Долг

      Может, Саске и терять, собственно, нечего? Что мешало прощупать почву? В конце концов, это было в разы интереснее, чем тосковать по былому вместе.       Наруто, всячески подавляя порыв, не справился с ним и напряжённо сглотнул, нутром ощущая, что сказал нечто опрометчивое, что на горизонте маячили последствия. Он открыл клетку своему «ручному тигру», чьи бездонные зрачки заблестели, вцепились в его дрогнувшее горло, норовя откусить себе кусок.       Мысль, на самом деле, скользнула где-то в этом русле, но скорее, о том, чтобы просто прижаться губами, лизнуть выпирающее адамово яблоко и урвать поощрительный стон, запечатлеть на загоревшей коже сочный кровоподтёк. Так, чтобы домой тот не посмел явиться, а остался рядом на всю ночь. Хотя бы на одну.       Желание столь острое, столь осуществимое, если положиться на обезоруживающий его, пусть и кратковременный шок, что Учиха невольно облизал сухие губы, не стесняясь смущённого своей роковой оговоркой друга и того, как сие могло быть расценено.       Саске, в любом случае, собирался раскрыть свои карты отнюдь не навязчиво, не требовательно и не прямолинейно, как могло показаться со стороны, без намерения сжечь между ними потом и кровью возведённые мосты. Должны же были, в конце концов, когда-то пригодиться хорошие манеры, приличие и благоразумие, навязанные кому-то с его родословной.       Примечательно, однако, что новый плевок на честь своего клана совершит сам же его нынешний и, возможно, последний глава, наследник всего, что было завещано многими поколениями. Теперь эта ноша почти ненавистна, как грязь, от которой хотелось отмыться.       — Рядом с тобой, значит… Мы едва видимся, — изображал задумчивость с выражением намеренно не пропускающим малейшего оттенка, чрезмерно безэмоционально даже для себя. — Да и что тебе с того?.. Что, собственно, тебе когда-либо было с того?       Обронил будто бы невзначай, без смысла и подтекста, следуя за логикой, где, в принципе, имелась зияющая брешь, частенько преследующая его разум. Пока вертел в ладони недопитый саке, украдкой наблюдал за тем, как Наруто присосался к бутылке, будто мучился от жажды. Возможно, Хокаге догадывался о причинах вопроса задолго до сегодня, но только сейчас отыскал им подтверждение. С другой стороны, искать и не пришлось.       Удивительнее было бы ничего не заподозрить, когда лучший друг, единственный раз в жизни, не попытался укрыть ни выжигающей изнутри любви во взгляде, ни того, чего больше всего желал, проделывая трюк со стаканом. От такого в его исполнении челюсть отвисла бы даже у Сакуры.       — В каком смысле? — Седьмой, закончив дольше положенного кашлять от ударной дозы поглощённого, выдал, наконец, гениальный ответ, единственный, с каким нашёлся, выдавая с потрохами растерянность уже лишь тем, что смотрел куда угодно, но не на бывшего напарника.       — В самом прямом, — Саске поставил стакан, высоко вскинул бровь, удивившись настолько плоскому и безыскусному манёвру: вроде как, в дипломатии Узумаки должен был быть сведущ, а общие фразы, смена тем и обтекаемые обороты в неоднозначных ситуациях должны слетать с языка раньше, чем даже сам их осмыслит. — Моё возвращение тебе почти стоило жизни. Ты потерял много друзей, крови, Сакуру. Зачем же было рисковать всем ради меня одного?       — Разве это важно? — Наруто вдруг не просто осмелился столкнуться с выразительными глазами и их тлеющей чернотой, а изучающе и с подозрением впитывал черты безупречного лица. — Спустя столько лет?       Сначала Хокаге опешил, а потом зародилось сомнение: перед ним же человек, не знающий ничего святого, вполне способный затеять спектакль, чтобы разбавить скуку, и обеспечить годный прецедент для пожизненных подколов. Да, такие возмутительные шутки были в его духе.       Саске сразу отгадал суть этой перемены. Репутация — та ещё тварь. С ней всегда будут сверяться, подгонять под то, что будет казаться наиболее логичным и предсказуемым, соответствующим образу. Она, конечно, работала отличным инструментом на пользу тем, кто зарекомендовал себя именно так, как хотел. В данном случае: безжалостным и аморальным. Это полностью устраивало, пока вдруг не узнал недоверчивость того, кого любил едва ли меньше, чем собственного ребенка.       — Для меня всегда было важно...       Реабилитироваться слишком поздно. Такое представление о его натуре сложилось не за один день и не в результате единственной ошибки. Да и всего, чего достиг бы, действуя наперекор своей природе, малодушию, толстокожести, хладнокровию, притворяясь тем, кем не являлся — добавил бы к незавидному послужному списку ещё и лицемерие, которого, благо, там пока не водилось.       Саске мог только отвечать честно, пусть и уклончиво, сорвать маску обычно неподвижной мимики, что-то ею отобразив. С непривычки, может, несуразное. И затем отдаться на чужой суд. Может быть, Хокаге поверит в искренность, убедиться в его чувствах, раз тот не побоялся унизить себя.       Наруто нахмурил светлые брови, образовав глубокую борозду на переносице и несколько волн на лбу: веры порядочности любому, кто носил фамилию «Учиха», не было. Зато была непогрешимая вера в их боль и узы с ней, опутывающие каждое поколение и представителя рода. Однажды, возможно, порочный круг разорвётся, но покамест на прекрасном лице не могло отпечататься доказательства весомее.       — Ты — мой лучший друг, хоть ты и не любишь это слово. Что до других, кто на войне стоял бок о бок со мной и не дожил до её конца: за них я злюсь на тебя и скорблю, но, что бы ни случилось, никогда бы не забыл, что и ты когда-то своим телом защищал меня. Крови своей мне совсем не жалко. А с Сакурой и шанса не было никогда… Куда уж мне, простому смертному, с твоей красотой тягаться?       Вот и дипломатия подоспела, более жестокая, чем грубый отказ и даже удар в… куда бы тот спьяну прицелился. Иначе, хотя бы выделялся бы для него среди тех, с кем надлежало держать себя в узде, сохранять фальшивую вежливость и на кого, в общем-то, ему было наплевать.       А ведь только лишь с бывшим напарником Узумаки всегда и неизменно оставался собой — не прятал внутри самодура, каким прославился и каким его полюбили до принятия поста. За стеной из сладких речей, о которую Саске изначально и рассчитывал разбиться, тем не менее, сиял проблеск света — пикантное замечание.       — Ты считаешь меня красивым?       — Н-нет, конечно, — Наруто, силясь удержать обычный словарный запас, в этот раз даже не обратил внимания на то, как некстати вырвалось откровение, обычное умозаключение, на которое бесстыдно перевели фокус. — Ну, то есть… да… в смысле, так другие считают, а я просто общее мнение подытожил.       — Знаешь, я встречал многих людей добрее себя…       — Это не сложно представить, — буркнул Узумаки, мрачно глотая из бутылки, раздосадованный тем, что опьянение всё не наступало. Обидно, ведь высокоградусную рисовую настойку употреблял не вкуса ради. Вот уж кто умел держать человека на ножах.       — Никто из них на такие жертвы ради дружбы не шёл. Только ради семей, ради любимых… — Учиха вдруг, устанавливая очередной плацдарм для развития своей версии сюжета, не мог не признать, насколько это было унизительно. Откуда у условных потребностей вовсе было столько могущества, чтобы погубить гения, вроде Итачи, или циника, вроде себя, заставить признать свой позор?       — Значит, окажись я завтра перед пропастью, ты бы не сделал для меня того же?       Тишину нарушала только секундная стрелка часов, сообщавшая шипением о поворотах. Один. Тридцать. Сто пятьдесят. Пятьсот. Какой-то глупый танец вокруг да около. Может, потому, что слишком многое было поставлено на карту. Вечно это, в любом случае, длиться не могло, и будучи поклонником радикальных мер, Саске, наконец, выпалил:       — Сделал бы, но это никак не противоречит тому, что я сказал.       — Спустя столько времени… — Наруто мог промолчать или подумать, прежде чем вновь открывать рот и остановить, наконец, поток своего сегодняшнего словоблудия, но не стал. Неизвестно даже для себя зачем, подтолкнул его. Или известно. Сердце скакало в груди, желая чего-то: услышать, забрать свою заслуженную награду или, наоборот, никогда не узнать, считать, что получил взамен гораздо меньше, чем отдал. Вот только игры с Саске — это всё или ничего, где ничего — доминирующий сценарий, а удача может не улыбаться полжизни. — Ты наконец посчитал меня братом?       И разве можно было теперь выпустить её и прикусить язык? Нет, тот распорядился за него, пока хозяин обливался холодным и липким потом, метаясь меж двух огней. Решение, однако, в любом случае, принадлежало не Хокаге.       Власть всегда следовала за наследником великого клана, сосредоточилась в этих изящных руках и в сухих губах. От его ответа зависел их мир: душевное спокойствие, отношения, которые между ними со скрипом выстроились, и, наконец, через десятилетие со дня знакомства в младших классах Академии, наладились.       — Нет, для меня ты занимаешь иное место...       Наруто уже не мог притвориться, что не понял. И судя по выводам Саске, не очень-то и хотел. Ход оставался сугубо за ним теперь. От начала и до конца. Научившись за свою безумную жизнь каким-никаким умеренности, границам и смирению, Учиха ограничился только простым намёком, не считая правильным вмешиваться в дальнейшие события или влиять на итог. Даже если и способен был его изменить. Разговор должен считаться оконченным именно в данный момент.       Узумаки оцепенел на месте, но не отшатнулся, сидя в кресле с колёсами, когда бывший напарник поднялся и неспешно перегнулся через стол, потянувшись к ручке ящика, чтобы забрать ключи от гостиничного номера.       Существование такового Седьмой держал в секрете, скрывался там, когда хотел остаться в одиночестве и покое. Однажды обмолвился, а точнее, предложил его другу, когда тот, в очередной из редких заходов в Коноху, изъявил нежелание сразу возвращаться домой, опасаясь сорваться на жене и дочери, выплеснуть своё дурное настроение — следствие усталости и тяжёлого задания.       Находка эта оказалась, пожалуй, самой нужной и полезной для них, оазисом в пустыне, который нередко спасал от нервного срыва путём полного уединения. Способ действительно очищал сознание, в чём Саске крайне нуждался.       Особенно после того, как склонился над Наруто столь близко, что при желании мог слегка сменить наклон и коснуться губами виска, вдохнуть запах, уткнувшись носом прямо в источник, разглядеть алый румянец на щеках и узор радужки ярких лазурных глаз. То есть смог бы, если бы только он не прятал взгляд под дрожащими веками.       Белокурую голову, тем временем, посетило странное дежавю. Память не сразу выдала подробности: им было по пятнадцать, когда они поймали отступника в убежище Орочимару после трёхгодичных поисков. Тогда точно так же оказался в нескольких сантиметрах, точно так же упрямо смотрел сквозь него, за его плечо. С той лишь разницей, что тогда не бездействовал, а отчаянно держался руками, пальцами, ногтями, желая любой ценой утащить назад — к деревне, к безопасности, к себе.       Снова это поганое и непрошеное «к себе» вынудило оттаять, разморозить своё застывшее положение и, вопреки предупреждениям внутреннего голоса, развернуться к ощущению чужого дыхания уже не на скулах, а на губах. По спине пробежали стаи мурашек, не укрывшиеся от проницательного Учихи, который, однако, демонстрировал стальную выдержку и непоколебимость, боролся с сильным, почти тошнотворным головокружением и взрывом в венах.       Он зарёкся, отбывая срок в тюрьме, когда-то вновь причинить лучшему другу неудобства, тем более, докучать. Как бы ни заманчиво было полагать, что искра взаимна, Узумаки ей не подчинился, и ладонь, потянувшаяся было к Саске, жаждущая тактильно убедиться в том, что он — здесь, не сон, действительно способен был влюбиться, стесняться и ничем человеческим не брезговал, насильно пригвоздилась хозяином обратно к деревянной поверхности.       Хокаге, тяжело вздохнув, отвернулся, отвёл глаза и притянул к себе отложенные с его визитом бумаги, напустив вид или на самом деле принявшись за чтение. Твёрдо. Как ни в чем не бывало. Будто Саске не нависал над ним, и кончики вороных прядей не щекотали его лоб. Очень жаль.       Ещё более разочаровывающе, наверное, осознать, что корка на долго затягивавшихся ранах — хлипкая, хрупкая, ненадёжная, быстро сошла и оторвалось, утопив последнее, что оставалось от надежды. Хоть в этом и нет никакой новости — всегда считал, что ложь лучше правды, что счастье долговечно только под гипнозом Цукуёми.       — Завтра я вернусь к Сараде и Сакуре. А пока меня ждёт гостиница, — тонкие пальцы вслепую нащупали и извлекли ключ, а сам, не торопясь разогнуться и отстраниться, запоминал напоследок всё: аромат, атмосферу, близость. Ибо никогда уже подобных вольностей себе не позволит. Да и Наруто вряд ли позволил бы Саске снова, за исключением сегодня, когда его застали врасплох, нечто отдалённо походящее на свободу изъяснения. — Если возникнет желание… можешь навестить меня.       — Тебе… отдохнуть надо бы… — запинаясь и ерзая на стуле от такого дерзкого и в то же время ни к чему не обязывающего предложения, деликатно послал друга к Дьяволу, уверенный, что теперь уже не поднимет голубых глаз до его самого ухода. — Я — лишний.       — Тогда доброй ночи, Наруто.       Учиха почти незаметно бросил кивок и держал голос ровным, обыденным, но выпрямившись, высох до малоподвижной статуи, до того, каким был с окружающими, включая супругу. И, к несчастью, впредь и с Седьмым. За один вечер, одну беседу их отношения испортились, обезобразились, изменились стремительнее, чем после любых передряг.       Будь проклят этот день, который с утра не предвещал беды. Будь проклят и тот, когда они познакомились. Будьте прокляты боги, которые свели огонь и воду вместе, обрекли на то, чтобы никогда не воссоединиться. В такт его пластичной змеиной походке, плывущей к выходу, комично звонко лязгал ключ, стучащий о брелок с лягушкой.       Ренегат выскользнул, не обернувшись. Когда прикрывал за собою дверь, услышал «Доброй» и, дойдя до конца коридора, — ругательства и дребезжание разбитого чем-то окна. Спускаясь по лестнице, понадеялся, что предметом, а не его рукой.