Всего лишь проект

Он не в себе. Даже когда сидит смирно, пытается есть, – вилку сжимает, словно оружие. Будто готов в любой момент атаковать и из последних сил держит себя в руках. Не выходит из комнаты сутками, не реагирует на стук, иной раз подпирает лишенную замка дверь стулом, когда желание остаться наедине с собой достигает критической точки. Когда угроза наброситься на того, кто так не вовремя оказался рядом, слишком велика. Разумовский вдолбил себе в голову, что столкновение с представителем Дагбаевского клана послужило триггером для пробуждения двоих. А те были врагами куда более опасными, чем бурят с катаной и десятком наёмников. Они были теми, с кем нельзя договориться, у кого нельзя попросить о последнем слове. Сергей не помнит, как отключился. Не помнит, как пришел в себя. Понятия не имеет, сколько времени прошло и что он успел натворить. Нет, не он. Один из двоих. Волков утверждает, что ничего не произошло, но сам факт потери контроля над собственным телом и разумом вселял настоящий ужас, провоцируя самозаточение как самый надёжный способ уберечь тех, кто дорог. А наедине со своими мыслями становилось еще хуже. Чертово воображение рисовало картины похлеще тех, что привиделись ему в момент получения фотографии Волкова, подвешенного за руки. И это тоже не поддавалось никакому контролю: фантазии развивались без его воли, неумолимо разрывая сознание и заставляя верить в то, что это реальность. Смерть Олега. От пыток, от меча, от его бездействия. Страшная, кровавая и необратимая. Гибель Леры в бессмысленной попытке помочь по приказу, и слова, не связные из-за скопившейся в горле крови: «Говорила же… Это самоубийство…». И гнетущее, разрывающее на куски и оставляющее на самой грани жизни ощущение полного одиночества. Лера вздрагивает от крика и следующего за ним гулкого удара тяжелого предмета о стену. С опаской оборачивается, выглядывая в коридор. У Олега же взгляд равнодушный, уставший. Он реагирует не сразу, просто в какой-то момент высовывается из кухни с только что привезенным бумажным пакетом, полным фастфуда из местного ресторана быстрого питания. Оценивает обстановку и возвращается к своим делам. – Лучше не стало? – Макарова интересуется осторожно, все еще ощущая собственную непричастность к случившемся. Ее ли дело? Разовая близость с Разумовским не дает право лезть к нему в душу. Вот только безучастность Олега не на шутку тревожит. – Нет. Олег вынимает из пакета пару сэндвичей, бросая один из них Макаровой. Та рефлекторно ловит паек, но почему-то при одной только мысли о еде в такой обстановке к горлу подкатывает тошнота. Она откладывает свой незамысловатый перекус, наблюдая, как Олег, к ее удивлению, разворачивает и разбирает второй бургер, принимаясь вытаскивать из него вилкой маринованный лук, колечко за колечком, отправляя неугодный овощ прямо в подставленное к столу мусорное ведро. – Не любишь? – спрашивает Лера. – Серый не любит. – Закончив, Олег собирает бургер обратно и даже заворачивает его в бумажную обертку, следом поднимаясь из-за стола. Прихватывает кофе в бумажном стаканчике с пластиковой крышкой и молча удаляется, оставляя Макарову в одиночестве бессмысленно размышлять, в какой гнетущей атмосфере будет проходить тренировка, пока Волков так озабочен тем, как накормить собственного нанимателя. Ее посещает мысль о том, чтобы немного похозяйничать в доверенной ей кухне. Хотя бы приготовить чай. Границы ее прав на базе так или иначе несколько расширились, по крайней мере, все планы теперь обсуждались здесь, за этим столом, в непринужденной обстановке, часто с кофе и каким-нибудь лакомством. А еще здесь всегда были яблоки. Живописно лежали в вазе посредине стола, всегда свежие и всегда – к ее приходу. С чаем не срослось. Волков вернулся быстро, с тем же кофе и бургером в руках, мрачный и молчаливый. Расспрашивать, в чем дело, смысла не было, сейчас в целом стоило бы не отсвечивать. Но неимоверно хотелось попросить перенести тренировку: Олег был не в лучшем расположении духа, чтобы прощать возможные косяки в процессе. – Я могу помочь? – все же спрашивает она осторожно. Олег смотрит куда-то в сторону, пальцами потирает подбородок, думает. Над ее вопросом или в общем над ситуацией – сказать сложно. Ее осеняет внезапно. Может. Еще как может. Привыкшая быть ведомой в этом вопросе, Лера не сразу понимает, что все, что происходило между ней и Разумовским, было нужно не только ей. Долго размышлять на этот счет смысла нет. Макарова встаёт со своего места резко, так, что Олег невольно обращает на нее внимание. – Я знаю, что надо делать. В глазах Волкова мелькает тень скепсиса. – Переждать надо, вот что, – отвечает Волков, бросая на столе невостребованную еду. – Оклемается. На край здесь есть хороший чердак с надежным замком. – Ты серьезно сейчас? – Похоже, что я настроен шутить? Ответить на это Лере нечего. Пауза затягивается на несколько секунд, будто на часы, подстегивая хоть что-то сделать. И она, не спрашивая, направляется к нему. Помещение оказывается не похожим на комнату затворника. Обычно в таких случаях ожидаешь увидеть потерявшийся под слоем мусора и пищевых отходов паркет, почувствовать жуткую духоту и смрад из-за сутками закрытых окон и портящихся без должного хранения продуктов. Может быть, даже насекомых как следствие такого пренебрежения к еде. В спальне чисто и свежо. Все вещи педантично сложены на своих местах, кровать безупречно заправлена. Идеальную картину разбавляла лишь лежащая у стены пустая бутылка из-под шампанского, которую, видно, и бросали в стену. Не разбилась, благо. Потому что металлическая, что-то явно эксклюзивное и неприлично дорогое. Прочее же в спальне находилось в полном порядке. Все, как тогда, когда она впервые оказалась здесь. Стояла перед картиной, что сейчас была по правое плечо: с неё умиротворённым взглядом взирает Венера, которой явно чужды людские неприятности. Разумовский сидит на кушетке в длинном шелковом халате винного цвета. Сидит вызывающе, боком, вытянув ноги, и шёлк, эффектно драпируясь, стекает с края софы. Слишком картинно, но вряд ли он ожидал, что кто-то заглянет к нему после отказа от еды. Приоткрывшаяся за ее спиной дверь заставляет обернуться. Олег стоит в проёме, всем своим существом пытаясь донести до Макаровой, что это плохая идея. Но быстро сдаётся. Прикрывает за собой дверь, оставаясь в спальне, пока Лера проходит мимо кушетки в тщетной попытке привлечь внимание Сергея. Он видит ее, несомненно. Просто ему не интересно. Это... даже обидно в какой-то степени. Перемены в поведении Разумовского ее почти оскорбляют. Это снова выглядит, как испытание ее собственной воли, хотя умом Макарова прекрасно понимает, что возомнила о себе слишком много. Но так продолжаться в любом случае больше не может. Видимо, ее очередь вести. – Ну давай, – она садится на корточки перед диваном, рукой касается предплечья Сергея, пока тот все так же отрешенно смотрит в стену. Заглядывает в лицо, и ее брови напрягаются, выдавая смятение. – Давай выберем. Картину или скульптуру, а? Давай… поиграем. В первый миг Лере кажется, что она попала в точку. Разумовский переводит на нее взгляд, но совершенно безрадостный. Подобрала не то слово… Он медленно отнимает руку от ее пальцев, приподнимает голову, смотрит сверху-вниз, как будто брезгует. И небрежно кивает в сторону Олега. – С ним поиграй. Сложилось стойкое ощущение, что напортачила. Не тот подход, не те формулировки. А второй попытки Разумовский и раньше не давал. Но тот вдруг заметно меняется в лице. Вытягивает шею, сморит на Волкова внимательно, оценивающе. Лера понимает моментально: он подбирает нужную роль. Драматург, вдруг разглядевший своего героя в том, кто так долго ходил рядом безликой тенью. Не глядя на Леру, он снова кивает на него, и Макарова незамедлительно поднимается, решаясь довериться собственному чутью. Не то чтобы она собиралась тайком переговариваться с Волковым прямо на виду у Сергея, но, подойдя ближе, голос она все же понижает почти до шепота. Проговаривает тихо, то и дело поглядывая на Разумовского, пока тот снова погружается в себя. – Надо сделать, как он хочет. Олег хмурился. – Не надо потакать всем его капризам. – Сейчас это нужно, – отвечает она, дискомфортно сжимая пальцами собственное запястье. – Он на контакт идет, сейчас упустим момент – потом снова не достучимся. Она заглядывает в карие глаза мужчины без тени сомнения в собственном плане, единственном, без возможности отступления. – Просто немного подыграй, ладно? Олег после нескольких секунд молчания натужно кивает. Лера благодарит его ответным кивком, следом внимательно оглядывая комнату. Обнаружив ноутбук Сергея на его привычном месте, она тут же бесцеремонно покушается на сокровенное, выдергивая систему из сна. Рабочий стол с нейтральными обоями, несколько папок непонятного содержания. Лера чувствовала, что у нее вот-вот волосы на затылке зашевелятся, настолько сильно ощущался пристальный взгляд Разумовского за спиной. «Как насчет едкого комментария?» – с надеждой думает она, изучая взглядом название каждой папки. Видит то, что несколько выделяется на фоне прочих более замысловатых – «Проект». Как у студента, ей богу. Она решается почти минуту прежде, чем кликнуть на папку дважды. Как знала. То ли подсознательно запомнила название с прошлого раза, то ли повезло так… – Хранить папку с фотографиями картин на рабочем столе – в этом весь ты… – бормочет она себе под нос, уверенная, что никто ее не услышит, и прихватывает ноутбук с собой, возвращаясь к софе и протягивая технику мужчине. – Выбери для нас. Сергей смотрит сначала на нее, долго, вдумчиво, что-то считывая с ее лица. Затем, благо, все же забирает ноутбук к себе на колени. Комната погружается в тишину на долгие три минуты, пока Разумовский листает фотографии. Никто не рискует заговорить, оба преисполнены терпения. Даже взглядами не перекидываются. В какой-то момент обоим кажется, что Серый просто издевается, бездумно нажимая на клавиши: слишком уж скучающий у него был вид. Но тот вдруг останавливается, долго смотрит на экран, и Лера видит, как меняется у того взгляд. Как у художника, поймавшего вдохновение. Он разворачивает ноутбук, демонстрируя выбранное произведение. Лера, коей довелось увидеть изображение первой, замирает, склонившись над экраном. Ощущение издевки со стороны Сергея только усилилось. Макарова принимает решение выждать, пока тот сам себя не выдаст, но Разумовский остаётся серьезен. Скульптура на фотографии представляла собой нечто еще более развратное, чем Сергей предложил ей в тот самый вечер, намертво впечатанный в подкорке сознания до конца ее жизни. Она наивно полагала, что он начнет с чего-то менее откровенного. Знала бы – не стала бы провоцировать. – Вот это? – наивно уточняет она, надеясь, что Сергей все же ошибся, случайно перелистнул фото, не заметив. Но тот утвердительно кивает. Макарова медленно облизывает губы, стараясь побороть нервозность. Берет в руки ноутбук и, выпрямившись, направляется к Олегу. Замирает рядом с ним, без слов демонстрируя экран. Тот смотрит с виду хладнокровно, но Лера видит, как у того пальцы непроизвольно сжались в кулак. – Это слишком, – все тем же пониженным тоном говорит он, хмурясь. – Валер, он издевается над нами. – Нет, он… он серьезен, точно тебе говорю. Я знаю. Для него это нормально. Они не сговариваясь бросают взгляд в сторону их общей проблемы, которая принялась откупоривать вытащенное откуда-то вино. Как будто зритель готовится к просмотру увлекательного шоу, только чипсов не хватает. – Ему дай волю… – Он не станет заходить далеко без моего согласия. Лера сама не понимает, откуда в ней такая уверенность. Опыт есть, несомненно, но в то время Сергей был все же… психически здоровее. Надо решаться, хотя Разумовский, кажется, не испытывает никаких сомнений, судя по выставленным на столе бокалам. Трем бокалам. Впрочем, вино он наливает лишь в один. Берет в руки, болтает алый напиток, орошая им стенки сосуда, подносит к лицу, принюхиваясь. Но пить не стремится. Просто садится обратно на софу, держа бокал в руке. Его выжидающий взгляд может испепелить. Лера, теряясь, ставит ноутбук на стол и быстро возвращается к Олегу, нервно заправляя прядь волос за ухо. – Мы не должны идти у него на поводу, – уже цедит сквозь зубы Волков, когда Лера начинает выискивать подходящее для представления место. – Кажется, в обоих случаях пострадали мы, и мы же будем плясать для него? Макарова резко поворачивает голову, буквально впиваясь в него взглядом. – Как ты… – Он выстрелил в меня пять раз. Ничего, оклемался. Оклемается и сейчас. – Ты из-за него или из-за меня не хочешь? – быстро выдает Лера, даже не успев обдумать собственную мысль. Олег мрачнеет сильнее. Цокает языком и указывает на изображение на ноутбуке. – Мало мне одного дурака с расшатанной психикой, не хочу, чтобы и тебя постигла та же участь. Лера усмехается, прищуриваясь. – Я крепче, чем ты думаешь. – Сатир и вакханка! – вдруг громко объявляет Разумовский, будто начало представления, привлекая к себе внимание. Он поднимает бокал, уголки губ едва заметно приподняты. – Верные спутники Диониса! – То, что ты спиваешься третий день, не делает тебя Дионисом, – уже громко бросает Олег, не одобряя такое количество алкоголя. Сергей смеется. – У меня нет венка, но есть… вот, – он небрежно указывает бокалом на Волкова и Макарову. – Ну давайте! Устраивайтесь. Я вам расскажу… Он делает размеренный глоток, смакует вкус благородного напитка, жмурится довольно. А со стороны практически невозможно определить, признак ли это улучшения или зарождающегося безумства. – Что ж…. Вакханки и сатиры сопровождали Вакхическое шествие в честь бога Ди-о-ни-са, – отвлекшись, Сергей задумчиво смотрит на свой бокал, снова отпивает, причмокивая от удовольствия. – Не самое благоразумное празднество. Вино, льющееся рекой, драки... оргии. Он елейно улыбается, глядя куда-то в потолок. – Давай, идем, – шепчет Лера, не дав Волкову даже подумать, тащит его в сторону кровати, потому что на софе вальяжно развалился Сергей. Она смотрит на фото с пару секунд, но быстро отводит взгляд, вспоминая, как того от нее требовал Разумовский. Не запоминать, чувствовать. Поддаться порыву. Пока Разумовский продолжает свои пространные рассуждения о культуре поведения греческих божеств, она садится боком на колени и наблюдает, как Олег с мученическим выражением лица пытается устроиться рядом. Уже подставляет руки, но отвлекается на удар дном бокала о стол. – Нет, – отрезает Сергей, прервав свой монолог, и сползает спиной ниже по спинке софы, закидывая на нее руки. – Лера, золотце, это не воспроизведение, это пародия. Он ухмыляется, и от этой ухмылки в груди холодеет. Она понимает, о чем речь. Смотрит на Олега почти виновато, понимая, что сама втягивает его в это. – Может, не в этот раз… – тихо тянет она, но Разумовский не идет на контакт, тем самым исключая возможность выбирать. Впрочем, выбор у них, несомненно, был. Продолжить по его сценарию или завершить все сейчас, упустив возможность. Олег, впрочем, вникает не сразу, и Лера буквально глазами умоляет его сообразить, чтобы ей не пришлось озвучивать это вслух. Волков лишь сильнее мрачнеет, его взгляд в ответ просит выдать чёртову инструкцию по применению фантазий Разумовского. Макарова, тихо вздыхая, просто стягивает через голову свитер. Осознание приходит к Волкову, когда пальцы уже берутся за ремень на брюках. Хладнокровие сменяется неконтролируемым возмущением, побуждающим мужчину резко вскинуть голову и устремить внимание на причину их «неудобств». – Серый, твою мать!... И получает шлёпок по руке. Шикает на прервавшую его девушку, наклоняясь к ее лицу, чтобы можно было говорить тише. – Мне за это точно не доплачивают. – Мне тоже. Наверное, – отвечает Макарова и привстает, стаскивая с себя остатки верхней одежды. С бельём тянет, смотрит на Олега, и скованность перед ним парализует руки. Ему, конечно, доводилось видеть ее в столь непристойном виде тогда, в зале, но что-то сравнению эти два случая никак не поддаются. И в то же время как бы глупо выглядело со стороны, начни она одеваться обратно. Топ отправляется в сложенную на краю кровати стопку с одеждой. Взгляд Волкова ощущается почти физически. Он в самом деле смотрит, и причина тому – далеко не интерес. Скорее принятие ее выбора, урок, который придется усвоить в будущем: никто не обязан закрывать глаза на твои необдуманные поступки. Лера опускает взгляд на свои колени, пальцами касается края нижнего белья: неуютно, пока она одна в столь щепетильном положении. Олег это видит, ругается себе под нос. Встаёт с кровати и раздевается так быстро, будто все ещё находится в казарме, где каждая секунда на счету. Бросив одежду на кушетку, Волков в два шага преодолевает расстояние до неё, глазами пригвождая Сергея к месту. – Доволен? Угодили? – рычит он. Разумовский улыбается в ответ, как сытый кот. – Безусловно. – Олег. Волков оборачивается смотрит на сидящую на коленях Леру, на сложенное в стороне белье и снова ругается. Ему начинает казаться, что он здесь единственный клоун для двух скучающих лоботрясов, но то, как невольно шарахнулась от него Макарова, стоило ему сесть критически близко, заставило усомниться в этой мысли. А ведь у них даже нет ни одной гарантии, что это сработает. Простое удовлетворение прихоти бывшего террориста, балансирующего на грани безумия, – вот чем Макарова никогда не собиралась заниматься в своей жизни. Секундные желания послать все к черту заглушались жалостью к человеку, который не выдержал угрозы самой большой потери. А ведь он ещё нужен. Ей нужен, Олегу. Почему она не поддержала его тогда, в машине, как следовало. С чуткостью, вниманием, как настоящего пациента. Если бы не мешали обстоятельства и предчувствие собственной кончины... Лера глубоко вздыхает, наполняя воздухом грудь, мысленно считает до четырёх, прежде чем Олег снова пытается установить с ней контакт коротким прикосновением к плечу. Она собирается с мыслями и открывает глаза, чтобы переступить это: посмотреть наконец на своего тренера и преданного телохранителя Разумовского. Как бы она ни хотела придать себе равнодушный вид, отметины на его груди все ещё выбивали из равновесия. Что мешает Сергею прямо сейчас выхватить пистолет и оставить на ней такие же метки? Без возможности регенерации. – Ладно. Она, встрепенувшись, качает головой, разве что по щекам себя не хлопает. Олег наблюдает, как она пытается собраться, но упорно смотрит только на лицо или шею, не ниже. – Просто повтори, что видел. Она сторонится в ожидании, что Волков займёт нужную позу. Тот, мысленно проклиная все на свете, садится, выставляя колено, на котором Лера с удивительной для спортсменки из довольно грубого вида спорта грацией устраивается поясницей, сильно прогибаясь в спине. Вот теперь смотреть приходилось куда угодно, кроме лица: голову Макарова причудливо запрокидывает, и Олег даже поглядывает на фото оригинала, пытаясь определить, все ли правильно они делают. Существенное давление женских бёдер на пах, однако, заставляет нервно сглотнуть. Тело есть тело, даже с нежеланным зрителем оно предавало, материализуя все невольно возникающие порочные мысли. Олег сдавленно чертыхается, пытаясь уйти от этого контакта, но положение не позволяет даже сдвинуться. – ...Просто напоминаю, что я далек от ваших… эзотерических практик, – его голос звучит более хрипло, чем прежде. Лера замирает и, Олег не сомневается, понимает, хорошо ощущает собственным бедром причину. Ее щеки мгновенно наливаются румянцем, губы поджимаются, будто в попытке сдержать рвущуюся брань. – Терпи, – цедит она и, видно в стремлении переключить их внимание, чуть сильнее выгибает позвоночник. Никак не расслабиться. – Это я вроде как извиняюсь, – заявляет Олег, чье дыхание в считанные секунды становится тяжелее. Лера ощущает стыд. Не потому что обнажена перед мужчинами, с которыми состоит исключительно в деловых отношениях, и не потому что стесняется наготы одного из своих нанимателей. Стыдно за то, что втянула. За то, что Олег явно испытывает дискомфорт, потому что она ерзает на его коленях, черт. Волков же, привыкший доводить дело до конца, абстрагируется, тянет из-под Макаровой край пледа свободной рукой. Сравнивает с оригиналом и склоняет голову ниже, чтобы Лера смогла дотянуться до его головы. Та от растерянности хватается за его волосы, да так, что Олег дергается, морщась. Оба напряжены, оба не имеют и малейшего шанса расслабиться, выполнить все, как надо. Волков не знает, как. Лера… Просто нет сил. Страшно, неловко, обидно. Время замедлило свой ход: они даже не знают, наблюдает ли за ними их единственный зритель. Сергей сидит тихо, не слышно ни голоса, ни шорохов. Макарова чувствует, как ее охватывает тревога. Как предательски учащается дыхание, как вторая рука нервно сжимает чужую шею, причиняя Волкову еще больше неудобств. Быстро становится понятно: долго не выдержит ни один из них. Это не сработало. И она готова отпустить, сбежать, признать, что ошиблась. В голове образовался вакуум, прикрытые глаза зажмуриваются, напряжение только растет, а тело – лишь каменеет. Довольно. Но в тот миг, когда она уже собралась отпустить, лежащей на шее Волкова руки касается чужая ладонь. Медленно ведет от запястья к локтю, затем выше. Разумовский мягко давит на плечо. – Расслабь. Его голос звучит удивительно мягко. Привычно. Разумовский говорит со знанием дела, давит на нужные точки. Сначала на одной руке, затем на второй. Разжимает ее пальцы, которыми та вцепилась в волосы несчастного Волкова, и просто кладет ее ладонь поверх его головы. – Это не насилие, это игра, – проговаривает он. – Вакханки и сатиры не враждовали, у них были общие интересы. Его рука касается бедра, чуть меняя его положение. Будто скульптор, он лепит из них двоих нечто в его представлении совершенное. Колени, ступни, даже плед – он уделяет внимание всему, оставляя Олега напоследок. Лере даже кажется, что он вовсе его не коснется, но чувствует, не открывая глаз, как и его хватка становится мягче. А ведь Сергей ничего ему не говорит. Макарова в очередной раз убеждается, что они могут общаться без слов, и это поражало. В самом деле, у него нет никого ближе. – Держи ее. Голос Сергея непривычно серьезен, но теперь разбавлен усталостью. Не физической, это где-то глубже. Стало удобнее, насколько это вообще возможно в таком положении. Она следует совету, расслабляется, дышит ровно, и чужое тело под ней будто перенимает эту волну. Легче. Намного легче. Лера открывает глаза и видит, как Разумовский, сидя позади нее, склоняется над ее лицом, обхватывает ладонями ее голову, смотрит в глаза. – Я же говорил, что тебе это нужно, – улыбается он. Она хочет улыбнутся в ответ, но натянутые мышцы шеи позволяют лишь приоткрыть рот. Должно быть, выглядит она сейчас крайне нелепо. Радует, что не она одна. Волков молчит. Держит, будто ему отдали команду. Как цепному псу, который не привык разжимать челюстей после поимки добычи, пока не позволит хозяин. Оценивает состояние Разумовского и нехотя признает, что, черт возьми, сработало. Он, как дите, клонит голову, тычется носом в нос Макаровой, но ничего более. Олег отмечает, что та позволяет ему слишком много. Слишком. Отдает слишком много. Своих эмоций, своих сил, своего тепла. А Серый, как вампир, выпивает ее досуха, не заботясь о том, чтобы оставить хоть немного ей самой. «Это плохо кончится», – мелькает в голове мысль за миг до того, как он сталкивается взглядом с Сергеем. – Хочешь ее? Олег, пораженный, смотрит на него рассерженно. Тело на его руках вновь напрягается, и Лера, не удержавшись, поднимает корпус, руками упираясь в кровать. Но встать не успевает: Сергей перехватывает ее руками поперёк груди и прижимает к своей, подбородком упираясь в чужую макушку. – Ну давай, скажи мне, что я пользуюсь ею, как вещью. Что у тебя еще на уме? Но вместо ответа Олег, смягчаясь, сжимает пальцами плечо Макаровой, заглядывая ей в глаза. – Валер, он не то имеет в виду. Лера удивленно моргает. Она скорее ожидала гневной тирады, чем стремления оправдать Разумовского. Облизав губы, она дерганно кивает. – Знаю. Я его... Она замолкает, когда Сергей, ткнувшись носом в тыльную сторону ее шеи, с жадностью вдыхает запах ее кожи. Макарова закатывает глаза в легком раздражении, дергает плечом. – Дионис, вообще-то, к вакханкам не лез, – выдает она, желая напомнить, что правила игры нарушать нельзя. А те были для Разумовского сродни святому. Тот отстраняется, но не убирает рук, в глазах загорается азарт. – Ну раз так… Олег! – он ухмыляется и наклоняется вперед, вынуждая Леру под весом его же тела податься корпусом в том же направлении. – У нас с Лерочкой есть ряд правил, касаемо того, что вы называете играми. Пора и тебя в них посвятить. Он кладет руки на ее колени. Просто кладет, едва ощутимо указывая траекторию. Макарова тихо сглатывает, понимая все без слов. Она знает, что у нее есть выбор. Какой-никакой, но есть. Довести до конца то, что начала сама, или немедленно прекратить, чтобы все старания остались лишь бесполезно потраченным временем и стыдным пятном в долговременной памяти. Сейчас главное – не задумываться о том, в каком положении они оказались все втроем. Не задумываться, как Разумовский даже в таком подавленном состоянии умудряется манипулировать ими. Мысль, что все это происходит добровольно, казалась чужеродной. Потому что так легче. – Не надо меня провоцировать, Серый, я служил, моей выдержке позавидовать можно. Сергей хмыкает и, подавшись назад, снова смотрит Лере в лицо. – А твоей? – спрашивает он на полном серьезе. Макарова чувствует, что снова отчаянно краснеет. – Я вообще в ужасе, – признается она, все еще ощущая его пальцы на своих коленях. Разумовский смеется одними глазами. Затем вдруг наклоняется куда-то в сторону и поднимает оставленную у кровати на полу бутылку с недопитым вином. Припадает губами к горлышку и запрокидывает голову, делая несколько крупных глотков. Замирает, опуская руку, и следом склоняется на Макаровой, прижимаясь губами к ее губам. Она чувствует, как по языку стекает еще прохладный напиток. Хмурится, тяжело сглатывает, бьет Сергея кулаком по плечу, но не смыкает губ, понимая, что в таком случае она же окажется облитой вином. Лера жадно глотает воздух, когда Сергей отстраняется, пару раз кашляет и сжимает зубы, осуждающе глядя на мужчину. Но тот, словно не видя этого, с улыбкой передает ей бутылку и кивает в сторону Олега. – Какая же Вакханалия без вина и оргий? Принимай эстафету, дорогая. Он лично сжимает пальцы Макаровой на горлышке бутылки. – Себя отпускать ты научилась. Теперь научи его. Он прижимается щекой к ее щеке, смотрит довольно на мрачного Волкова взглядом победителя. Тот, впрочем, так и не ведется на провокации. – Кончай этот бред, Серый. Мы тебя достаточно развлекли. Разумовский мгновенно меняется в лице. Выпрямляется, и Лера едва не ощущает исходящий от него холод. – Здесь никто никого не держит, – зло цедит Разумовский. – Я никогда никого не держу! Вали, если тебе угодно. Разражающийся конфликт хлестанул кнутом, побуждая действовать. Она быстро подносит бутылку к губам. Первые пару глотков делает сама, будто ей не додали, а на третий набирает вина в рот, не сглатывая. Свободной рукой хватается за плечо Олега, потянув его на себя. Это смутно походит на поцелуй в первые его секунды. Скорее на попытку спасти умирающего от жажды. Олег не отстраняется, как и она, покорно принимает все до капли. Но когда вино во рту иссякает, и она пытается податься назад, Олег сам удерживает ее все той же рукой, что до сих пор покоилась на ее талии. Не разрывает поцелуй, наоборот, углубляет, уверенно, почти грубо по сравнению с Разумовским. Он учит. Не технике – последствиям. В который раз. В этот момент будто кто-то разорвал цепи, до сих пор стесняющие в движениях, мыслях и желаниях каждого в этой спальне. Подтолкнул к краю, вынуждая, наконец, прыгнуть. Назад дороги больше нет. Каждая минута, разбавленная чужим жарким выдохом в ключицу, коротким поцелуем в плечо, ласковым прикосновением пальцев к запястьям, приближала их к пониманию простой истины, на которую из удобства до последнего хотелось закрывать глаза: их отношения уже давно вышли за рамки «руководитель/подчиненный», а ведь это даже служебным романом не назвать. Потому что и романа никакого нет. Зато есть руки. И уже не разберешь, их или ее. Ладони Сергея снова на ее коленях, давят чуть ощутимо, пока та не поддается: отводит взгляд и разводит их в стороны, чувствуя, как щеки пылают огнем. От касания Олега пробирает дрожь: он чуть приподнимает ее ногу, чтобы сместиться в сторону, оказаться с другой стороны, окончательно загоняя ее в рамки. Неимоверно хочется открыть глаза, посмотреть, считать его эмоции. Страшно подумать о том, что Волков в этот момент уже не смотрит на ее лицо. Страшно… И возмутительно возбуждающе. Становится не по себе от невозможности контролировать ситуацию, будучи слепой. Ресницы, подрагивая, будто борясь с неуместными желанием, приподнимаются, открывая взгляд. Алкоголь приятно затуманивает рассудок, постепенно отображая реальность в куда более привлекательном, манящем свете. Олег видит тот же отблеск в карих глазах новой жертвы Разумовского: непонимание, тревога. Неистовое желание чего-то неизвестного, неуловимого для формулирования на словах. Она снова жмурит глаза, в какой-то момент рефлекторно сводит колени, оставляя ступни на том же месте. Запоздалая реакция. Олег наблюдает, как Серый наклоняется к ее уху, что-то шепчет, но гул в собственных ушах позволяет услышать лишь невнятный шум. Ему хватает нескольких секунд, чтобы Валерия вернулась в прежнее положение и даже вновь открыла глаза, застывая в ожидании. – Вы безрассудные дети, – цедит Волков, глядя на Разумовского, сцепившего свои руки под грудью Леры и не позволяя ей соскользнуть на спину. Сергей ухмыляется. Олег лишь по одному лицу понимает, что тому нет никакого дела до того, что именно произойдёт. В нем плещется жажда красивой сцены, эффектного финала Вакханалии. Занавес призывно открыт, и прожектора ослепляют. Он наконец-то полон жизни в своём персональном выдуманном мире, полном искусственного блаженства. Ему всегда хотелось одно: чтобы все было красиво. Возвращать его сейчас же в суровую холодную реальность – все равно, что выдёргивать трубки жизнеобеспечения и наблюдать, как пациент медленно испускает дух. Что ж... Если Макарова права, то примет все, как есть. Чтобы ни произошло. Этот спектакль – сплошная импровизация, и Олег пользуется этим, руками опираясь о разведённые колени Валерии. И наклоняется корпусом вниз. Макарова вздрагивает, как от короткого удара током, напрягается в руках Сергея, смотрит пораженно на то, как голова Волкова опускается все ниже, откидывается назад и смотрит снизу-вверх на Разумовского умоляющим взглядом, не в силах что-либо сказать. Это явно не входило в ее планы на «игру». Но Сергей доволен. Улыбается почти приторно, бестолково целует ее в лоб и ничего не говорит, дожидается первого стона, больше похожего на вскрик от неожиданности. Там, внизу, и без того было горячо. Чужой язык добавляет жара, казалось, вот-вот закипит даже кровь. Она изнутри обжигает алеющие скулы, пока Волков ласкает ее самым бесстыдным образом. Тонкие пальцы бестолково сжимают воздух от ощущения преступного желания до головокружения и потери контроля над собственным жадным до ласки телом. – Как я в глаза вам потом смотреть буду?... – практически хнычет она, всхлипывает от очередного слишком умелого движения чужого языка, от пальцев, вцепившихся в бедра. – Как всегда, с уважением и покорностью, – с самодовольством отзывается Разумовский. Олег вдруг останавливается. Поднимает голову, ловя внимание Сергея. – Скорее с дерзостью и каплей снисходительности. Особенно тебе, – едко комментирует он, параллельно мягко оглаживая ладонью ногу своей ученицы. – Не отвлекайся. Лера замирает от серьезности голоса своего нанимателя, запрокидывает голову, чтобы встретиться с ним взглядами, узнать, что у того на уме, но Олег так не вовремя возвращается к своему занятию, вынуждая Макарову вцепиться пальцами в руки Сергея. Видит, как тот усмехается, кажется, вполне искренне. И тонет. Поджимает пальцы на ногах, сильнее сгибает колени, вскидывает бедра, несмотря на стремление Волкова удержать их на месте. Сергей утыкается носом в ее волосы, дышит в макушку на удивление спокойно. Прихватывает губами прядки и все еще держит руки под грудью девушки, фиксируя ее положение. Это оказывается весьма кстати, когда в один момент ее пронзает ощутимая дрожь, передавшаяся каждому, кто касался ее в этот момент. – Моя девочка, – проговаривает он, жарко выдыхая ей в макушку. Проходит несколько минут прежде, чем он высвобождает ее из цепких объятий, поднимается, прихватывая с кровати пустую бутылку из-под вина. Лера, бессильно упав на спину и с трудом сводя освобождённые ноги, борясь с тяжелым дыханием, смотрит ему в след. Будь ее разум чист, сейчас в нем сформировалось бы с десяток актуальных вопросов. Впрочем, лишь один оставался действительно стоящим внимания. Получилось?.. Сергей не выражает никаких примечательных эмоций. Молча закрывает ноутбук и ставит его на место, поправляет халат и все еще в полном молчании просто покидает комнату, оставляя ее наедине с Волковым. Тишина душит. Мечущиеся в голове мысли буквально давят на виски, вызывая почти физическую боль. Она садится и заставляет себя взглянуть на Олега. Отчаянно краснея, обращает внимание на никуда не девшуюся эрекцию, напрягается, неровно выдыхая. Ловит его взгляд, кивает на проблему. Нерешительно тянется рукой, считая себя обязанной, но Волков резко отодвигается. – И не думай об этом. От этого почему-то становится только хуже. Откуда-то появляется чувство собственной ничтожности. Они одеваются в гнетущем молчании, которое так хочется прервать, но нет подходящих слов. Даже извинения комом встали в горле, потому что мозг не в силах четко сформировать, в чем ее вина. Ведь это простое желание помочь, от чего тогда ощущение собственного промаха так дерет изнутри? – Эй, – Олег вдруг подцепляет пальцами ее подбородок, вынуждая поднять голову. Самое время напомнить, что он предупреждал, но Волков просто смотрит. Удивительно проницательно, с пониманием и долей сочувствия. – Я хотела, как лучше, – проговаривает она, даже не пытаясь оправдываться. Олег кивает. – Он сложный человек. Даже я не всегда понимаю, что у него на уме. А мы с ним… считай, всю жизнь вместе. И ты еще научишься… Щелчок дверной ручки вынуждает Олега опустить руку и прерваться на полуслове. Объект обсуждения неожиданно заглядывает в комнату, активно что-то пережевывая. Сглотнув, он демонстрирует зажатый в руке уже наполовину съеденный сэндвич. – На кухне полно еды, вы тут долго еще? Он откусывает снова и, продолжая жевать, медленно переводит взгляд с Олега на Леру и обратно. – Я этот доедаю и принимаюсь за остальные. Если не успеете – я не виноват. Даже жуя, он умудряется усмехнуться, хитро, по-мальчишечьи, и тут же скрывается за дверью с намерением исполнить угрозу. Лера не сдерживает облегченного вздоха, ощутив, как с плеч будто сняли неподъемный для нее груз. Всплеснув руками, нервно улыбается, хватаясь дрожащими пальцами за свитер и с трудом натягивая его на себя. – Существует ли что-нибудь, что способно его угомонить? – бросает она, а глаза уже горят от наслаждения собственной победой. Олег, поправляя ворот бадлона, тихо хмыкает. – Это ещё что... Одно время угоманивать приходилось троих. Лера замирает, обдумывая его слова. Ее плечи бессильно опускаются, она сутулится, комкая в руках край сбитого пледа. – Как думаешь, это повторится? На этот раз Олег тянет с ответом. Делает вид, что возится с ремнем на брюках, хотя военному не привыкать быстро справляться с такими мелочами. Спустя почти минуту Лера уже готова повторить свой вопрос, но Олег ее опережает. – Он нас ревнует, очевидно же, – проговаривает он с какой-то брезгливостью в голосе. Лера удивленно выгибает бровь. – Ты же сказал, что он не романтик. – А тут и не в романтике дело. Олег со вздохом усталости поднимается с кровати. Морщится, не сразу выпрямляясь, и Лера тактично отводит взгляд. – Не в любовном плане, – поясняет он. – Скорее к миру. Тебя к твоим увлечениям, меня к работе. Собственничество у него развито похлеще инстинкта самосохранения, так что, стоит кому-то из нас подставиться, он сначала встанет под пули, а уже потом подумает. – Он убил столько людей… Он в тебя стрелял. Не думаю, что он способен на самопожертвование. Олег отрешенно качает головой. – Не он, Валер. Ты не путай. А способен он или нет… Считай, что мы особенные. Ему спокойнее, если мы оба на виду. А при виде тебя он еще и дуреет… Ну, ты понимаешь. – К слову об этом… Она буквально сползает с кровати, с трудом заставляя собственные ноги крепко держать тело в вертикальном положении. На сегодня приключений достаточно. – То есть, все всегда будет заканчиваться… – она нервно дернула за ворот свитера. – Этим? –Ну тут по желанию, – с усмешкой отвечает Волков, но мнимое веселье быстро иссякает. – На самом деле, не думаю. На вашем с ним примере он почему-то решил, что секс – уж прости, я буду называть вещи своими именами – неотъемлемая часть всех этих игр. Не знаю, смогли ли мы его переубедить, но что-то мне подсказывает, что третьей попытки не будет. Все-таки для него это слишком грязно. Ну, а если захочешь сама… В любом случае, подготовь сценарий. – Тоже мне советчик, – Лера тщетно пытается подавить смущенную улыбку, говорить об этом с Олегом все еще неловко. Неправильно как-то. Да и вопрос сейчас был совершенно в другом. – И что теперь?... Он будет, как пастушья собака, вечно сгонять нас в стадо, стоит нам отойди друга от друга на пару метров? У меня есть личная жизнь. Между прочим. – Стоило подумать об этом прежде, чем идти у него на поводу, – Олег беззлобно усмехнулся, делая шаг к двери. – Давай, пошли, пока там еще хоть что-то осталось. Он не дожидается, пока Макарова последует за ним. Прикрывает дверь, на некоторое время позволяя ей собраться с мыслями в одиночестве.

***

Под большим вопросом стояла перспектива уснуть этой ночью. Эти игры с каждым разом заходят все дальше: страшно представить, каким будет пик их нездоровых отношений, в которых каждый преследует собственную цель. Лера думает лишь о том, как сейчас сможет закурить прямо на выходе, ожидая рвущееся к ней сквозь пробки такси. За окном уже темень, разбавленная оранжевым светом уличных фонарей. Лишь бы никто не провожал, потому что сказать на прощание нечего. Вообще тяжело сформулировать хоть какую-то мысль. Ботинки, куртка, рюкзак на плече. Знакомые «музейные» запахи: древесина, лак, немного затхлости, тянущейся из подвала. Запах старых бумаг и так контрастно переплетающийся с ним аромат жареной пищи, вот и все составляющие уюта. И кое-что ещё, куда важнее дорогого паркета... Но Лера запрещает себе развивать мысль, намереваясь просто уйти, даже нащупывает пачку сигарет в кармане куртки. Разумовский призраком возникает в прихожей. Смотрит внимательно на ботинки, куртку, рюкзак. И только потом в глаза. Былой энтузиазм давно стерся с его лица. Лера теряется, боясь даже подумать о том, что все в итоге было без толку. – Ну... пока, – бросает Макарова, придерживая на плече лямку рюкзака. – До пон... Разумовскому нет дела до ее желания покурить и насладиться полутьмой Петербургского двора. Он в два шага сокращает расстояние между ними и, вторгаясь в ее личное пространство, пару секунд смотрит в глаза как-то уж совсем потерянно, и затем осторожно утыкается лицом в ее ключицу. Так бестолково и почти нелепо. Макарова замирает, боясь вдохнуть. Слышит его дыхание, ощущает, как он мягко кладёт руку на ее плечо и просто стоит. Спустя почти минуту Валерия тихо вздыхает и мягко зарывается пальцами в чужие волосы, перебирает, гладит, имитируя ласку. Или в самом деле лаская Сергея, как исстрадавшегося от одиночества пса. Поднимает взгляд на стоящего в проёме двери Волкова, немо интересуется, что ей делать. Тот лишь небрежно пожимает плечами, усмехается почти незаметно и протягивает руку в ее сторону. Вот так просто решая за неё. Поколебавшись с несколько секунд, она расслабляет плечо, позволяя рюкзаку соскользнуть по руке, ловит пальцами за ручку и протягивает его Волкову, позволяя забрать. Видел он это или нет, но Сергей вжимается в неё сильнее, держит крепче и в какой-то момент резко отпускает, делает шаг назад. Улыбается. И сразу как-то восхитительно хорошо. Когда он смотрит сначала на неё, потом на Олега, будто проверяя, на месте ли оба, Макарова, наконец, осознаёт, что теперь это и ее тоже... Ее место.