ricochet

Дверь здания захлопывается, пока Чонгук лезет в глубокий карман пиджака за излюбленным Парламентом. Ещё запакованная Аква Блю освобождается от пленки, ловкие пальцы скидывают ее в урну под боком, и приступают к выуживанию одного косяка. Так лучше. Зажав сигарету между фаланг, русый убирает бело-синюю не вычурную упаковку обратно, этой же рукой после растрепав укладку. Чонгук указательным и большим пальцем разминает фильтр, беглым взглядом изучая обстановку вокруг себя: оживленный тротуар, метающиеся мимо высоток машины (если присмотреться, то средь многомиллионных ценников мелькают и копеечные тачки), запах дождя и шум. В три часа дня на улице чертовски шумно. Чон опускает взгляд, ведя по сигаретке к середине, крутит пальцами от центра косяка в направлении пустого места на конце. — Огоньку? — Ким копошится в карманах своего пиджака и ухватывает в руку зажигалку, вертит ее, поднимая взгляд на Чонгука. Русый молча пленит губами косяк и двигается к Тэхену, мол, дерзай. Брюнет щёлкает, давая огню зажигалки поползти по концу сигареты, поджечь, заставить тлеть. Легкий морской аромат, что Тэхен с каким-то блаженством на лице втягивает в себя, пока Чонгук перехватывает косяк, делая первую затяжку. Фильтр, которым был заполнен табак, а в центре образованная полость, способствующая дополнительному охлаждению дыма. Концентрация ядовитых веществ уменьшена, и даже после того, как дымок табака тонкой стройкой выходит в просторы промозглой улицы, нет неприятного послевкусия. Мягкий вкус, отсутствие першения в горле, Парламент ласково ощущается на кончике языка. Чон курит медленно, растягивая удовольствие, смакует морской бриз и постукивает указательным пальцем, стряхивая пепел на влажный асфальт. Был дождь. — А сам? — прозвучало даже с каким-то похуизмом, хотя, на самом деле, Чонгук переживал. До вздернутых бровей и режущего взгляда в его затылок. Внезапная вспышка агрессии у Тэхена вогнала юношу в ступор, вызвал эмоциональный дисбаланс, и тогда, он твёрдо для себя решил, что позволить брюнету слететь с катушек, стоит тому находиться на пике агрессии — не может. Забрал часть эмоций Кима на свои плечи, когда влез, когда перезарядил магазин и взял Мина на мушку. Терпеть не намерен — не обессудьте. Парламент медленно догорал. Они молчат слишком долго. — Что я? — Тэхен отвечает запоздало, молчит ещё немного, топчась на месте, — Порядок, тебе не стоит волноваться. — Как всегда. — с горечью усмехается Чонгук и поднимает взгляд в пасмурное небо, которое, как назло, вовремя помрачнело. И снова тишина, нарушаемая звуками улицы. — Я спрашивал, будешь ли ты курить. Тэхен, хохотнув, отрицательно помотал головой. Опять не так понял. — Я бросил. — О, хотя-бы что-то ты смог оставить в прошлом. — Заткнись. Они смеются, даже с какими-то нотками истерики давятся воздухом, и прикладывают тыльную сторону ладони к глазам, опуская головы и отворачиваясь друг от друга. Шутить по-чёрному — в его стиле. А после просить прощения по несколько раз, ибо иногда его шутки бывают не поняты. А Ким понимал, и от души хохотал каждый раз, давая румянцу скользнуть по ланитам Чона. Слова «дурак» и «знаю» — стали созвучны. — Прости, — Чонгук затягивается последний раз и бросает косяк в ноги, снова усмехнувшись. — Расслабься, — Тэхен отмахивается и убирает ладонь от глаз, после толкнув обе руки в глубокие карманы деловых брюк, — привык к тебе. Их взгляды встречаются. Неловко. — Пасмурно сегодня, — Чонгук панично бегает глазами по лицу мужчины и после отводит их окончательно, устремляя взор в небо. Куда угодно, лишь бы не в этот «коньяк». Во рту остатки табака, а внутри колотящееся сердце, которое Чонгук, к превеликому, или нет, сожалению, не может утихомирить. Какого черта он творит с ним? Какого хера он так бессовестно ломает в его душе лёд, плавит, выпивает, и смотрит, с ехидно вздернутыми бровями и вызовом: «Попробуй не влюбись, сука». — Ты хреново переводишь тему. — Просто заткнись и смотри в блядское небо, — Чонгук цокает и ухмыляется, молча бегая глазами по хмурым тучам. И он смотрит. Поднимает глаза и всматривается в светило, что мелькает сквозь темно-серый, не в силах показаться во всей своей красе. Как Чонгук, прячет свою детскую натуру за укладкой и дорогим деловым костюмом, не собираясь снимать этот своеобразный «клоунский костюм» с себя, до последнего, играя серьезность и непринуждённую тактичность, строя аристократичность, встречая милых дам поцелуем в костяшки. Они молчат, высматривают что-то в этой непробиваемой пасмурности, искрясь при этом чем-то потаённым. Странным, незнакомым и запретным. Опасным и даже пугающим. Пока эти двое хладнокровно смотрят в сияющие алым глаза смерти, что ежедневно наступает им на пяты, они не могут с той же уверенностью посмотреть так друг на друга. Как будто они вовсе не влюблены по самые гланды и являются хорошими друзьями, как будто вовсе не ревнуют к каждому знакомому, что касается, в приветствии приобнимает за плечи. Дикое пламя, что они стараются приручить. Тэхен щурится, выскальзывая руками из карманов и проходясь костяшками пальцев по нижним векам. Яркая вспышка снова ударяет в глаза, от чего Ким раздраженно шипит, зажмурившись и, отвернув голову, он несдержанно продолжает натирать свои глаза. В ту же секунду — бледнеет. — Снайпер. — Чт.. Все происходит быстро: брюнет толкает опешившего русого в сторону и сам отлетает в противоположную, встречая его «шоколад» на себе, кусает губы. Чонгук теряется, вопросительно носится глазами по зданиям, оглядывает каждый выстроенный небоскрёб и мотает головой, не переставая изредка посматривать на мужчину Блеск с крыши высотки бьет уже в омуты русого, и, когда тот ладонью закрывает источник этого раздражающего мигания, пуля со свистом проносится перед его лицом. Все происходит слишком близко: пуля достаточного калибра врезается в кирпич здания, крошит, издав при этом характерный скрипящий звук. Крошка строительного материала шумно осыпается на асфальт, рассыпается в достаточном количестве, заставляя ошарашенные происходящим взгляды прохожих уставиться на врезавшийся в здание патрон, и двух ошарашенных молодых людей, что материализуют пушки. На двух молодых людей, что с унисонным «сука» наводят на снайпера диоптрику, поворачивают затворы и щёлкают предохранителями, вводя в ужас каждого. Потому что на лице удивление и азартный прищур, в комплекте со злобой, уж точно не испуг и паника. Солнце окончательно прячется во мраке неба, понижая итак малую видимость до твердого нуля. — Никак не заучат, мрази, на кого мушку наставляют, — раздраженно прыскает Ким, скользя ладонью по рукоятке и ухватываясь за ту увереннее, прищуривая один глаз, — а как рожу показать, так в штаны делаются и ебу дают. — Много разговор, Тэхен-а. — дразнится Чонгук и облизывает губы, повторяя телодвижения мужчины. Он настраивает оптику, ведёт ей по крыше и щурится, в попытках разглядеть хоть намек на движение. — Я знаю эту пулю, точно такая же свистела у меня перед шарами два дня назад. — В тебя стреляли? — Ким переводит взгляд на русого. — Занятно, тебе об этом не растрепали. — Чон давит усмешку, указательным пальцем оглаживая курок своей TAR-21. — Калибр двенадцать с семеркой, достаточная дальность выстрела и чертовски борзый стрелок. Это все, что я знаю. — Какого хуя в тебя стреляли? — переспрашивает, Чонгук цокает. Вопрос тупой, откуда ему знать? — Зови наших, я прикрою. — Твоя пуля не долетит, он достаточно далеко для твоей пушки. — По крайней мере, он знает, что его заметили. — Я бы не испугался. — Ким с гадкой усмешкой пожимает плечами. — Хватит, блять, трепаться, звони Намджуну. — Чон вскипает, на две секунды опуская взгляд в ноги. Тэхен злобно тянет носом воздух и рычит, дав пушке развеяться в воздухе. Желваки пляшут на его лице, когда он поворачивается на русого, одаривая нечитаемым взгляд, и дёргается к двери. Около пяти секунд он стоит перед ней, последний раз окидывая твёрдо замершее на месте тело, и, потянув металлическую ручку на себя, исчезает в коридоре. Чон ждёт действий снайпера недолго, медленно спиной плетётся к двери. Не сводя прицела с высотки, он отпускает затвор и отступает, ныряя в мрак здания следом за брюнетом.

***

Юнги толкает тяжелую входную дверь и устало тянет сквозь стиснутые зубы квартирный воздух, лбом валясь на ее косяк, что потёрт, в некоторых местах выступают колючие деревянные щепки. Адская хроническая мигрень даёт о себе знать именно в те моменты, когда Мин вступает в спор, даёт агрессии лечь пеленой перед глазами и перекрыть такую способность, как «адекватно мыслить» и вообще, мыслить здраво. Самоконтроль собакам на съедение. Свежее мясо, что растерзано внутренним «как он посмел». Но тут уютно. Приоткрытая на кухне форточка — это первое, на что падает его уставший взор. Прохладный апрельский ветер пробирается сквозь тюль, скользит порывом по белоснежной скатерти, беспокоит красиво стоящие в вазе алые розы, купленные Юнги, и что так хорошо сочетаются с минимализмом маленькой кухни. Пасмурное небо, виднеющееся сквозь москитную сетку, и еле заметные капли очередной раз начавшегося дождя. Морось. Выстрел болью в висок, от чего брюнет хмурится, складывая итак тонкие губы в полоску. Он мычит, сопровождая начавшееся гудение тихим матом, и, отталкиваясь от косяка и пяткой о пятку стаскивая с ног обувь, плетётся вглубь квартирки. С ним уютно. Юнги обрасывает взглядом комнаты, замечает почти в каждой открытые на проветривания форточки и вздергивает бровями, хмыкая. Когда это он успел нарыть в себе любовь к прохладе. Дверь в спальню закрыта. Брюнет, аккуратно коснувшись ручки, медленно тянет ее вниз, снова хмурясь от скрипа шарниров и ударяющей с новой силой боли в голове. В лицо бьет прохлада, даже тут окно открыл. Мин уже удивленно тянется в улыбке, проникая в проем только головой: прозрачная тюль, благодаря сильному порыву ветра, озабоченно развевается в воздухе, задевая концом трогательно выглядывающую из кучи одеял ножку. Тельце вошкается, сонно мычит и зарывается руками в шевелюру, сильнее пряча лицо в подушке, поглубже зарывшись в одеяльца. — Малыш. — зовёт. Чимин хихикает. Брюнет проскальзывает в комнату и захлопывает дверь, успокаивая тем самым тревожащий шторы ветерок. Парень еле слышно крадётся к окну, дёргая, закрывает форточку, дабы в следующую секунду повернуться к возлюбленному, что сонно потирает глаза, ехидно стрельнув ими в миновские. В его ночь, а в этих же — солнечные блики. Непорочный свет, на который Юнги, изо дня в день, тянет трясущиеся руки, желая ощутить ласковое тепло на кончиках пальцев. Грезя почувствовать поцелуи лучей на своём лице, желая его любви, как кислорода, в котором, вроде, присутствует озон. Чистейший яд, что, пусть и в малом количестве, медленно убивает. Чимин — антидот. — С возвращением. — бурчит он охрипшим после сна голосом и, уже собираясь потянуть для объятий руки, снова тихо смеётся, ведь Юнги опережает. Брюнет падает всей своей тушкой на Пака, ерзая и вдавливая того в матрас, чтобы в следующий момент накрыть его пухлые губы в нежном поцелуе. Сминает каждую поочерёдно и отстраняется, перемещаясь невесомыми касаниями к носу, игриво кусая его за прохладный кончик. — Нос холодный, глупый. — Но ты ведь закрыл окно, так что все в порядке. Мин — холод, Пак — пламя из эмоций. — Согрей меня. Мин мешкается, но под звонкий смешок Чимина снова целует, требовательно кусая сладкие губы. У брюнета от боли гудит затылок, что заставляет отстраниться, пустить руку к выбритому затылку и болезненно промычать, ударяясь своим лбом о лоб светловолосого. Чимин заметно беспокоится, когда целует острый подбородок и скользит рукой по соседней части матраса, приглашающе похлопывая, специально для убитого днём парня. Постель характерно скрипит, когда Юнги валится рядом, подминая к себе возлюбленного. Мурчит мартовским котом, когда тот позволяет носом зарыться в изгиб шеи, втянуть аромат шоколада и полностью расплыться на кровати. В его руках ощущая, наконец-таки, покой.

Ураган утих, выглянуло солнце.

— Снова шоколад? — вопрос звучит глухо, потому что брюнет снова льнет поцелуями, обрисовывая ими линию ключиц, и возвращаясь обратно, к плечу. — Твой любимый. — Чимин улыбается, пряча пятерню пальцев в волосах на макушке. Мой любимый.

***

5. Пак Чимин. Оружие Steyr AUG.

Оружие — автомат, работающее по принципу отвода пороховых газов, магазинное питание, с охлаждением смешного ствола, скомпонованного по схеме буллпап. Скорострельность варьируется между шестьюстами восемьюдесятью и семьюстами пятьюдесятью, и начальная скорость — девятьсот девяноста два метра в в секунду. У Чимина много австрийцев на стене подвешено, огромное количество огнестрельных вариантов, как пойти штурмом, но вознёс для себя именно Стейра. Отъёмный коробчатый шумно валится на ламинат, стоит Паку, зачесав волосы назад, начать огонь на поражение, не скрывая на лице безумный азарт, а в глазах пляшущее чертами безумие. Автоматика пушки основана на газоотводном механизме с коротким рабочим ходом газоотводного поршня. Перевод режимов огня производится нажатием на спусковой крюк разной степени выраженности. Неполное нажатие вызывает одиночный выстрел, полное же — очередь. Патроны, калибром пять целых пятьдесят шесть сотых, подряд выскользнут из дула, разрезая воздух и врезаясь в стены, потолок, разбивая стекла. Паку нравится запах жженого, нравится битое стекло под ногами и удобно устроившееся в его руке оружие — его красноречивость, которой он пользуется без какого-либо прицела.

***

— Убрал? — Я очень жестко проебался. Неудачный угол падения солнечного луча о стекло прицела, и, короче говоря, они теперь знают, что на них охота. — Теряешь хватку, как я взгляну. — Пошёл нахуй, я прикончу каждого из их шайки. — Аккуратней наступай на их хвосты, иначе с корнем вырвут твой. До связи.

***

Долгие гудки сопровождаются постукиванием пятки о серый кафельный пол, вместе с зависшим на впадинке стены потухшим взглядом. Тэхен чешет запястье руки, что держит телефон, и пытается нормализовать дыхание, успокоить приступ злости, что вызвал, барабанная дробь, русая бестия Чон Чонгук. Своими недоговорками, очередным молчанием в тряпочку, что с пинка выбивает из колеи, потому что не раз обещал — не умалчивать, каким бы страшным не было с ним произошедшее. «И в горе, и в радости, окей?» А все равно заткнулся, утаил и всплыло это именно тогда, когда его шкура весела на волоске от того света, показалась эта правда всей своей натурой именно в тот момент, когда пуля со свистом резала перед его глазами воздух, врезаясь в кирпич здания. Тэхен конкретно вымотался, крутя в руках тлеющий бычок black and gold, что стрельнул у любезно предложившего все-таки закурить Юнги. Вместе с тонкой струйкой едкого полупрозрачного дымка выпустить услышанное, увиденное. Помогает, иногда, расслабляет. Но грызёт факт, что опять за табак взялся, хотя бросил с успехом около двух недель назад. Ну потому что заебался парень, ибо, даже когда затягивается, раздраженно рычит, потому что миссис Ким-супер-дохуя-занятая-стерва-Намджун уж ну очень быстро пытается нарыть свой смартфон, скорее всего, среди стопок бумаг без поставленных печатей согласия. Слышится морось. Большие капли постукивают по карнизам, ударяются об асфальт или же продолговато скользят по стёклам немытых подъездных окон. Ким снова жмёт на вызов. Желание впасть в кому до следующего десятилетия щекочет загривок, нежно касается кончиками пальцев и, гаденько хмыкая, вьётся воронами над макушкой. Над мертвечиной вьётся. Без него спокойно. С табаком меж пальцев лучше, в миллионы раз лучше мягкой шевелюры, что кудрявый готов до скончания веков ерошить музыкальными пальцами. Спокойно, даже если трепет при виде ореховых глаз выжигает изнутри. — Как я бухать звоню, так ты как на запах алкашки к трубке подлетаешь. — без привета, Ким делает затяжку, слыша усталую усмешку Намджуна по ту сторону провода, и выдыхает, выпуская дым в прохладный воздух лестничного пролёта. — На нас открыли охоту. — Если и говорить мне такую информацию, то «ебануть, так ебануть», да? Как дела-то хоть расскажи. — мужчина, судя по всему, делает большой глоток кофе. И, если Тэхену не изменяет память, то пьёт тот именно крепкий экспрессе из небольшого бумажного стаканчика, которых в его квартире пруд пруди. И зёрен, и белоснежных одноразовых стакашек. — Прозвучало с какой-то издёвкой, хен. — Кучеряшка, я просто поинтересовался, как ты поживаешь. — Намджун прыскает, услышав недовольный цок брюнета. — На тебя мушку наставили? Минута напряжённого молчания, прежде чем зарекнуться рычащим тоном. — На Чонгука. Намджун поражено тянет носом воздух, стоило ему заслышать имя любимого младшего. — Как бы рука не дрогнула, от одного вида его физиономии главы кланов дрожат, как банные листы. — Не дрогнет. — Тэхен тушит окурок о стену и тот, с глухим стуком, падает на пол, продолжив слабо дымиться, оставшийся без внимания. — Если бы не отблеск, мы бы сейчас соскребали остатки его мозга с асфальта. Ким неосознанно сглатывает вставший в глотке ком. А если бы он тогда, проигнорировав просьбу, не посмотрел на пасмурное небо? А если бы не послушал и ушёл внутрь, побоявшись простыть от промозглого ветра апреля? Что было бы с его Чонгуком, если бы он оставил его в тот момент? Коньячные глаза сверлят смятый на ступени косяк, думают о чём-то своём, стороннем, пока Намджун распинается о тяжести бытия, о поднятой цене на молоко и о том, как же врут новостные форумы в браузерах. А зачем он вообще набрал Ким Намджуну? — Всему свое время. — конец цитаты от мужчины, что снова делает глоток бодрящего напитка. Техен тяжело вздыхает. — Нам без тебя никак, хен. — зарекается уже брюнет, неловко скользнув пятерней пальцев в кудрявую шевелюру. — Нужен ты и твои люди. Он не любит это дело — зазывать, просить помощи. Он сам подушка, спасательный круг и тот самый горячий спасатель на пляже Мальдивов, что гоняет языком свисток, плененный губами, подмигивая милым дамам в уж очень откровенных купальниках. Но сейчас, буквально, ради чужой жизни, готов свалиться на колени. Непорядок. — Пока я разводил тут светские беседы, код красный уже был отправлен. — довольная усмешка и вздернутые в приятном удивлении густые брови Тэхена. — Встречай гостей, Кудряшка.

***

У Чонгука раздуваются ноздри, когда каблуки лоферов стучат о пол, эхом ударяясь о стены и возвращаясь обратно, в барабанные перепонки. Русый злится, готовый рвать на себе клочьями волосы и снести бошки каждому, кто сейчас посмеет коснуться его. Да что тут врать, он готов выпотрошить любого, кто сейчас посмотрит на него. «Этот молокосос допрыгался» — детский лепет, в сравнении с этой шкурой с снайперской винтовкой. Ему могли снести башку, а он ослабил бдительность, полностью отключился, разглядывая что-то в тучах. Как будто бы они ему помахали красным флажком, ласково шепнув что-то вроде: «дружище, тебя с минуты на минуту постигнет пиздец». Не успел, Ким выручил. По братской дружбе баритонном в пол голоса гаркнул неожиданное «снайпер» и толчком в плечо отвёл от пули. От чертового двенадцати калиберного патрона, что его внутренности, только на спусковой крючок нажми, по стене размажет. Укладка пошла к чертям ещё на улице, когда Чонгук безбожно пятерней пальцев растрепал засохший у корней гель, закурив Парламент. Головная боль жжёт в висках, заставляет цокать и злобно хмуриться, указательными пальцами рук потирая виски. Нарядный, одним словом. — Сукин сын, — цедит сквозь стиснутые зубы и настигает быстрым шагом тяжелую дверь, толкая ту от себя, не медлит. Чон настроен на кровопролитие, на огромные горы трупов и истошные крики, с привкусом виски на языке. Он настроен на перезарядку магазина после каждого огня на поражение, настроен на месть. «Эта сука будет жрать дерьмо». Ореховые омуты обрасывают холл, скользят по знакомым морщинистым лицам, в итоге остановившись на одном — Ким Намджун, и его рука в волосах брюнета. Кудри запутаны в пальцах и недовольные выстрелы глаз, с прищуром и оскалом на губах. Ким Техен. Ревностный скрип зубов, в следующий момент сопровождаемый раскинутыми для объятий руками. Его подпустит. — Ну здравствуй, старый пердун. — группа мужчин глотают усмешку, пока Намджун закатывает глаза, выпуская ладонь из путающихся локон знакомого. — Сколько лет, сколько зим. Безумно скучал. Ким скользит взглядом по чертам лица, что возмужали, стали острее и устрашающе за несколько месяцев их разлуки, ты самая менее узнаваемая детскость, что сейчас перекрыта маской убитости, заточенными, явно наждачником, скулами, и губы, что в спокойном состоянии кажутся не его. Глаза с еле заметным игривым огоньком, потемневшие, но все те же — цвета ореха и принадлежащие лишь этому мальчишке. Вырос тот миловидный мальчик, что приходил на собрания кланов в розовой толстовке с капюшоном и сорокиным гнездом на голове. Из подгузника махом залез в отглаженный деловой костюм, распивая уже не банановое молоко из трубочки, а кофе, перемешанное с алкоголем. — А ты все такой же язвительный малыш, Чонгук-и. — Ким встаёт с места, под сопровождение озлобленного прозвищем взгляда младшего. — Ремнём бы, да воспитательную дискуссию. — Оффнись. — Чонгук прыскает и загребает друга в медвежьи объятья, слыша тихий смешок в район куда-то выше раковины уха. Ежу понятно, на чьи поманивания пальца прискакал, поставив на паркинг у дверей логова свой мустанг. Очевидно, для чего сидел с Тэхеном, делая из себя вид милого папаши, взъерошивая итак запутанные кудри. Играл роль, лишь бы не взволновать своего «любимого младшего», что кладёт подбородок на плечо хена, метая молнии в того, кто с таким же непринуждённым видом начинает в ответ сверлить во лбу дыру. Раздражение, парочка недоговорок — подарочный букетик милой даме на восьмое марта. — К чему спектакль? — шепчет томно, в самое ухо. — Я знаю, что за пуля, и догадываюсь, какой пушке она принадлежит. Так что не ласкайте меня своими милыми рожами, терпеть не могу. Намджун прикрывает глаза, пару раз похлопав юношу по спине. Холодные руки ползут к предплечьям, он стискивает их в пальцах и оттягивает от себя, стреляя в его омуты своими — серьёзными, не по годам мудрые. Гляделки, которые Намджун в моменты «я не знаю, что сказать» просто обожает. — Потому что ты — жертва. — Фу, как прямолинейно и отстойно, избавь меня от этого. Ким грузно вздыхает, дав усмешке поползти по лицу. Ещё один любитель плеваться правдой в лицо, ещё один обожатель думать только после сказанного, прикидывать, а не задел ли этой внезапностью? Когда уже ляпнул и стоит истуканом. Ну, зато честно, и на том спасибо. — Назови, коль догадываешься. — вставляет свои пять копеек восседающий на кожаном диване Тэхен и медленно ползёт вниз по его спинке, для удобства шире расставив ноги. К черту элегантность, ему можно — заебался. Чонгук молчит, переводя взгляд с одного карего болота в другое, более ласковое, нежнее затягивающего, даже когда от раздражённости, на лице опять играют желваки. — Продольно скользящий, длина ствола шестьсот восемьдесят шесть, комплектация оптическим прицелом, — перечисляет Чонгук, с намеком вздёргивая бровями. — Accuracy International. Пушка того, кто был с позором изгнан. Комната погружается во мрак. Гроза раскатом бьет по небу, не заставив ни одно тело в комнате шелохнуться.

Лицо Намджуна бледнеет.

***

6. Ким Намджун. Оружие Barrett REC7.

Газовый регулятор и возможность установить глушитель. Семьсот пятьдесят выстрелов в минуту и скорость — восемьсот десять метров в час. Ким дерзкий, играющий на струнах женских сердец и выглядящий солидно, дорого, устрашающе. Отглаженный пиджак, заправленная в деловые брюки Fred Perry и поблёскивающая бляшка ремня Paul Smith, вместе с тягучей карамелью в радужке глаза. Смотрит, обманом улыбки завлекая, пока сталь тёмной, как ночь, пушки, стреляет отблесками на ламинат. Ствол и газовый поршень изготовлены из нержавеющей стали, пока ствольная коробка — из анодированного алюминия. Прицел складной, имеется направляющая. Коробчатый магазин из тридцати патронов, которого, для штурмовика, чертовски мало, потому что идти «на рожон» бывает неизбежно. Он пьёт экспрессе, минуя сахарницу, и испивает людской крови, требуя добавки.

***

Одному хорошо. Сокджин гоняет в фужере багровую жидкость, встречая на собственном лице лучи жгучего закатного солнца. Легкая вечерняя дымка, шум улицы, льющийся через приоткрытое окно, и включённый телевизор, убавленный до минимальной громкости. Комната, исполненная в белоснежных тоннах, разбавляется оттенком деревянного журнального столика, что находится у ног парня, с стоящей на нем откупоренной бутылкой Cheval Blanc выдержкой с две тысячи седьмого года. Гудящий холодильник и унисонный выдох темноволосого, что разрезает тишину, идёт коротким эхом по холлу. Солнце продолжает уходить за горизонт. Джин глотает обиду, сжимая меж пальцев тонкую ножку хрустального сниффтера, режет взглядом плазму на стене, и что ему мешает добавить на нем громкости, дабы сквозь шум из приоткрытой форточки расслышать дораму? Что ему мешало закрыть рот этому Мин Юнги, этакий посмевший наставить на него ствол? Он один. Режет глотку, что принадлежит тому лицу, искаженному в ехидной гримасе и ломает кости, попутно всадив в его приматную черепную коробку пару пуль. Злость. Злость и обжигающий легкие стыд, ощущение позора на всеобщее обозрение и, вишенка на торте, вспыхнувшая кровожадность. Горящая океанидного оттенка пламенем в нутре и пожирающая. Произошло бы это там — кровопролития было бы не избежать. Джин готов рвать. Он подставляет край бокала к губам и иссушает хрусталь в один большой глоток, со стуком возвращая тот на поверхность стола. Смертьзлостьумри. В голове каша, вязкая и с комочками, переслащенная и подгоревшая. Джину бы расхлебать, вернуть все по полочкам, да только очередная буря прогнозируется. Крушит все на своём пути, мутит рассудок, укладываясь пеленой перед глазами. То ли опьянение, то ли безумная ярость, до лихорадочной тряски и раздувающихся в порыве ноздрей. Сокджин ругается матом, когда материализует M16. Когда щёлкает затвором и снимает предохранитель, рывком наводя мушку на стену. Выстрел. Ещё один. Череда. Джин рычит, вдавливая курок оружия и простреливая в стену. Он в ярости скалится, пока обожженные пули, одна за другой, валятся ему в ноги, а карие глаза распахнуты, искрясь всевозможными цветами пламени. Виднеется красный, цвет, якобы, сильных эмоций, непоколебимой уверенности. Нотки синего — неприкаянной души. Цвет, что мелькает в ночи на кладбище, цвет грешников, что приложили к себе руки, утопились в болоте. Глазные яблоки выжжены каждым, поочерёдно сменяясь, те, дымом пожара, уничтожили к чертям остатки былого самообладания. Выдержки, что, вроде как, у него крепче стали. Это пик. У Сокджина заканчивается магазин. — Ебучий выблядок! Сука! — оружие растворяется в воздухе и темноволосый с ноги пинает несчастный столик, зарываясь ладонями в собственную шевелюру. Ярость не ушла. Солнце уже давно ушло за горизонт, сильно перепугавшись за юношу, что оседает на пол, не переставая сжимать волосы у корней. Не переставая сверлить доски стены безумным взглядом, после пряча лицо в коленях.

Он горит. Он сжирает себя.

— Уебище, — уже тише проговаривает парень, начиная вслушиваться в тикание настенных часов. Время плавно перетекло за десятый час ночи, продолжая идти своим чередом, каждой секундой нарушая гробовую тишину его квартиры. Сокджин тянет носом воздух, медленно приподнимаясь из положения сидя. Он где-то не здесь. Разум удивительно чист. Джин в испуге дёргается, стоит телефону, лежащему на диване, начать вибрировать. Парень потирает ладонью глаза и дёргается в сторону источника связи. Парой шагов сократив расстояние и упав в подушки, он пальцами подцепляет его, абсолютно не глядя, и берет трубку. — Слушаю. — юноша прочищает горло и приходится языком по губам, стараясь спрятать нервозность, лёгкую дрожь в голосе и плаксивость, что встала жгучим комом. Он хочет орать, снять с винтовки заглушку и насладиться ее настоящими выстрелами, вопить во всю глотку и устраивать хаос. Ломать и оставлять дыры везде, в любой поверхности и предмете быта. — У тебя голос осипший, кричал? «Если и быть долбоебом, то быть Сокджином» — в шутку кинутое однажды Чонгуком, и, блять, сейчас такое правдивое. Потому что на экране было написано «не брать трубку» (он даже убирает смартфон от уха, взглянув и удостоверившись в свой глупости), а в динамике голос блядского Ким Намджуна, что сейчас так взволнованно интересовался о его состоянии, ни капли наигранности. Юноша впадает в ступор. — Нет, просто простыл. — звучит убедительно, твёрдо и даже не принуждённо. Мужчина прыскает. — Строитель? — Сокджин цокает. — Ты снова начал это. — Так какого хуя строишь из себя черт пойми что? Последнее раздаётся громче, как в попытках донести было выкрикнуто, а Джин громко смеётся, запрокидывая голову на спинку дивана. В виски ударяет боль, пронзающая, заставляющая промычать и схватиться свободной рукой за голову, приоткрыв после губы. — Прости. — Намджун искренен, размерен и чертовски спокоен, когда в пол голоса произносит извинения, заслышав болезненное мычание. Парень снова усмехается. — Я просил тебя больше не звонить, не появляться в моей жизни, а ты снова. — отчаянно, с нотами мольбы, жалобно. — Как раз по поводу «появиться в твоей жизни» я и звоню. — Как позвонил, так и сбрось вызов. — На одного из наших открыта охота, я участвую в его защите и поисках покушающегося. По телу пробегает неприятная дрожь. Они начали встречаться в таких же условиях: поиска и обороны. Далёкий год назад, когда в кровопролитной схватке они взяли вверх, их накрыл аромат победы. Затуманил рассудок, оставляя тело на попечение чувствам, эмоциям, страсти. Не дай Боже это повторится вновь. — Я пас. — Ты будешь со мной в обороне и правой рукой в поисках. — мужчина не видит, но брюнет закатил глаза. — Послание от Техена, вдобавок — не просьба. Не разочаровывай его. — Ну, как сделал это ты однажды, точно не будет. Оба в унисон вздыхают. У Намджуна в глотке вина, у Сокджина — вино. Намджун ее сжигает, держит в узде, умея брать под свой контроль, а Сокджин тонет в этой пучине из дерьма и сожаления, что они вообще когда-то встретились. У мужчины прирученная лошадь, у юноши — вязкое бесконтрольное болото. — Я пытаюсь помириться, стать твоим другом. — по голосу было слышно, как Намджун кусал губы и путался в мыслях, пытаясь связать адекватно хотя-бы пару слов. — Ты вроде знаешь, что с теми, кого я когда-то любил, дружбы не вожу. Не люблю ворошить прошлое, уж прости мои принципы. Намджуну непозволительно обижаться. Разговор не вяжется, они просто не находят слов. «Лексикон большой, а что сказать — понятия не имею». Сокджин отталкивается, двигаясь ближе к бутылке на журнальном столике, с красиво переливающимся внутри содержимым (свет от экрана телевизора падал на толстое стекло) и берет ее под горло, наполняя алкоголем фужер. Намджун бросил что-то вроде «ладно, бывай» и отключился, оставив юношу наедине с мыслями. И игристым, от количества которого уже тошнит.

***

Ким вздыхает, когда завершённый вызов продолжительностью в сорок пять секунд нещадно мигает перед глазами, а именно блядской цифрой врезается поглубже в отсек памяти и самостоятельно пришивает себя крепкими и частыми стежками, понадёжнее, да на подольше. А ведь когда-то давно было сорок пять минут. Темы были не натянутыми, а повседневными, уютными, с тёплой непринуждённостью и заливистым смехом обоих сторон. Они не «сминали бумажку», не говорили после каждого заикания о любви вязкое «забудь», не шарахались от чувств, как от огня. Они — это они. Они из «Ким Сокджин» и «Ким Намджун», что было разрушено. Растоптано и порвано в клочья. И виноватых в их скандальном расставании искать — тратить время. Оба разукрашенные. Мужчина тянет сквозь стиснутые зубы воздух, убирая телефон в карман деловых брюк и, толкнув от себя не тяжёлую дверь, выскальзывает из комнаты, вновь оказываясь в холле. Взгляд снова ползёт по присутствующим, обволакивает карамелью, некоторых новоприбывших приветствует, лучезарно улыбаясь в своей манере и в перерывах сверяет время на Ролексах. — Позвонил? — большая ладонь падает на крепкое плечо старшего, а приятный баритон мёдом мажется по барабанным перепонкам. Тэхен такой чуткий младший. — Да позвонил, только настроение обоим испортил. Звучит даже как-то жалко, как и смотрится со стороны, ибо старший скользит ладонью к затылку, зарываясь в волосы на нем и почёсывает, неловко убегая взглядом от напористых глаз Тэ. Вот-вот и разрыдается от безысходности. — Разговор зашёл дальше. — Да, верно. — горькая усмешка в лице Нама. — Я не спрашивал, утверждаю. Пара замолкает. Он не за этим тут. Намджун тут не для копошения в собственной личной жизни, не для разгреба содеянного когда-то год назад. Время не имеет свойства отматываться спиралью в обратную сторону, и смысла держаться за что-то давно произошедшее — это рыть себе могилу. Ни для кого хорошим не заканчивалось, сплошная нервотрёпка. Ким часто кивает и всем телом поворачивается на Техена, надевая на себя улыбку. Кривую, избитую улыбку, что лезвием по сердцу младшего проскальзывает, режет болезненно, глубоко. До ощущения внутреннего кровотечения. — Итак, господа! — внезапно изрекает старший, отходя на шаг от Тэ. Он распахивает в стороны руки, выпрямляясь в лопатках и блестя алыми огнями в глазах. В которых, помимо этих отблесков, образовался ещё и лисий прищур, в комплекте с азартом, которые безусловно к лицу лидеру их маленькой миссии — ловля крысы. — Как говорится, да начнутся Голодные игры. — он обрасывает взглядом большую комнату и останавливается на ореховых глазах, что с снова зажегшимся огоньком наблюдают за ним, восседая на кожаном диване, — И пусть далее будет нам известно, — взгляд снова оглядывает каждого в холле, — геноцид это, — теперь очи уже сосредоточены на «коньяке», — или же Суд Линча.