Она работает русалкой

У папы было много работы и они не ездили в Океанариум несколько дней, и вот перед обедом, когда дети рисовали, раздался крик: - Сара-тян! Сара-тян! – бежал к ней и девочкам Иноджин. – Там твой папа… Мальчик казался растерянным, непонимающим. Сарада поднялась из-за рисовального стола и пошла посмотреть: еще даже не обед, папа никогда не приезжал так рано. Но он в самом деле стоял на пороге. Мужчина ничего не объяснил, просто быстрый взгляд на дочь, протянутая рука, сухое: «Идем». И для девочки больше никого нет. Они едут в машине, Сарада неотрывно смотрит на отца: глаза тусклые, скулы напряжены, но все то же безучастное лицо, разве что бледнее обычного. Он не сказал ни слова, а она не спросит. Страх и тревога без того подпитывали тяжелый воздух. Дорога одновременно казалась и мучительно долгой, и слишком быстрой. Узнавать, что случилось, а тут явно что-то случилось – не хотелось и хотелось сразу. Страх, как губка воду, впитывался в тело малышки, лишая ее возможности двигаться и все меньше и меньше оставляя воздуха. А потом она заметила. Они ехали не в Океанариум. Ротик открылся спросить, но звука не вышло; все говорило, вопило о том, что происходит что-то нехорошее. Как бы мала не была Сарада, она понимала, что все это – все, что дальше, обещает лишь боль… Они подъехали к большой больнице. Папа сначала шел с ней за руку с мертвым лицом, словно сам не понимая куда идет, но когда от его быстрых широких шагов девочка, не поспевающая за ним, упала, Саске Учиха словно очнулся. Поднял дочь на руки, и она смотрела как они проходят в лифт, потом какой-то коридор. Вокруг много людей, но она никого не видит. Запах лекарства и безнадеги врезается в ноздри, вынуждая всю жизнь ненавидеть его. И вот папа останавливается перед дверью и не входит, смотрит. Мимо пробегает какой-то доктор в белом халате, и папа словно снова просыпается. Он делает тяжелый вдох и опускает дочь, не глядя на нее, словно боясь рассказать больше своим потерянным состоянием. Его рука ловит ручку дочери, и она вздрагивает от того как больно он стискивает ее. Дверь открывается, они заходят – здесь не так много света, окна зашторены, но палата большая и можно было бы сказать уютная. Если бы не плачущая на плече дедушки бабушка. Они вздрагивают и кидаются к внучке, обнимают ее, целуют, пытаются взять на руки, но Сарада намертво вцепилась в руку отца, широко раскрыв черные глаза, глядя на маму, облепленную трубками, пищащими и пиликающими аппаратами, какую-то неудачную копию мамы. Малышка из-за своего роста плохо видит, но уже по руке понимает, что маме больно. Она не белая, а какая-то тонкая, как ветка, что-то с кожей, она словно ссыхалась, появлялся некрасивый желтоватый оттенок. Бабушка плачет, дед тоже, они что-то ей говорят, но Сарада не слушает, а дергает отца за руку. Их взгляды встретились – они не моргают, смотрят во все глаза, такие похожие черные глаза. Она упрямо дергает его руку, игнорируя руки деда и бабушки. Отец качает головой, но Сарада не сдается: она сердита, она не моргает, она не заплачет… Папа опускается к ней, смотрит на нее: в его лице нежность, усталость, любовь, привязанность, верность, упорство, и боль. Много, кратно много боли. Она обхватывает его шею, и он поднимается. Девочка смотрит на то, что осталось от ее самой красивой мамы – за какие-то дни ее щеки впали, кожа стала тонкой, едва ли не прозрачной, губы ссохлись, под глазами темные круги. Аппараты бездушно пищат, грудь пациентки чуть приподнимается и опускается. Сарада смотрит во все глаза, ощущая печаль как саму себя, будто это тоскливое чувство, разорвав ей живот, влезло внутрь, забрав все маленькое тело себе. И почему-то как яркие пятна стали заметны ногти, которые малышка дочка красила маме. Зеленый, розовый, блестки – все мамины цвета… Девочка не отпуская папину шею, нагибается, чтобы взять такую маленькую сейчас руку мамы. Какая она хрупкая и сухая – не показалось. Девочка тяжело моргает, не позволяя появится слезам, но и не желая пропустить ни мгновения, уже по-взрослому понимая, как важны эти даже не минуты, а микро-секунды. - Мама! – вырывается из нее неуправляемый крик. Позади ее гладят руки бабушки и дедушки, но она держится на отца и стискивает руку мамы. Зеленые глаза медленно открываются. У нее все еще самые красивые глаза в мире – тихой весенней листвы, молодых побегов, еще не видевших зноя лета или дерзости осенних ветров и дождей. Ее глаза яркие как сама жизнь. Добрые, любящие, ласковые мамины глаза, которые будто потухают, словно кто-то там, в голове, как выходя из дома, выключал во всех комнатах свет. Губы складываются в улыбку, она медленно смотрит на всех. Родители мамы вцепились в ее руку, которую держала Сарада. Бабушка беззвучно плакала, а дедуля всхлипывал хриплыми неприятными звуками, отдающимися в ушах девочки еще более болезненно и мучительно. Мама смотрит на свою маму, на своего отца, смотрит на мужа и улыбается дочери. -…Са… Рука слабнет, выскальзывает из четырех рук родных, глаза закрываются и вместе с горестным воплем деда, папа отворачивает ее от мамы и прижимает к своей груди так сильно, так больно, что не остается места для крика. Бабушка трогает ее, пытается взять себе, но папа лишь крепче сжимает дочь, словно пытается поселить в своей груди. Он молчит. А девочка пытается убежать от правды. Аппараты противно шумят, кто-то вбегает – много людей, много белого и голубого цвета. Сарада видит все мутно, в глазах застыли слезы, размывая без того плохое зрение нечеткими образами, на которых навсегда закончилось ее короткое детство. В тот день папа не отпускал ее из рук, никому не отдавал, она и заснула на его груди и проснулась от того, что ей приснился страшный сон, как она бежала за мамой, а она убегала на своих ножках и почему-то становилась маленькой девочкой. Сарада кричала, плакала во сне, но маленькая мама убегала от нее, не слышала. Девочка села на своей кровати и тронула мокрые щеки. Уже темно, она дома: какой страшный сон. Сарада потянулась к телефону, чтобы посмотреть на время – 4 часа ночи. Еще можно поспать до сада. Но какая-то тревога колотила ее, кошмар не отпускал. И ужасно хотелось увидеть маму, обнять ее, прижаться к ее груди, услышать успокаивающий стук ее чистого сердца. Надо непременно сказать папе, чтобы сегодня поехали к маме. Она встала и пошла в спальню отца, но его там не было. Сарада прошла на кухню – может встал рано и готовит им завтрак? Нет, на кухне никого, тихо. Липкий, противный страх приклеился к ее горлу, голос, желающий позвать отца не появился. Папа иногда оставлял ее одну, но всегда предупреждал, куда и настолько уходит. И вдруг она увидела сидящую на полу у дивана фигуру. Она бы не заметила его в темноте раннего утра, если бы он чуть-чуть не раскачивался, вцепившись в свои волосы. - Папа… - Голос тихий как у мышки. Давай Сарада, скажи, чтобы он услышал, как тебе надо к маме, чтобы если надо – сейчас бы поехали. – Папа, - громче! – Папа, давай к маме поедем! Он не слышит, а так и сидит, качается, а пальцы больше и больше впиваются в волосы, безжалостно рвут их. - Папа… Давай к маме… - она подходит. Ей страшно – папа никогда не игнорировал ее, а теперь не слышит, не видит. И… Ее ладошки касаются его рук. Он вздрагивает и, несмотря на полумрак гостиной, она видит взгляд напуганного ребенка, мокрые глаза и лицо, и стон, тихий, но разрывающий сердце. Лицо девочки морщится, она дергает его за руку. - Папа, поехали к маме! Я хочу к маме! Хочу к маме... Поехали! Я не буду плакать! – но слезы уже катятся из глаз. Нельзя, он никогда не берет ее, если она плачет. Девочка усердно трет кулаками лицо. – Видишь, я не плачу! Поехали к маме!! Всхлип, судорожный вздох, как хрип раненного зверя от отца, который смотрит на нее будто оглох, будто не слышит ее и потому напуган. Из его глаз одна за другой катятся слезы. Сарада ревет и дергает его за руку, пытаясь поднять. - Поехали к маме! – срывается на крик, истерику, вопли, но он не двигается. И тогда девочка садится рядом и в голос, надрывно, плачет. Папа дергается, словно одеревеневшими руками обнимает дочь, усаживая к себе на колени, прижимается к ее тельцу и содрогается от накатывающих всхлипов, а ревущей Сараде долго лились за шею его слезы. Это был первый и последний раз, когда она видела как отец плачет. Он, как и мама тогда, был похож на беспомощного ребенка, которого забыли, бросили, оставили, потеряли и который не знал, что делать. Сарада плохо помнила те дни, они слились в один большой день, длинный и невыносимый. Приходили какие-то люди, бабушка с дедушкой то и дело заходили, потом ее нарядили в черное платье, зачесали волосы и хотели увести, но она подошла к отцу и ухватила за руку и потом не отпускала. Она тогда плохо знала про кремацию, а мама пожелала именно ее. В помещении собрались знакомые и незнакомые люди, тетя Ино обнималась с бабушкой и постоянно плакала, даже Иноджин плакал, хотя не знал ее маму. Все в черном, стояли у гроба, который скоро поглотит огонь. Мама совсем не похожа на себя – слишком много косметики; Сарада не помнила такую маму. И все, что запомнила девочка – плач, речи, прощания. Она держала за руку отца – они единственные были спокойны, смотрели на все будто издалека, и вот настала их очередь. Папа Саске подошел к гробу и положил маме что-то в неподвижную руку – фотография, где он и она, улыбающаяся, с животиком, где еще неродившаяся маленькая дочка, на каком-то пляже. Сарада тоже хотела кое-что положить и вдруг увидела: маме смыли ее лак. У нее с отцом еще сохранился, кое-где облупился, но еще был. Она зажала бутылек в руке и посмотрела на папу, став раскручивать крышечку. Папа приподнял девочку, и она стала красить маме ногти – выходило так себе, хотя она очень старалась, но зеленый, как ее глаза лак, не желал ложится ровно и красиво, да и рук папа не дал коснуться. Тетя Ино с бабушкой и какими-то женщинами рыдали навзрыд, и еще больше, когда девочка закончила красить и папа протянул ей свои руки. Они не торопились, не обращая ни на кого внимания, кто-то шептал, что это не смешно, кто-то считал, что оба бездушные, издеваются над бедной женщиной. А Сарада поверх старого лака покрасила папе ногти и он молча взял кисточку и стал красить ее ноготочки. Или он старался или тогда притворялся, но вышло очень красиво и аккуратно, ничего не смазалось. И лишь после этого, Сарада вложила маме в руки лак. Она крепко держалась за руку отца. «Не плачь, мама не должна видеть твои слезы.» Девочка улыбнулась, глядя как на экране телевизора гроб отправился в печную камеру, как его поглотил огонь, и они с папой сидели, держась за руки и смотрели до конца, как мама навсегда уходила от них. Потом был поминальный обед, много людей приходили соболезновать, но Сарада улыбалась, ничего не помня, лишь то, что никто не увидит ее слез. Слезы – только папе… Она продержалась до самого дома, и лишь там уткнулась в грудь отца, высвобождая вселенскую печаль и необъятную боль от потери, которую ничто и никто не сможет заменить, сколько бы времени не прошло… На берегу холодного моря, стояла девушка с розовыми короткими волосами. Она смотрела вдаль, на разыгрывающиеся волны, слушая крик воды и стоны чаек где-то вдалеке. Ветер стал сильнее, растрепав ее волосы и даже набросив ей на голову капюшон красного пальто. Ее фигура долгое время не двигалась, вбирая в себя и любимый и ненавистный вид воды. Она и успокаивала ее и вынуждала впадать как в забытье, в детские воспоминания, полные солнца, любви, улыбок и боли. Боли, пожалуй, от того не что все закончилось, а что никогда не повторится, как бы ей не хотелось… - Мама! – к ней бежал светловолосый мальчик лет пяти и счастливо глядя на нее распаленными щеками, держа в руке ракушку, вдруг споткнулся и упал. И заревел. - Ну, я же говорил не беги! – послышался издалека мужской голос блондина с крохотной темноволосой девочкой на руках. – Мама бы не убежала, Юки! Мальчик несчастно смотрел на маму, ревя, вытирая кулачками слезы, розоволосая присела перед ребенком, поправила красную оправу очков и ее черные как уголь глаза спокойно смотрели как мальчик успокаивается. - Ведь не случилось ничего страшного, правда? - Мне больно! – пожаловался Юки. - Но тебе папа говорил не бежать. Кто виноват, что тебе больно? Мальчик скуксился. - Я. - Сарада, ты бы его хоть чуточку пожалела, - насупился муж с дочкой на руках. Девочка потянула ручки к матери, и она встала, тронула за макушку сына и взяла дочку. - Он и сам понимает, что его не за что жалеть. - Бессердечная, - скорчил рожу блондин и стал играться с дочкой. – Харуми-тян, правда твоя мама злюка? Малышка мотнула головой – копия мамы – с такими же серьезными чертами лица, только с темными волосами и неожиданно яркими зелеными глазами, хотя у папы были голубые, а у мамы черные. - Ты всегда на стороне мамы, нечестно, - надулся отец и поник головой. – Юки, я знаю, что ты тоже всегда за маму. Меня никто не любит… - Нытик, - усмехнулась женщина. - Не при детях же! Сарада потянулась к мужу и поцеловала его, а дети наливались розовой краской, почти как волосы мамы. - Море холодное в этом году. Поедем уже? - Дети еще не наигрались, - уже серьезно сказал муж. - Боруто, папа не любит ждать. - Пф! Твой отец меня ненавидит. Он только обрадуется, если я не приеду, - мужчина нахмурился, глядя куда-то вдаль. - Глупости! Папа тебя ценит… - Ага, как же, смотрит как на гов… То есть, - Боруто внимательно всмотрелся в детей. – Скажи, Юки, тебе нравится дедушка Саске? Юки помотал головой. И, вжав голову в плечи, испуганно посмотрел на маму. - Дедушка Саске все время молчит. Он не такой веселый, как дедушка Наруто! Он не умеет играть в коняшку! Сарада выдохнула: ее отец сложный человек. Когда она была маленькой у нее умерла мама от загадочной и серьезной болезни, которой даже не нашли названия – она вдруг стала сохнуть без воды, и ей нужна была именно морская вода, потому мама чуть ли не сразу после родов жила сначала в больнице, потом в Океанариуме, где всегда был доступ к соленой воде. Она как рыба не могла долго находится на суше и даже годы не выходила за пределы своего аквариума. Только по прошествии многих лет Сарада поняла как тяжело приходилось матери и все ее улыбки, все что она помнила и почему-то, что мама любила зеленый лак для ногтей, казались полу-выдуманными. И все же, Сарада помнила маму всегда радостной и счастливой, хотя сама была тогда маленькой. Они с отцом после смерти матери почти сразу уехали из города и даже страны - просто путешествовали. Он сам обучал ее предметам и Сарада даже окончила школу экстерном, перескочив пару классов. Они путешествовали по Японии, Китаю, Корее, потом и Европе, но на каждую годовщину смерти мамы возвращались в Японию и первым делом навещали дедушку с бабушкой: Сарада лишь с возрастом поняла как им всем нелегко приходилось, сколько горя испытывали родные, оберегая ее, малышку, от боли. А девочка помнила лишь звонкий мамин смех, ее улыбки, и порой ей снилось как они плавали в море в виде русалок. Семья Узумаки уселись в машину и долго ехали до дома ее родителей, когда она подросла и поступила в медицинский университет, собираясь исследовать болезнь матери, ее папа вернулся в дом, который когда-то купил для их семьи. Сегодня туда должны были прибыть и дедуля Кизаши с бабулей Мебуки. Она думала о том, сколько много работы ей предстоит, но тут вдруг она влюбилась, потом появился Юки, а там и Харуми, и молодая женщина поняла, что не хочет расставаться с детьми, не хочет не видеть их, утопая в работе. На очередную годовщину, они приехали из Токио и Сарада хотела посоветоваться с отцом что ей делать: она хотела найти лекарство от болезни мамы, но она не хотела упустить ни мгновения из жизни своих детей… И ей стыдно было признаться отцу, что как бы она не любила маму, дети перевешивают в ее решении. - Здравствуйте, - сдержанно поклонился ее отцу Боруто. Сарада присмотрелась к еще красивому, строгому выражению лица ее папы Саске Учиха. Ну ведь глупости, за что ему ненавидеть Боруто? Они даже не знают друг друга! И вроде Боруто не давал повода: при всем своем бунтарстве, при ее отце, он ведет себя очень даже достойно. Саске Учиха кивнул – у него чуть отрасли волосы и виски уже тронула седина. Но повернувшись на дочь его глаза стали на миг беззащитными. Он протянул руку к ее волосам. - Никак не привыкну, что ты стала их красить. - Думала, если покрашу в мамин цвет, может стану такой же веселой? – улыбнулась дочь, целуя отца в щеку. И тут вышли Кизаши и Мебуки Харуно. Сразу затискали внучку и ее мужа, и правнуков - задарили им подарки. Сарада воспользовалась случаем и пошла следом за отцом в тихую комнату, где был только алтарь с урной праха ее матери, благовония, живые цветы и сладости. Сарада поклонилась и сложив ладони, поприветствовала маму, поставив ей на алтарь зеленый лак для ногтей. - Ты помнишь про обещание? – спросил отец, глядя у ширмы на дочь. Последнее обещание, которое он с нее взял…: - После твоей смерти кремировать тебя и вместе с прахом мамы развеять над морем? Он кивнул. Она помнила свою горечь, когда он первый раз сообщил о своем желании, сейчас уже смирилась, вроде. Молодая женщина медленно качнула головой. - У тебя кто-нибудь появился? – негромко спросила она. – Папа, даже сейчас я считаю, что ты мог бы конкурировать с айдолами в легкую. Тебе пора забыть и... жениться? – она сама не верила себе, но всю жизнь, все свое детство она росла рядом с отцом, воспитываемая им и все, что ее окружало было с его аурой. И от нее не скрылось как плотоядно на него смотрят одинокие и не очень соседки всех возрастов. Мало того, что он был красив, папе от родителей досталось хорошее наследство, которое он с умом использовал. Однако он так и не завел себе новые отношения, всего себя посвятив воспитанию единственного ребенка. Сараду устраивало, когда она была рядом с ним, но теперь, зная, что он тут один, девушка хотела ему простого человеческого счастья. Он тоскливо усмехнулся: - Я женюсь только на русалке. - Таких больше нет, - печально вздохнула Сарада, кладя голову на грудь все еще красивого мужчины. - Именно…