Долг

      Ренегат выскользнул, не обернувшись. Когда прикрывал за собою дверь, услышал «Доброй» и, дойдя до конца коридора, — ругательства и дребезжание разбитого чем-то окна. Спускаясь по лестнице, понадеялся, что предметом, а не его рукой.       Наруто сверлил взглядом удаляющийся силуэт, будто перед ним снова разворачивалась трагедия, катастрофа, стихийное бедствие. Будто снова не мог им помешать. Снова терял его, о чём прочёл в глазах, выгнавших его из своих глубин.       Таких же чёрных, перламутровых, жёстких, как обсидиановый камень. Душа разом опустела, молила остановить его, развернуть и… гори оно огнём, — взять предложенную любовь. Ведь точно заслужил её: выжал себя до остатка, положил кости на его возвращение. Зато лавры всегда доставались другим. Неудовлетворённость тихим ходом намекала, что к определённому союзу он ревновал вовсе не из-за Сакуры.       К счастью, для толкования намёков Узумаки был чересчур недогадливым, отыскав в этом повод отказаться от безусловно приятной компании и досуга, способного доставить удовольствие. Догадываясь, что ночь уж точно не будет ни для кого «доброй», ровно как и последующие, ума хватило только на жалкую вежливость. Или смелости. Невзирая на то, что Саске верно подметил: лучший друг ранее жертвовал и гораздо большим ради него.       Наруто мог и теперь продолжить традицию. Стараясь, не мог заставить себя даже пошевелиться, врос в то место, где сидел. Отчасти не хотел уступать, отчасти не до конца переварил такую новость, но не столько вышеперечисленное повлияло на решение, сколько заданный сознанием почти в последний момент вопрос: «Что будет потом?».       Ответом на него вдруг вскипела лютая злость. Если бы Саске снизошёл до откровенного разговора раньше, лет эдак пятнадцать назад, то сейчас их жизни могли выглядеть иначе. Будь они даже на тех же ролях — глава клана Учиха и Седьмой Хокаге — люди бы к сегодняшнему дню свыклись.       Но это же было слишком просто: не протащить Наруто предварительно через все круги Ада, не обрушиться на его голову, когда худо-бедно налаженный быт оказался бы под угрозой.       Сейчас они уже далеко не свободные юноши, а мужчины с обязательствами. И непременно нужно было дотянуть до дилеммы: либо он, либо всё остальное. Репутация, должность, семья — это весомые вещи. Вот только без счастья, без капли любви.       И познать их было несбыточной мечтой, не разрушив судьбы близких, не только своих, но и его. Закрыв лицо, протяжно застонал, срываясь на заглушаемый ладонями крик. Дыхания в надрыве стало быстро недоставать. Убрал руки, но проблема не решилась.       Тогда, поднявшись, со всем гневом, граничащим с бешенством, что носил с первой их встречи, впечатал кулак в стекло огромного окна. За секунду до того, как часть его градом осыпалась, а часть — легко вонзилась в плоть, как нож в масло, увидел в отражении алые, сверкающие глаза демона.       Сколько себя помнил, только Учиха мог довести его до такого состояния исключительно словесно. Завтра придётся многое объяснять Шикамару, ассистентам и сотрудникам.       — Чёрт бы его побрал!       Поток зимнего и прохладного воздуха, обдал разгорячённую кожу, но насладиться в полной мере не позволяла боль и удары капель об пол, смешивающиеся с отдалёнными звуками улицы, раздражавшие своей монотонностью, сходством с одноцветным голосом лучшего друга. Или бывшего лучшего друга.       Кровь текла водопадом, вымывая самые мелкие осколки, крупные же — застряли и вызывающе торчали в кисти. Узумаки, морщась и стискивая зубы больше от зрелища, чем от ощущений, извлёк один за другим. Раны не затягивались, как обычно, моментально. Впрочем, странно, что Девятихвостый, вообще, прождал так долго, прежде чем влезть.       — Издеваешься надо мной? — враждебно осклабился, настроенный поссориться со своим обитателем.       Кьюби неизменно поддерживал пылкую перепалку, несмотря на взаимоуважение, нажитое с тех пор, как первый ради общего блага покорился заточению, а другой — восхитил демона жертвенностью души, которую ничто не смогло замарать.       Даже Саске. Однако, это не значило, что Курама упустил бы на серебряном блюдечке поднесённый шанс поглумиться над ситуацией и над Наруто, даже понимая всю болезненность данной темы. Отовсюду в пространстве, наконец, раздалось зловещее шипение того, кто пристально следил за ними, как минимум от скуки и за неимением более увлекательных занятий:       — Просто напоминаю о том, что люди не долговечны: ваши радость и муки одинаково закончатся прахом, о чём ты, благодаря моей силе, часто забываешь… о чём и Саске, благодаря силе клана Учиха, вспомнил только сейчас. Меня удивило, что человек, едва не загубивший мир в угоду иллюзорной ценности, вроде чести, сумел, в итоге, распрощаться с ней. А вот ты — тот ещё трус, похоже. Или тряпка. Сам уж решай. Я, как ты говорил, — «лишний».       Кожа срослась, а кровотечение иссохло, но где-то открылось новое, свежее и обильное. Кьюби был, в сущности, прав. Не столь значимо, по какой причине так вышло. Может, на него оказал благотворное влияние Итачи, их нежное прощание, теплота, чьей прелести друг не ценил, пока источником не стал кто-то важный и дорогой.       Может, Наруто сам научил его любить, объясняя неиссякаемым терпением, поступками и личным примером правила этой игры, но факт неопровержим — Саске растоптал своё достоинство и почитаемое им имя клана, чтобы, как только умел, косноязычно и опосредованно, раскрыть свою самую большую и сокровенную тайну. И чего только это ему стоило?       Седьмой, конечно, не обязывался отвечать на чужие чувства, но, оттолкнув Учиху, повёл себя очень глупо. Ведь испытывал зависимость от него, привязанность, ответственность, необъяснимое притяжение и… то же ли самое? Если это не любовь, то что тогда?       Что могло заставить чувствовать себя волшебно и паршиво одновременно? Быть упорно рядом? Что сталкивало двоих лбами даже после того, как пути их должны были навсегда разойтись? Предназначение, судьба, их тонкие, но неисповедимые нити?       Для тех, кто верит в предопределённые расклады, пусть так и будет. А Узумаки верил в себя, в Саске, в людей и человечность, в то, что именно равносильное желание с каждой стороны удерживало пары связанными, а отношения — устойчивыми к суровейшим бурям.       Лишь оно имело такую власть: понимать, прощать, ждать, а также смягчать, вынуждать просить, а не требовать. Вот — настоящая любовь. И она у них была, зрела и строилась за долгий период, окрепла, пустив корни так глубоко, что выдернуть даже самим недоставало мочи. Что бы ни случилось.       Находиться с этими словами, эхом звенящими от стен, которые казалось вот-вот начнут сужаться и раздавят, стало совсем душно. Особенно когда должен был присутствовать в другом месте, быть рядом с тем, за кем со слепой преданностью следовал год за годом из одной опасности в другую, с тем, кто, наконец, отозвался, смирив гордость, и сделал первый шаг.       Всего лишь с просьбой, предложением. Ведь Саске не трус и не тряпка. И провалиться Узумаки Наруто под землю, если Учиха окажется храбрее и честнее его. Выскочил прочь из кабинета, прочь из здания, прочь с главной улицы, торопливо, но размеренно, дабы не привлекать внимания зевак, АНБУ и знакомых.       Саске долго сражался с дверным замком по вине своих пальцев, о чьей дрожи не был осведомлён, пока они не понадобились соединить ключ со скважиной, что, вроде как, не требовало особой точности, но железное острие, попадая мимо, то и дело царапало корпус. И напряжённые нервы, что, наверное, было бы неожиданностью узнать для Седьмого.       С задачей держать публику в неведении обычно справлялся блестяще, отточив навык, необходимый человеку его склада, — не прислушиваться к душе и её капризам. Однако, вдалеке от людского общества, мастерство изображать вменяемость ржавело. Иначе не объяснить, какой бес дернул такое вытворять.       Саске мысленно воспроизвёл для себя обоснования той привычки притворяться: обворожительную улыбку Наруто, беззаботный смех дочери. Ради них категорически нельзя было увязать в страданиях, поглощаться ими. Ибо он — не тот, кто ладил с чувством меры и стремительно остывал. Без обиняков и отговорок признавал, что был неизлечимо больным.       Даже отлично изучивший каждый жест его Узумаки, не мог вообразить себе реальные масштабы всего, по сей день бушевавшего за ширмой. Напускное спокойствие, раскаяние и благочестие — это маскировка закулисного отсеивания мыслей и реакций, не проходящих проверку на адекватность. Согласно критериям его друга и покойного брата.       Их кодексом бывший отступник руководствовался как навигацией во всех сферах. Собственный компас был разбит и не вернёт былую форму. Учиха никогда не станет обычным, нормальным. Всегда будет бояться себя, с трудом обуздывать свои маниакальную мстительность, жестокость и страсть к разрушению.       Что и сделал с их дружбой — разгромил. Что очень хотел повторить с проклятой непокорной дверью и комнатой за ней: с утробным криком спалить в чёрном пламени, расстаться, наконец, с контролем над проявлением желчи своего характера.       Опасна сама идея снова позволить себе утратить самообладание, встать на скользкую тропу. Даже на мгновение. Даже в пустячной выходке. Даже невоплощённая. Ведь именно так начиналось в прошлый раз, с малого и незначительного — со вспышек ярости, а главное — с самообмана, что это временное состояние и на его протяжении сумеет сохранить принципы, мораль и верность седьмой команде.       Невесть, что пало первым и в какой очерёдности. До сих пор те дни как в тумане. Саске, однако, извлёк из них урок, стал мудрее и осторожнее, тревожился, что не успеет оглянуться, а вокруг него вновь на километры разойдутся пепелище, горы трупов и мокрая от крови, напитанная и удобренная чужими жизнями почва, на которой сочная зелень вокруг бетонных домов и периметра Конохи плодородила пуще, чем раньше.       Очевидно же откуда в выжженной им и ордой воскрешённых мертвецов деревне сразу после окончания войны в изобилии распустились цветы. Он их ненавидел. За такую дикость и кровожадность природы. За яркий, раздражающий окрас. За то, что их в юности любил и выращивал на подоконнике своей комнаты Итачи. За то, что их, срезая, складывали на могилах втрое расширившегося его милостью кладбища.       С пятой попытки открыл, встречаемый темнотой. Клацнул выключатель — загорелась слабая, тусклая лампочка. Зрению шиноби такой освещённости достаточно и для чтения. В обстановке было что-то привычное, далекое от дома. Миссии частенько располагали останавливаться в обезличенных номерах гостиниц, но этот, конечно, был особенным — личным, предназначался владельцем только для Наруто и не сдавался постояльцам.       Свидетельство редкой посещаемости даже персоналом притянуло взгляд: на спинке стула весела неоново-зелёная футболка с непристойной надписью, принадлежавшая тому, кто не брезговал экстравагантными оттенками и от кого было не сбежать и на противоположный конец света. Добравшись до него, Учиха сбросил сверху свой очередной плащ, вряд ли прослужащий дольше предыдущего, полностью скрывая от глаз чужую вещь. Хотя, скорее, слишком родную.       Наивно считать, что это что-то изменило бы. Только профессиональная уборка стёрла бы отсюда следы Седьмого: пропитавший его одежду и постельное бельё запах ароматических смесей из кабинета, лёгкого природного мускуса и соли кожи, обожаемой им лапши.       Будто Узумаки обитал здесь. И вот-вот вернулся бы. Будто они бывали тут вместе, не порознь, наследник оставлял и свои отпечатки в интерьере. Вроде забытой на тумбочке книжки, выпавших вороных волос, более различимых на поверхностях, чем золотистые и, само собой, невольно, своего запаха, смешивающегося с этим. Какая-никакая связь.       Саске захлопнул дверь с невыразимой тоской на бледном лице, раз уж никто не мог быть свидетелем. Это вполне мог быть их последний разговор без подозрения на недомолвки. То бишь, как друзей. Если Наруто оскорбился или разочаровался, не важно из-за сказанного или недоверия к сказанному, то мог теперь жалеть. Пусть не об участии в судьбе ренегата или выбитом помиловании, но о том, что некогда держал того слишком крепко.       Разница, в целом, будет невелика с теперешним моментом, — видясь, в основном, в перерывах между многомесячными и многолетними заданиями, чтобы отдавать и получать распоряжения о делах государства. Учиха заранее защитил себя кочевым образом жизни. Лишь не будет вот таких посиделок, молчаливых, но полных смысла, вечеров, единственной отдушины.       Зато останется сдавливающее и скребущее ощущение в груди. Но, пережив ужасы страшнее, плюнет, рано или поздно, и на это тоже. А пока оно чересчур концентрированное, отборное, помутившее рассудок, горячая вода и варящий заживо душ отвлекли бы простой физической болью.       Перчатки с металлическими пластинами на костяшках со звонким лязгом отправились на стол. Жилет, благо, не на пуговицах, а на заклепках, вскрылся коротким рывком и был сложен поверх плаща. Через голову последовала кофта, взъерошив смоляные пряди. Раскрыл молнию на брюках и сбросил их на пол.       Вода, как и всегда, обещала быть либо почти кипятком, либо почти ледяной из-за неполадок. Он предпочитал жгучую, которая иногда даже оставляла нечто похожее на ожоги. Увы, в очередной раз неповезло примерить на себя шкуру покойника: кожа под холодным напором окоченела и приобрела синеватый отлив. От такого был не в восторге, тем более, сразу же после обморожения, заработанного во время вылазки на север.       Расхаживать с полотенцем вокруг бедер прикидывал уместным только в бане, и, выжав им волосы, вернул на крючок. Дома гораздо более приличная ванная, чем в любых гостиницах, да и обслуживание — тоже. О нём там всячески проявляют заботу. Желудок, соглашаясь, заскулил, но затолкать в себя не смог бы ни крошки ни сегодня, ни завтра. А ведь Сакура задасться целью накормить его полным ассортиментом того, что приготовит в честь прибытия мужа.       Затошнило только лишь от перспективы эдакого семейного ужина, подобного тем, что отсиживал в обществе родителей и брата, совершенно не улавливая в юном возрасте накал царящей вокруг атмосферы. Однако, с его желаниями никто сверяться не станет. Да и нет необходимости. Пора возобновлять потуги, затыкать рот и исполнять обязанности, надевать личину прилежного семьянина. Ради своих Сарады и Наруто.       Озорное, излучающее свет лицо всплывало, стоило лишь прикрыть веки, лишь бросить отгонять его образ. Выспаться не выйдет. Однако, не то чтобы таращиться в потолок до рассвета было ново или нетипично. Учиха натянул брюки на бедра, как вдруг в дверь едва слышно, сомневаясь, застучали.       Наруто опирался о косяк всем весом, будто упал бы без опоры. Шанс имелся: ноги подводили, трусились и подкашивались, а ладони вспотели, то и дело вытираемые об оранжевый костюм. Робость, в основном, не была свойственна Седьмому Хокаге, но данный случай — исключение.       Ведь речь о самом дорогом человеке, являющимся в то же время, его проклятьем в этом мире. Они, вероятно, были наказанием друг для друга. А иногда и спасением. Наруто отчасти надеялся, что Учиха откроет и примет его, а отчасти, — что всё закончиться ссорой, громкой и с рукоприкладством. Как в старые-добрые.       Для их отношений такое — обычное дело. Они настолько привыкли, что всё и всегда шло наперекосяк, что эта «обычность» сейчас бы волшебным образом выручила. Пусть Узумаки удалось извести себя буквально за несколько секунд неизвестности, но дверь всё равно открылась слишком непредсказуемо, слишком скоро и слишком… без верха.       Саске полагал, что его беспокоит горничная. Глубокое изумление напрочь и на мгновенье отняло способность хладнокровно фальшивить, сдержать грубо втянутый вдох и распахнутые чёрные глаза. Наруто обычно проявлял несгибаемое и бескомпромиссное упрямство: от своих решений никогда не отказывался.       Однако, иногда тот шёл на уступки с собою и со своей гордостью. Если очень сильно любил. Пожалуй, то было одно из немногих их общих качеств. Что делало его визит многообещающим, — ответным признанием.       — Ты мне должен, теме.       Узумаки решительно переступил порог, но скорее, какую-то черту, которую первым пересёк Саске. Они почти столкнулись лбами и на мгновенье замерли. Раздался хлопок закрывающейся двери, отрезая их от коридора. Они только вдвоём. До первых солнечных лучей.       — Я весь твой… — Наруто заглушил поцелуем отчаянный и постыдный шёпот красивых губ.