, потому что у Мирона всегда были сбережения, всегда шёл заработок с разных сторон, и они так просто не расстанутся, несмотря на то, что возможность расторгать договор есть только у него.       Он ей не воспользуется — Слава был уверен.       — Две недели отработки, ещё пару дней и день рождения, — мечтательно сказал Слава, разваливаясь на кровати.       Мирон вернулся домой с большим картонным пакетом и замер с ним в проходе перед спальней.       — Как насчёт больничного? — спросил он осторожно. — Можно же не…       — Не знаю. Я хочу доработать. Не хочу таким образом кидать своих коллег. Что ты опять купил? Не еда, опять что-то для рисования или одежду?       — Мгм, почти. Здесь нитки, спицы, шерсть, крючок, в целом короче для вязания и валяния. И ещё небольшой брусок полимерной глины и самозатвердевающей. Хочешь кушать? Могу заказать.              В свободное время Слава пропадал в заброшенной комнате, рисуя или занимаясь другими весёлыми занятиями. У него было всё, что только можно. Картонки, ножницы, клей, ленточки, деревянные подделки для декупажа. Постепенно комната стала обустраиваться в его личную мастерскую, полок не хватало, всё было разбросано либо просто на полу, либо по пакетам на полу. Тогда Мирон высказал во второй раз идею уйти в больничный, но на этот раз подкрепил её предложением полностью переделать комнату, создать из неё настоящую мастерскую. Обустроить тумбочками, стульями, креслами, шкафами, мольбертами, стены перекрасить вручную и всё в таком духе. И на этот раз его аккуратная тактика дала плоды. Слава думал об этом весь вечер и в итоге согласился на следующее утро. После работы они сразу поехали в поликлинику, где за символическую сумму больничным его обеспечили.       И началась полная переделка комнаты. Мирон был неимоверно радостным, ходил рядом с телефоном, забивал список покупок, потом они вместе валялись на кровати или полу и что-то выбирали.       Много времени на перепланировку не ушло. По сути они только купили несколько вещей и покрасили вручную стену. И даже не докрасили, она была открыта для новых рисунков.       Каждый день Слава стал проводить в его собственной мастерской, порой даже отпугивая из неё Мирона. Тот не обижался, по крайней мере несильно, только по-милому дулся и уходил обратно в спальню или по делам.       Больше всего Славе нравилось рисовать картины. Большие картины краской. До масла ему было ещё далеко, но акрилом у него получалось неплохо. Не хватало практики, совсем не хватало, но из-за того что хотелось и было свободное время, и из-за разных советов и уроков на ютубе, он был уверен, что всё у него получится. Главное, что ему нравилось. Реже он отвлекался на вязание, оно ему нравилось меньше, но в вязании был один очень приятный процесс, когда он полулежал на кровати, а Мирон валялся у него на ногах, наблюдая, как за петелькой получается ещё одна петелька, как из этого получается что-то своеобразное. С крючком Слава разобрался быстро, даже Мирона немного поучил. Со спицами немного повозился, чувствовал ещё дискомфорт. И за этими домашними увлечениями и не замечал, как шло время.       — Пойдём прогуляемся. Вечером в парке красиво и воздух свежее, — предложил Мирон, когда они так валялись.       Слава оторвался от своего занятия и посмотрел на него. Подумал секунд двадцать и кивнул.       — Только ряд доделаю.       И после этого они пошли прогулялись. Вернулись домой поздно, Слава закрылся у себя в мастерской, приступив за новую картину, Мирон со вздохом, кого он породил, поцеловал его и пожелал сладких снов. Самому ему было рано завтра вставать. Меж тем до дня рождения оставалось всего шесть дней. Об этом напомнил Ваня своим вопросом, что дарить.       Это обстоятельство немного взбодрило Славу, он позвонил родителям и болтал с ними, в основном с матерью, часа два. Они немного поругались, затем помирились, стали уже просто обсуждать всё подряд. Один раз их перебил позвонивший Мирон. Слава пошёл прогуляться и забыл его предупредить об этом, извинился и предложил присоединиться к нему. Мирон для себя достаточно долго молчал и в итоге согласился прийти. Слава перезвонил матери и продолжил с ней беседовать.       Неудобно было обсуждать это по телефону, но так Слава чувствовал себя безопаснее. Он наконец рассказал ей всё, что с ним было в других чёрных отношениях, про Мирона говорил в основном хорошо, дискредитировать его в Славины планы не входило; он, наоборот, питал надежду, что их получится сделать какими-никакими приятелями. Противилась в основном мать. С ней было сложно говорить про парней, но Слава наконец ей напрямую признался, что свой пол его привлекает во много раз больше, чем противоположный. Опять пришлось защищать и чёрные отношения. С Мироном у Славы действительно сложилось впечатление, что ничего ужасного в них не было, да и в целом от белых они не особо различались. И там и там имеет место как любовь, так и насилие. Славе было даже на руку, что вторые отношения у него плохо закончилось. Он привёл их в качестве примера — его избили, он попал в больницу с этим и отсудил нехилую сумму и крепкую защиту, если бы он сказал, что видел бывшего, того бы уже мотали по полицейским участкам. Будь у них обычные белые отношения, у них бы, вероятно, просто сперва покраснел, затем исчез браслет, и доказывай потом офицерам, что вы встречались, что это он избил, и получай в итоге, если докажут, страх, что за тобой и потом будут ходить, преследовать тебя. К тому же время сейчас толерантное, вдруг тебе нравилось, что тебя били, но ты нарочно расстался, а это очень легко сделать, просто сказав об этом, и потом пошёл в полицию жаловаться на насилие в свою сторону, с целью как-то материально обогатиться.       Чёрные отношения исключали этого. Если тебя избили — договор был нарушен, браслет окрашивался в алый. Если было что-то более-менее приемлемое, но всё же почти выходящее за рамки договора, браслет наливался киноварью, бархатным бордовым цветом. Как было один раз у Славы, когда Мирон слишком сильно стал его контролировать и чуть ли не заставил уйти с работы, это когда у них был первый договор. Слава чувствовал слишком сильное давление, которым можно было отказаться от договора, потому Мирон тогда и смягчился, и больше браслет ни в какие такие цвета не окрашивался. Только немного сжимался, когда уже сам Слава нарушал договор, скрывая либо браслет, либо засосы на своём теле. Мирон моментально активизировался, начинал звонить и узнавать, что не так.       Например, во время разговора с матерью. Позвонил сразу, как никого не обнаружил дома, и браслет на руке в этот момент немного сжался.       В каких бы прекрасных отношениях они не были, он всё равно продолжал ревновать Славу буквально к каждому человеку; к чему только возможно. Пока Слава разговаривал с матерью, он был уверен, Мирон ревновал его и к самому разговору, и к тому, что он его не слышал, словно это была какая-то тайна, и к тому, что свободное время уделялось не ему, и в парке не они вдвоём гуляли. Он всегда находил повод к чему бы приревновать. И к хобби, которые он сам же навязал, он, конечно же, не мог не ревновать, хоть здесь и не так сильно, потому что во время них Слава всё равно был рядом, в квартире, под его присмотром и опекой, где можно и болтать, и кушать и трахаться.       — Привет, хорошая погода, сходим в парк аттракционов?       Мирон подошёл неожиданно. Слава вздрогнул и удивлённо на него возрился. С матерью он закончил разговаривать только минут десять назад, не больше. Дул сильный южно-восточный ветер, волосы лезли Славе в глаза, он встряхнул головой и проморгался. Потом улыбнулся и протянул руку.       — Ну веди.       Они пошли в сторону парковки. Слава шёл неторопливо со спокойной душей и лёгкой улыбкой на губах. У него всё было наконец в порядке. Не нужно было никуда спешить, бояться прийти поздно домой, опаздать на работу. Выровнялись отношения с матерью, он жил с любимым человеком. Он испытывал искреннее счастье.       — Как поговорили?       — Долго, тяжко, зато помирились, — ответил беспечно Слава и стал идти вперёд спиной, всё ещё держа Мирона за руку. — Она поверила, что ты хороший, и хочет теперь, чтобы мы опять собрались и отметили мой день рождения. Только она хочет ещё и Машу с мужем и Яриком позвать, а они сразу так не могут. Как тебе идея после моего хэпи бёздей съездить обратно в мой город? Покажу тебе его. Точнее не покажу, я его толком не знаю, но вот в места моего детства сводить могу. А в парке аттракционов будет сладкая вата?       — Найдём, — моментально отозвался Мирон, коротко сжимая его ладонь в своей руке. — Я посмотрю, что у меня с графиком на май, если всё свободно, съездим к тебе. А летом давай к моим тогда, хорошо?       — Конечно!              ***              Вся мастерская была в творческом беспорядке. Повсюду были разбросаны вещи для рисования и других хобби, на полу и стенах капли краски, на мольберте тоже, рядом с ним на полу лежала палитра с засохшей акриловой краской. Последние два дня Слава мучался с одной и той же картиной, писал он её с фотографии, которую сделал сам в парке, когда они гуляли с Мироном. По большей части это был пейзаж, плечо и торчащее ухо, а так же изогнутая назад рука с татуировками на запястье и предплечье. Странный ракурс, романтичный, и тени падают очень красиво, цвета получились мягкими, тёплыми. И всё же это было только частю картины. В основе шла заброшенная карусель и заросшая травой скамейка.       Когда позвонили в дверь, Слава и не дёрнулся. У него из колонки играла любимая музыка, и он был слишком увлечён рисованием, чтобы обращать на посторонние звуки внимание. Всегда открывал Мирон, просто в девяносто девяти процентов случаев. Этот раз исключением не стал. Трезвон вскоре прекратился, всё стало спокойным.       Долго спокойствие не продлилось. Где-то через минуту в комнату с ужасным «бу» вскочил Ваня и с ошалелыми глазами сделал круг с наклонённым корпусом и вытянутыми за спину и вверх руками. Пока он бегал, продолжал издавать непонятные пугающие и веселящие звуки. Закончил представление он просто — остановился по центру комнаты и важно встал, как настоящий супергерой. Не хватало только плача.       Они вместе посмеялись. Ваня несильно ударил Славу в бок и назвал предателем.       — Чего так?       — Ну как чего? Не приходишь к нам, звать никуда не зовёшь, вместе и не бухаем, и не гуляем, и не играем. Скажи Мирону, чтобы плойку тебе купил, хоть рубиться время от времени вместе будем.       — Не так часто, как ты думаешь, — улыбнулся Слава. — Мирон тоже захочет со мной поиграть, а он не особый спец в играх. И да, каюсь, мы стали очень мало времени вместе проводить. Но сегодня можно весь день болтать, пить, валяться.       — Охуенная хата. Просто охуенная. И как ты мог не хотеть к нему переезжать, когда тут такие хоромы? Пиздец здесь всего, не знал, что ты фанат рисования.       — Я всего фанат, — усмехнулся Слава. — Мне Мирон чего только не купил. И не только для таких хобби, ещё у меня есть скейт, лыжи, велосипед, даже обруч и гантельки. Но это пока идёт подбор в слепую.       — Он тебе покупает всё, что видит? — скептично поинтересовался Ваня.       Слава задумчиво помычал и кивнул.       — Мне кажется, да. Ему главное купить и завлечь. Пока что мне зашло в основном рисование и крючком вязать. А ему мыло делать понравилось. И на одежде рисовать.       — Я смотрю, вам здесь пиздец весело. Не переживаешь, что с работы ушёл?       — Вообще о ней не думаю, — честно признался Слава. — У меня, если что, всегда дела есть.       — Ладно… Так, я сюда вот зачем пришёл…       — Если хочешь поплавать в джакузи, могу гостевое полотенце выделить, — улыбнулся Слава.       — Ну ты блин. Спалил. Но я не мыться! Она прям очень большая? А вы в ней трахались? Что? Я бы с Ваней…       Дверь открылась и внутрь просунулась голова Мирона. Ваня сразу затих и уставился на него.       — Вы будете выбирать, что заказывать?       Слава хрюкнул.       — Конечно. Где заказываем? Ваня здесь предлагал нам в джакузи сексом заняться. Ты как?       — Там же неудобно. Простудиться можно, хлорка, или попадёт что не то, а если поскользнёшься? Мы с Ваней решили в «Дяде Стэне» заказ сделать, но можете и в другом месте. И подумай, что смотреть будем. Мы сейчас плазму на кухню перетащим. У нас остался ещё попкорн или нужно новый купить?       — Посмотри там, где бокалы, над ними.       Голова исчезла и дверь вновь закрылась. Ваня похопал глазами и перевёл настороженный взгляд на Славу.       — Мастерский уровень непосредственности, — гордо вывел он.       Слава коротко засмеялся.       — Видел вино на столе? — кротко спросил он у Вани. Тот кивнул. — А канапэ на шпажках? — Ваня опять кивнул. — Это моё самое любимое канапэ, постоянно только его и ем на разных официальных приёмах. А вино это раздавали в тот день, когда мы все месте были на пляжной вечеринке той, помнишь? Мне оно пиздец как понравилось. Я его с того вечера больше и не пил ни разу, но это оно. Сразу узнал его. Он всё знает обо мне, я понемногу узнаю о нём. Но с секском у нас проблем изначально не было, — прыснул он в завершении.       — Да ну тебя, — фыркнул Ваня и полез в телефон. — Ты ищешь фильм, я жратву.       — Идёт.