В оттенках Питера

Гроза закончилась. Из приоткрытого окна веяло прохладной липкой свежестью. Было еще темно, оттого на улице было тихо — ни каких штурмующих каналов теплоходов, минимум гуляющих, только несколько пьяных гуляк, но даже те практически не мешали. Олег уснул. Не сразу. Сережа никогда не замечал за ним такой тревоги и напряжения. Еще на улице его встревожил страх, промелькнувший в чужих глазах при раскатах грома и ярких вспышках молнии. Это чуждое ощущение волновало Разумовского даже сильнее горячей страсти — его вечно сильный стальной Волчик подрагивал от каждого нового громкого звука, перед его глазами появлялась странная пелена, а он сам жался к Сереже, судорожно, неловко стыдливо цеплялся за него. Сергей понимал умом, что виной такому поведению травмирующий опыт войны, но эгоистично упивался чужой слабостью, которую Олег так долго прятал от него. Разумовский не стал поддаваться на это. У него еще жило опасение, что это игра его больного разума. Сколько он уже не принимал таблетки? Часы? Дни? Страшно не верить самому себе, все время ожидая подвоха от собственных ощущений. Сережа искал подтверждений, что это не выдумка, что Олег реален и рядом с ним. Он спал, растянувшись на Сережиной постели, едва прикрытый одеялом. Разумовский, недовольно нахмурившись, потянул его, чтобы больше обнажить потрясающее тело своего мужчины. Нет, определенно, Сережа любил его не только за красоту — а Олег был с его точки зрения великолепен, как античный бог — но и за его безграничную преданность, за чуткость и отзывчивость, за нежность, что дарил ему. Сильный и мощный он всегда пугал и отталкивал окружающих от себя, но Сергею всегда открывался. Как служебный пес, что пугает рыком и клыками всех, а хозяину подставляет живот и принимает душащий ошейник. Сережа всегда прежде всего любил глазами — художники те еще твари меркантильные. Поэтому он смотрит и впитывает своим взором изменения, что произошли с его Волче за это время. Разумовский не хотел уходить с комнаты, но у него под рукой не было ничего нужного. Он боялся выпустить из виду Олега, будто тот развеется, как мираж, как очередная галлюцинация. Когда паранойя его отпустит? Когда она пришла? Где его скетчбук? Все же желание вспомнить, воспроизвести Олега было сильнее страха. Сережа метнулся в свою мастерскую, где валялись все его скетчбуки — уже пыльные от долгого неиспользования. Он застыл в комнате, держа необходимый альбом слегка подрагивающими руками. К нему пришло осознание — впервые за это время Разумовский действительно хотел — желал — рисовать. У него от этого сбилось на мгновение дыхание и грудь сдавило жгутами. Как же он зависим от своей музы. Как же его муза была прекрасна, наконец дав себе расслабиться в привычной постели. Острую пику карандаша Сережа вырвал по дороге из какой-то кружки, которую использовал, как подставку. Возможно, кто-то из них пил из нее когда-то, но теперь это было неважно, потому что кружка уже подставка. Сережа буквально вбежал в комнату, неловко запахивая халат. Олег продолжал лежать там, где и был, лишь слегка изменил позу — вернул голову к плечу, одну руку вытянул вдоль тела, а другу завел за голову, одну ногу согнул в колене, ступней упираясь в матрас. Олег слегка хмурился во сне, сдвинув темные густые брови, губы были слегка разомкнуты. Грудь высоко вздымалась и медленно плавно опадала, из нее слышались глухие сухие хрипы — чужеродные и неправильные. На коже Олега появилось много неправильного, но Сереже не терпелось поскорее выяснить все изменения. Он пролистал несколько страниц — ненавидел начинать с первой — и вооружился карандашом. Приятный серый, мягкий под пальцами, нежный и успокаивающий. Сережа растер немного грифеля между пальцев, окрашивая их, приблизил их к лицу, вдыхая его запах — как художник он чуял даже аромат простого карандаша. Быстрыми движениями Разумовский набросал позу мужчины в форме простых геометрических фигур едва-едва оставляя графитовый след на белой шершавой бумаге. Олежу он знал наизусть, каждый изгиб, каждый росчерк выделяющихся под кожей косточек, каждое завихрение его слегка вьющихся волос. Сережа хотел начать по привычке рисовать его по памяти, но одернул себя — Олег немного изменился. Плечи были такими же — крепкими и широкими, с бугрящимися мышцами — но кожа была сухой, с ожоговыми пятнами ближе к шее. Грудь была белее, но на ней и на животе появились нелепые и пугающие следы шрамов. Сережа с ужасом подумал об осколках бомбы или гранаты, которые могли пронзить Волкова — это бы объясняло появившийся страх грозы. Он бы не хотел их видеть и представлять, как эти следы появились на крепком теле, но понимал — стереть их, как линию карандаша невозможно, это уже стало частью его Волче, и Сережа должен был их принимать, вместе с его болью. Как и Олег принимал его безумие, его странности и привычки. Он принял даже то, что Сергей не стал с ним сближаться после встречи — просто отправил в душ и заставил уснуть раздетым. Разумовскому хотелось вот этого момента — зарисовать нового Волкова, узнать его новые черты, попытаться предсказать его новые привычки и повадки. Он прорисовывает изгиб талии — она стала тоньше, а выше по телу видны тени от проступающих ребер. Видно, опять с едой были проблемы, но самая главная проблема была с водой — кожа была сухая, ожоги солнца были не только на плечах, но и на запястьях и ладонях. Также все тело было будто подсушено — только мышцы, кости и сухожилия. И сексуально проступающие вены. Объемные дорожки вен красиво вились по рукам, голеням и ступням мужчины — огромная работа приходилась на ноги входе работы, но как же красив был результат. Сережа с огромным упоением проводил эти реки крови на чужом теле, штриховал легкие тени там, где выступали под кожей кости: впадины ключиц, тени коленных чашечек, упоительный свод стопы, возбуждающие пики тазовых костей. Руки были тверды, продолжали вырисовывать детали обнаженного мужчины, но тело дрожало от подкатывающего возбуждения. Наверно странно было возбуждаться от рисования любимого мужчины, которого знал много лет. Но через прикосновения к бумаге, простому карандашному наброску, он как будто касался и Олега, более интимно и глубоко, таинственно и волшебно. Сережа аккуратно, будто боялся разбудить, стал прорисовывать черты лица. Высокие характерные скулы, ярко выраженные кости надбровных дуг, острый нос с горбинкой — восхитительной горбинкой, которую Сережа обожает прикусывать или изучать ногтем. Загорелая — почти обожжённая — кожа была покрыта даже сейчас морщинами, которые порезами рассекали высокий лоб, переносицу между бровей, резали уголки глаз. Разумовский кропотливо прочерчивал каждую, мечтая разгладить их, когда Олежа откроет глаза и улыбнется ему. Сережа хотел бы нарисовать глубокие выразительные глаза, но не хотел портить момент. Сейчас он рисовал с натуры, а его натура спала, явно потеряв много часов сна на работе — под глазами были глубокие тени усталости и недосыпа. С особой любовью Сережа прочерчивал спутанные слегка влажные пряди волос, которые очаровательно невинно падали на лоб. Разумовский пообещал себе, обязательно убрать их, когда закончит рисунок. Оставалось немного. Он заботливо нежно рисовал потрескавшиеся приоткрытые губы, которые успел сегодня целовать — жестоко и призывно. Сережа скучал. Скучал настолько, что сошел с ума от одиночества. Скучал так, что умер внутри, потеряв себя, свой талант и желание существовать. Каждым новым движением руки, тихим шорохом карандаша о бумагу он будто бы возрождался, вновь появлялся в жизни. Просыпался после комы, глубоко вдыхая воздух. Ветер ударил стекло, поток свежей прохлады резвее пробрался в комнату. Олег вздрогнул и поежился от холода, поворачиваясь на бок, пытаясь свернуться, чтобы сохранить остатки тепла. Сережа отложил в сторону карандаш и скетчбук, посмотрев на рисунок в последний раз — новый образ Волче спал на белой бумаге, а художник впитал изменения, понимая, что заново влюбился в этот облик и в это тело. Пришло время начать изучать физически. Сережа подошел к кровати, аккуратно присев с краю. Олег трогательно свернулся, прижимая руки к груди, ладонью прикрывая слегка лицо. Сила смешалась с очарованием, что улыбка сама появилась на лице. Тонкие пальцы едва-едва коснулись широкой стопы, ощущая подушечками натянутые сухожилия. Олег дернулся и разлепил сонные глаза, мутно глядя на Сережу. — Это просто я, — прошептал Разумовский, чуть увереннее кладя ладонь выше по ноге. — Спи дальше. Олег рассеянно смотрел на него, нелепо промаргиваясь. — Можно одеяло? — тихо и хрипло попросил Олег. От умиления и сладостного ощущения власти над этим всесильным мужчиной Сережа чуть не проурчал, все же касаясь челки, убирая ее с лица. — Чуть-чуть потерпи, и я лягу с тобой под одеяло, хорошо? — спросил Сергей, склонившись над хмурым лицом. Олег коротко кивнул, снова прикрывая глаза, сильнее сворачиваясь. Сережа, пользуясь моментом, провел ладонью вдоль выступающего позвоночника, останавливаясь на шее — не сжимал, просто держал, ощущая кожей слегка пробивающий пульс. Увы, сейчас не было возможности коснуться новых шрамов, изучить их руками и языком. Он зальет их красками, распишет все тело Олега цветами и линиями, используя его вместо холста, покроет его гипсовой пылью, создавая из него нового Давида, только более достоверного и внушительного — в отличии от искусства Возрождения, Сережа не только делал обнаженную натуру, но и прорисовывал все ее достоинства. Сейчас его муза спит, наконец найдя спокойствие. Сейчас его безумие распушило перья и уснуло в гнезде его сознания. Сережа встал, закрывая окно, закрывая их в своем собственном мире. Он поднял одеяло, накидывая его на подрагивающее от холода тело. С его плеч слетел халат, оставляя его, подобно любовнику, обнаженным. Сережа крадучись забрался на кровать, скользнув под одеяло за спину Олегу. Разумовский оплел его руками, стараясь согреть в объятьях, губами касался шеи у верхнего позвонка. За окном начинался серый графитовый рассвет. В кое-то веки было спокойно и легко.