В оттенках Питера

Серый Питер, серый мир, серая жизнь, из которой исчезли яркие краски. Возможно, это было воздействие лекарств, может от бесцельности жизни, а что более вероятно, жизнь всегда была такой — унылой, бесполезной и жестокой. Тьма расползается вместе с тенями, захватывая этот город, что стоит на костях павших, чей гранит и камень впитал в себя океаны людской крови, а вместе с ней страдания и муки, чье эхо отзывается до сих пор. Он слышит эту боль в своей голове, и, к сожалению, «Кармен» никак не помогает ее заглушить, как и добавить цветов в окружающий мир. Она звучит слишком дорогим фоном дешевой постановки провинциального театра. Хочется плюнуть и выключить музыку, но слушать шум улиц было бы просто невыносимо, потому что в них он слышит отголоски звона клинков, слышит глухую пальбу и взрывы бомб, разрывающая тела людей и любимого города, слышит зов о помощи и крики агонии. Пора менять лекарства. Или увеличить дозу алкоголя. Ноги сами несут от широкой мрачной и людной Садовой к Кокушкиному мосту. Несколько шагов в сторону от улицы в переулок и становится на порядок тише, хотя не для него — в голове все равно шумит. Хочется спокойствия. Хочется тишины и ветвистая набережная канала Грибоедова подходит для этого. И плевать, что дольше так идти до цели, зато есть время для поиска. Для людей свойственно что-то искать — деньги, власть, свободу, цель в жизни. Понимание себя, понимание мира — поиск у человека сохранился от базовых животных инстинктов, только преобразовался в иную форму, оккупировав то, что отличает людскую расу от зверей — разум. А разум в принципе материя слишком хрупкая, которая рвется от слишком сильного натяжения. Он ищет равновесие. Между поглощающей яростью и топящим страхом. Между желанием творить и растущей депрессией. Между желанием жить и желанием упиваться чужой жизнью. Между властью и подчинением. Все где-то на границе, на какой-то черте, которая походит на канат, на котором он невольно балансирует. «Во всем есть черта, за которую опасно перейти; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно» Как раз за поворотом показался дом процентщицы, хотя фасад его был совершенно не таким, каким должен быть — прилизанный, осовремененный, с вывесками магазинов. Выдавала лишь приоткрытая калитка, что пускала в мрачный полуразрушенный двор. Из-под арки тянула даже каким-то другим воздухом — затхлым и пропитанным влажным тяжелым запахом подвалов и помоек. Знакомо и правильно. Иррационально верно. Как уголь на нежной акварели. Воздух перенасытился влагой, лопнул, как мыльный пузырь, расплескав мелкие брызги в разные стороны в виде мороси. В Петербурге всегда дождь, даже если его не видно, он копится в атмосфере, сразу ложась тонким слоем влаги на коже, ощущаясь неприятной липкой массой. Такая погода намного лучше: без солнца, с небом, затянутым плотным серым полотном, и мелкой моросью дождя. Мелкая крошка песка и асфальта скрипят под обувью, оставляя мелкие царапины на подошве, как каждая минута без вдохновения и искры оставляет ожоги на душе. Ноги несут по Римского-Корсакова в сторону Никольского собора. Над парковой зеленью виднелись его узкие, увенчанные золотом пять глав, с небесно-голубым покрытием стен — слишком яркие для тусклого города. Его сердце необъяснимо тянет к этому собору, сильнее, чем к алкоголю и таблеткам, и даже к творчеству. Уже второй год его тянет к этому месту, как наркомана, как брошенную собаку к старой квартире хозяина. Потому что скучает. Потому что покоя нет. Хотя, когда у Сергея Разумовского бывает покой? Он встряхнул головой — рыжие волосы потемнели от влаги и слиплись. «Кармен» закончилась, уступая место Араму Хачатуряну. Симфония №2 «С колоколом». II. Allegro risoluto. Музыка от которой возникают в голове прах и пустые гробы, траурный марш до серых кладбищ, которые изображают признательность павшим солдатам. Сергей смотрит на стены военного собора и слышит в голове прощальное шествие. И ему хочется вырвать из ушей наушники и бросить их на мокрый асфальт, чтобы не слышать волнующей музыки, возвращающей страхи и ненависть. Он дослушивает до взрыва инструментов на шестой минуте, а потом резко выдергивает наушники, потому что знает — дальше будет только болезненнее. Ассоциации играют с людьми в страшные игры. Небесно-голубой собор многим людям даруют успокоение и утешение, а Сергей видит цвет дорогих глаз и вспоминает о том, куда они исчезли из его жизни. Как же он ненавидит военную систему, ненавидит страну, которая призывает своих граждан на смерть во имя идеалов правителей. Ненавидит чертового Олега, который решил найти себя на службе в армии, оставляя его, Серёжу, наедине со своими демонами, что царапают черными когтями белые холсты. Сам Разумовский ничего не смог написать с уходом Олега. Вместо него кто-то другой надругаются над полотнами, углем и кровью — алыми красками — опорочивая их. На каждой работе кто-то чужой, пугающий Сережу, убивает Олега, превращая его в безобразное черное пятно без признаков и форм, с дырами в теле и красно-бурыми пятнами по всему пространству. Сережа сжигает без зазрения совести эти полотна, пепел развеивая с мостов Петербурга или с его крыш. Он не хочет верить, что человек, который всегда — всегда! — оставался рядом, навсегда исчез из его жизни. Что его труп лежит где-то в Сирии или Иране, или где еще разгорелись пожары междоусобиц, в которые засунула нос их страна. Что он стал очередным глупцом, пошедшим в пустоту ради возвышенных и бессмысленных целей. Хотя Олег и есть последний глупец. Идиот, которого хотелось придушить голыми руками, оставляя темные синяки на шее. Которого мечталось избить, чтобы губы были разбиты в кровь и кости затрещали. Которому хотелось ошейник надеть на шею и цепь прицепить, приковав к кровати, чтобы больше и шага в сторону не мог сделать. Только с Сережей, только рядом. Но его рядом не было. И вдохновения не было. И художник топился в своем графитовом уродстве, мечтая толи свернуть шею, спрыгнув с крыши, или сжечь военкоматы Петербурга, вместе с военным управлением. Но пока он только ходит к Никольскому собору, кажется, все же молясь. Либо на вдохновение, либо на возвращение блудного волчары домой.