В оттенках Питера

Сережа плохо спал. Вроде бы спокойно, но урывками, просыпаясь снова и снова, стараясь взглядом найти вернувшегося домой Олега. Каждый раз он открывал глаза и видел черные волосы перед собой и слышал тяжелое сухое дыхание. Каждый раз он пытался поверить, что это не сон, реальность, не созданная его воображением. К одиннадцати Сережа не выдержал, подрываясь с кровати. Олег вздрогнул от резкого движения, распахивая глаза и собираясь подняться. Разумовский уперся ладонью в крепкое плечо, заставляя лечь обратно. — Можешь еще спать, я не могу, — улыбнулся Сережа, шепотом успокаивая всполошенного мужчину. — Сколько можно? — спросил сипло ото сна Олег. Сердце Разумовского затрепетало от этого звука — от скрытой улыбки, от ускользающей расслабленности, от милой открытости. Сережа наклонился, целуя в переносицу. — Столько, сколько хочешь, — тихо произнес Разумовский, гладя ладонями колючее от щетины лицо. — Ты дома. Ты в безопасности. Олег зажмурил болезненно глаза, сведя брови. Его грубые пальцы обхватили тонкое запястье, как будто в поисках опоры. Дыхание сбилось, становясь чаще, будто у загнанного зверя. Сережа ощутимее сжал в ладонях чужое лицо, проходясь губами по лбу, сжатым векам и губам. — Мой бедный испуганный Волче, — шептал Разумовский между касаниями. — Тебе нечего бояться здесь. Все хорошо. — Ты уходишь? — спросил Олег, не открывая глаз, все также боясь разрушить хрупкую тишину. — Я в соседнюю комнату, в мастерскую, — произнес Сережа, утыкаясь лбом в плечо, кончиками пальцев поглаживая скулы и челюсть мужчины. — Хочу рисовать. И это была удивительная правда. Впервые за бесконечно долгое время он действительно хотел — жаждал — рисовать. Ночной набросок спящего Олега лежал на столе, как напоминание, что Сережа еще может творить прекрасное. Хотя по факту он просто перенес прекрасное на бумагу. — Я буду рядом, всегда можешь позвать, — произнес Сережа, чувствуя нетерпение на кончиках пальцев. — Отдыхай пока. — Какая роскошь спать так долго, — промычал довольно Олег, вновь расслабляясь, запуская пальцы в рыжие волосы. — Непривычно. — Теперь ты можешь себе позволить это, — улыбнулся Серый. — Можешь позволить себе все. — Кроме тебя в постели, — хмыкнул Олег, глубоко вздохнув, раскинув в стороны руки. — Иди, пока вдохновение не отпустило. Сережа благодарно ткнулся губами в колючую щеку, вскакивая с кровати. Поднял валяющийся халат, скрывая под ним свое тщедушное тело, пока божественно прекрасное снова куталось в одеяло. Олег всегда его понимал. Не пытался переделать или изменить. Всегда знал, что вдохновение, пришедшая муза неприкосновенна, что, когда она является, их с Разумовским нельзя разделять, нельзя отвлекать. Волков никогда не мешал, всегда оставлял их двоих, когда им это было необходимо. Не ревновал, не злился, хотя и не всегда понимал Сережину одержимость. Просто давал, что нужно — немного одиночества, но ощущение незримого контакта. Внутренне Сережа еще метался: остаться с Олегом, чтобы действительно увериться, что тот реален, дома, жив или же отдаться своему искусству. Пустой холст наконец не казался портретом его бесталанного отчаяния и тоски, а тянул невинной белизной, чтобы опорочить ее своими идеями в красках. Разумовский в спешке заплел отросшие волосы в небрежный хвост, закатывая рукава халата. Кисти были разбросаны по разным стаканам и банкам, лежали на разных поверхностях. Некоторые засохли в не отмытой краске, какие-то склеились с палитрами, и Сережа потратил прилично времени просто чтобы подобрать инструменты. Его жизнь всегда была Хаосом, где не было упорядоченности и спокойствия. Вечный творческий беспорядок, в котором чувствовал спокойствие и умиротворение, и постоянный поиск вещей нисколько не раздражал, хотя со стороны он и казался рыжей фурией. Его порядком был Олег. Он — единственное упорядоченное в его системе, как и Разумовский был единственным источником Хаоса в жизни Волкова, который тот принимал и признавал. У Олега всегда порядок — и в окружении, и в голове. У Сережи вечный бардак, в котором он сам периодически теряется. Но так — хорошо. Так им правильно, хотя для окружающих одни — зануда, а другой — раздолбай. Сережа замер над материалами, не зная, что взять. Уголь еще был приятен, но графитовые оттенки радовали больше — в их мягкости и глубине художник чувствовал свое спокойствие и равновесие. Но хотелось чего-то необычного. Сережа выхватил из кучи красок три тюбика базовых цветов. С полки он прихватил белила и черный краситель. База, которая дарует все — все цвета и оттенки мира. Сейчас ему хотелось цвета. Палитра будто запылилась. Он давно не работал с краской и тем более с цветной. Мазки из тюбика ложатся как-то робко, неуверенно, будто боясь, что им не место здесь. Сережа решительно размазывает их по поверхности, развеивая любую неловкость — прежде всего свою. Краска ложится пятнами — кажется, хаотичными, но на самом деле последовательными и продуманными. Разумовский хоть и верит в искусство души, но знает, что оно подчиняется своим законам и порядкам, и следует им, хоть и с огромной долей самовыражения и вольности. Цветные пятна разных размеров и интенсивности постепенно ложатся, перекрывая один другой, сочетая и смешиваясь. Сережа вздрагивает, услышав посторонние звуки. Вздыхает. Вспоминает, что дома он снова не один. Расслабляет руку, в которой от секундного испуга сжал кисть, как оружие. Делает вздох и улыбается — да, точно, он не один теперь, и его собеседник, сожитель не находится внутри его головы, не пытается напугать каркающим голосом, напоминая о его безумии. Он сжимает губы в полоску, направляя кисть на полотно. Лекарства не принимались со вчерашнего утра. И вечер, и ночь, и утро он держится без них, а белая баночка стоит на кухонном столе среди грязной посуды и разбитых надежд. Сережа не хочет их. Не хочет принимать, боясь, что Олег пропадет, хотя уже столько подтверждений его реальности он увидел. Не хочет принимать, боясь развеять только собравшуюся мечту на спокойное счастье. Не хочет отпугнуть только вернувшуюся музу. Он хочет сражаться с внутренним вороном, что выклевывал все это время его естество, а не поддаваться ему. Движения становятся отрывистыми, быстрыми, дерганными. Мазки ложатся четко и ясно, хотя силуэты еще размыты неясностью и легкостью. Не потому, что он не видит их, а потому, что все должно являться постепенно, обретая четкость и ясность со временем. Скрип двери. Сережа вздрагивает и оборачивается. Олег робко стоял на пороге, держа в руке чашку. Разумовский улыбается ему, мимолетно касаясь взглядом, но за этот короткий миг впитывая все детали — и взъерошенные черные волосы, и неряшливую отросшую бороду, и спрятанную под ней несмелую улыбку, короткие ногти и огрубевшую кожу, тепло и робость в глубоких живых глазах. Сколько раз он представлял этот взгляд застывшим и пустым. Но беды не оправдались. Разумовский вновь вернулся к работе. Он точно сегодня ее не закончит, лишь наметит общие черты и границы, но уже от этого в душе поднимается воодушевление — его талант не погиб, он есть и выражается сейчас, возвращая художника к жизни. Сережа слышит движение мебели. Олег придвинул себе табуретку, садясь на расстоянии — не вмешиваясь в границы, которые выстроил вокруг себя и своего вдохновения. Разумовский это ценил. Ценил внимание к деталям, незримую молчаливую поддержку и заботу. Олег волновался, и Сережа это знал. Волков военный, он точно видел таблетки на кухне, но не станет задавать вопросы. Сережа видел шрамы, следы боли и унижения — слабости — но тоже не станет задавать вопросов. Видят слабости друг друга, но не акцентируют внимания на них, не пытаются разворошить улей, чтобы не жалило старой болью. Олег ничего не уточняет и не пытается разузнать — просто смотрит и наблюдает, как и Сережа ночью, выискивая новые черты поверх старых. — Нравится? — спросил Разумовский, разрывая тишину, тянущуюся с ними с самого вечера, с их встречи. — Ты про картину или себя? — с усмешкой уточнил Олег. Голос хриплый и сухой, но с невероятной теплотой и мягкостью, от которых сердце защемило и дыхание перехватило. Вопрос риторический — Сережа никогда не спрашивал мнение по поводу картин. Не потому что не верил мнению Олегу — хотя тот всегда убеждал, что полный профан в искусстве — а потому что не нуждался в одобрении своих изображений. Он отложил кисть. Убрал палитру. Опять забудет отмыть, если Олег не станет это делать. Это знак. Волков его понимает и подходит ближе. Сережа разворачивается к нему лицом. Олег подцепляет пальцами выбившуюся прядь, убирая за ухо. В его движениях было много нежности и аккуратности, даже неловкости — будто по минному полю, боясь оступиться. Сережа улыбается этой чуткости и сам приближается, коротко целуя в губы. — Выспался? — спросил Разумовский, внимательно рассматривая черты знакомого лица. — Почти, — хмыкнул Олег, протягивая кружку Сереже. Там был кофе. Уже не такой горячий, но очень сладкий — все как надо. — Без тебя уже не спалось. — Извини, — вздохнул Сергей в кружку, чувствуя странный трепет от почти забытой заботы. — Просто надо было, пока оно не ушло. Давно не накатывало. — Понимаю, — кивнул Олег. И Сережа верил в эту искренность. Он отставил кружку. Смахнул пальцами немного краски с палитры и провел ими по высокой переносице. Насыщенный нефритовый с разводами белого красиво лег на загорелую кожу. — Никогда не думал, что тебе пойдет зеленый, — улыбнулся рассеянно Сережа. — Только ты можешь об этом думать, — покачал головой, посмеиваясь, Олег. Разумовский взял с палитры еще краски — сизый и гиацинтовый — легкими мелкими мазками нанес их под глазами, взяв новый оттенок — никелевый — провел резкую линию по челюсти к подбородку. Олег только глаза прикрыл, позволяя расписывать свое лицо, а руки Разумовского постепенно перешли к шее. — Ты — лучший холст, — прошептал Сережа, делая гранатовый росчерк по кадыку. — Сочту за комплимент, — улыбнулся Олег, аккуратно приобнимая за талию и притягивая к себе. — Идем есть? — Не смывай пока, ладно? — попросил Серый, испачканной рукой цепляясь за широкую ладонь. Олег кивнул и медленно повел прочь из мастерской, чтобы провести время вдвоем, уже бодрствуя, уже осознавая друг друга. А на холсте их ждет лесной пейзаж, на котором серый волк, сжимает горло ворону.