Всего лишь проект

Пониженный голос раздается будто у самого уха, но Лера не оборачивается. Смотрит на картину, чуть склонив голову на бок. Невольно, но так, как это сделала сама Венера. Чувствует, как Сергей осторожно ведет ее руки, заставляя их замереть в правильном положении. Касается пальцами запястья, на мгновение ощущая участившийся пульс. Она сама выставляет в сторону свободную руку, но кисть ее напряжена. И прикосновение к ней только усугубляет ситуацию. – Не нравится? – с удивлением спрашивает Разумовский. Лера растерянно моргает, пожимает плечом и тут же дергается, хватая слетевшую с него ткань. – Откуда ты знаешь так много об этой картине? – …Дома прочитала. Всю биографию Боттичелли, – отвечает она неуверенно, как будто ее могут за это осудить. Нет нужды уточнять, когда это случилось и по какой причине. – Тогда она не подходит, – заключает Разумовский и мягко забирает плед, небрежно бросая его обратно на софу. Ткань причудливыми складками падает на ложе, образуя какую-то незавершенную сцену. Сергей смотрит на это внимательно, параллельно гадая, как вернуть ее интерес. Но не совсем понимает, почему это вдруг стало настолько важно. Цель научить ее отпускать себя встала на один уровень с «дрессировкой» Чумного Доктора. Он разделил с Волковым задачи, берясь за ту, в которой был наиболее силён. В поисках нужной зацепки он медленно поднимает взгляд на противоположную стену, где с картины куда меньшего размера, а потому не столь приметной, смотрит на него Венера Урбинская. Единственная картина Тициана, попавшая в его коллекцию. – Почему не подходит? – спрашивает Лера. И это определенно не тот вопрос, который Разумовский ожидал услышать. Спроси она «Для чего?» или, по крайней мере «Что ты опять придумал?», он бы не удивился. Хоть и понятия не имел, как на них ответить. Складывалось ощущение, что Макарова права. Будто она в самом деле здесь не потому, что он притащил ее сюда под странным выдуманным на ходу предлогом. А будто она откликнулась на крик о помощи. И теперь понимает в происходящем куда больше, чем он сам. Сергей не замечает, как она оказывается рядом. Тоже смотрит на полотно Тициана, чуть заметно хмурясь. Но больше от сосредоточенности, чем от недовольства. – Может, эту? – Сергей ожидал, что это прозвучит увереннее. Но не вышло. Лера, хмыкнув, вскидывает голову. – Только если меня снова обольет из разорвавшейся трубы. – Как твои плечи? – вдруг вспоминает Разумовский, интересуясь почти искренне. – Теперь не терпят синтетику, – отвечает она мрачно. Сергей наклоняет голову, взглядом скользя по ее шее. Бесцеремонно тянется рукой к вырезу свитера, оттягивая его, чтобы взглянуть на кожу на плече. Еще красная, но не выглядит слишком критично. – Руки… – недовольно цедит Лера, но Сергей ее игнорирует. – На тебе спортивный топ? – Да, а что? – Тогда дай взглянуть. Лера цокает языком. Уже не пытаясь высказываться на эту тему, выражая свое недовольство словами, она одним движением стягивает свитер через голову. Сминает его в руках и глядит перед собой, ожидая, пока на нее насмотрятся. Сергей же быстро убеждается, что волноваться не о чем. Как будто именно он был виноват в том, что произошло накануне. Сначала пуля, потом ожоги. Что дальше? Сломанные конечности? Реанимация? Он, черт возьми, делает все ради ее безопасности. Ответственность за девчонку мутировала в паранойю. Одних камер становилось недостаточно: хотелось, чтобы она всегда была поблизости. Чтобы он или Олег постоянно были рядом. Как он теперь будет отправлять ее на задания, Разумовский не имеет ни малейшего понятия. Вся концепция нового проекта разрушалась из-за слепой привязанности. Из-за банальной потребности оберегать. – Я ничего тебе не сделаю, – бросает он отрешенно и отходит в сторону, подальше от ее личного пространства. – За всю свою жизнь я не нарушил ни одного своего слова. О том, сколько таких слов нарушила Птица, он предпочитает молчать. Теперь их нет. Есть только он, один. И за себя он отвечает в полной мере. – Хватит от меня шарахаться, как будто у меня взрывчатка под рубашкой. Сдавшись, он просто падает на софу, укладываясь поудобнее и заводя руки под голову. – С тебя станется, – отзывается Лера, но без прежнего напряжения в голосе. А Сергей думает о том, что поймал рыбу, с которой не в силах справиться. Нет подходящего аквариума и навыков по уходу. Он чувствует, как Макарова присаживается с противоположной стороны, задевая его ноги. Больше приземлиться некуда: оставалась только его кровать, которую Лера упорно игнорирует. Сидит, опустив голову, комкает в руках свитер. Сергей приподнимается на локтях, размышляя на все еще такую далекую от него тему, как человеческая психология. Со своими демонами в голове все же общаться куда проще. Но Лера снова выставляет себя напоказ. Обнажает перед ним душу, даже не подозревая этого. Неосознанными действиями, словами, тоном голоса. Реакцией организма, запускающего бешено сердцебиение, ощущаемое даже при малейшем касании. – …Тебе нужен повод? – вдруг спрашивает Разумовский. Он не уверен в своих выводах, но те оправдываются, когда Макарова отвечает молчанием. Поднимает голову, смотрит в стену потерянным взглядом. Сергей приподнимается, осторожно забирает свитер из ее рук, и она спокойно его отпускает. Он укладывает мягкое шерстяное изделие на своих коленях и подается ближе. Касается рукой плеча, вызывая в чужом теле короткую дрожь. – Это Венера Урбинская, – произносит он мягко, едва ли не шепотом. – Эта картина была свадебным подарком для герцога Урбинского: символом того, как преданность в браке неизменно переплетается со страстью. Ни капли пошлости. Искусство существует с иной целью. Он произносит каждое слово, будто знакомит ее уже со своим старым приятелем. Она чуть отклоняется назад, оборачиваясь, смотрит на картину, и он повторяет траекторию ее взгляда. Позволяет ей ознакомиться самой. «Ты здесь ради этого», – проговаривает он, но лишь в своей голове. Делает решительный, почти безумный шаг: дотрагивается до бретели на ее топе и тянет ее вниз, с плеча. Она резко вдыхает, выпрямляется, и он почти одёргивает руку. – Сама, – произносит он коротко и разрывает контакт. Спустя несколько бесконечно долгих секунд она подцепляет пальцами край топа и тянет его наверх, медленно, будто оставляя себе возможность передумать в любой момент. Сергей же отклоняется назад, поджимает ноги и встает с софы, отходя в сторону. Свитер оказывается сложен на краю кровати. Он не смотрит на нее напрямую, но видит, как она в молчании расстегивает пуговицу на брюках, как тянет молнию вниз. Он бы лгал самому себе, заявляя, что не желает на это смотреть. Но все равно отворачивается к окну, будто заинтересовавшись тем, что происходит снаружи. Дожидается, пока стихнет шорох одежды. Оборачивается, когда комнату обволакивает тишина. Скользит взглядом по ее фигуре, пока та, замерев, рассматривает картину. На нее было приятно смотреть. В эстетическом плане приятно. – Не запоминай. Он подходит ближе, но мимо нее. Расправляет плед, бросает пару подушек с кровати. Смотрит критично на свою работу и, наконец, протягивает ей руку, приглашая. – Не надо воспроизводить в точности до мелочей. Сделай это на уровне ощущений. – На уровне ощущений я хочу провалиться сквозь землю, – отвечает она скованно. Но следует за его рукой. Осторожно ложится, от волнения не в силах раскрыть сжатые в кулаки руки. Разумовскому приходится сделать это за нее, осторожно разгибая палец за пальцем. Он проводит своими по внутренней стороне ее ладони и мягко укладывает ее руки в нужную позицию. – Вдох-выдох, – проговаривает он, направляя, и выпрямляется, отходя назад. – Закрой глаза. Она подчиняется и застывает изящной восковой фигурой: лишь сбившееся дыхание и румянец на скулах выдает в ней жизнь. Он, не выдерживая, опускается на пол перед софой. Просто сидит, безмолвно наблюдая и со спокойной душой принимая простой факт: она бы не поддалась, не бейся в ней желание вновь отпустить себя. Сергей протягивает руку, осторожно давит на ее плечо. – Расслабь, – проговаривает тихо, чтобы не спугнуть. – Ты здесь в безопасности. – Откуда мне знать… – Ты знаешь. Лера старается следовать совету. – Что будет дальше? – спрашивает она осторожно. – Картин еще достаточно, – улыбается Сергей. Но Лера хмурится в ответ. – Я не хочу расхаживать в таком виде по коридорам. Сергей понимающе кивает, хоть та и не видит этого. Встает, не замечая, как Лера открывает глаза, потревоженная шорохом. Отходит к столу и включает ноутбук, несколько минут перебирая в нем какие-то папки. Возвращается, когда Лера уже приняла сидящее положение, поджав под себя ноги. Разумовский пользуется этим, усаживаясь рядом и демонстрируя ей открытое изображение. – Это Рафаэль Санти… – …Адам и Ева. Да, я помню, – подтверждает она, глядя на фотографию фрески. Немного подумав, Сергей просто передает ей ноутбук, кладя технику на обнаженные колени. – Можешь выбрать сама, что тебе по душе. Лера, и не думая спорить, уселась поудобнее и, прикусив губу, принялась листать картинки. Глаза ее заинтересованно разгадывали экран, оценивая изображения. Одно за другим пролистывались мимо. Иной раз Сергей даже разочарованно вздыхал: многие шедевры не удостоились ее внимания. – Может, вот эту? – уже попытался сам предложить Сергей, вынуждая Макарову остановиться на одной из фотографий. Лера смешно насупилась, отрывая взгляд от ноутбука. – Сам вот так ложись, – бросает она. – Да пожалуйста! – отзывается Разумовский. – Можешь выбрать любую, здесь собраны все произведения, которые мне нравятся. Но… Он нервно усмехается и давит ее же пальцем на кнопку, вынуждая переключить изображение. – Что-нибудь, где мне не придется имитировать наличие груди. В ответ Лера смеется. Легко, в голос, забавно щурясь. Смотрит лукаво, словно задумала самую лютую месть, и принимается снова перещелкивать фотографии. Картины вскоре сменяются скульптурами. Вперемешку из разных эпох, но самые примечательные, по мнению Разумовского. Идея поставить в доме копию мелькнувшей в этом потоке Ники Самофракийской снова зашевелилась в голове. Там же воображение подкинуло варианты мест, где она будет смотреться наиболее выгодно. Как будто на нее будет кому смотреть, помимо него и Олега. – Да вот. Пожалуйста, – объявляет Лера и рукой указывает на экран. Опомнившись, Сергей наклоняется к ноутбуку, всматриваясь. – Пф, – выдает он красноречиво. Смотрит на Леру, затем снова на картинку. – Есть у меня смутное ощущение, что выбрала ты его не из эстетических соображений. – Почему же. Он весьма… эффектен, – Лера с трудом подавляет злорадный смешок. – Что-то не так? Сергей, понимая, что его банально берут на слабо, фыркает и поднимается, расстегивая на себе рубашку. – Еще вчера ты визжала, как резаная, когда мне пришлось избавиться от одежды. – Я не визжала. Да и все, чего мне видеть не хотелось, я все равно уже рассмотрела, – ехидно бросает она. Разумовский справедливо признает сравнявшийся счет в их бесконечном соревновании иронии и сарказма. Однако свои же слова Макарова не подтверждает, отворачиваясь аккурат в тот момент, когда самодовольно наблюдающий за этим Сергей стягивает с себя последний элемент одежды. А смелости-то не хватает. – Трусиха, – заявляет Разумовский. Лера фыркает в его сторону, но глаза так и не поднимает. – Ну-ка, освободи место. Лера вскрикивает от неожиданности: Сергей буквально вытеснил ее бедром с края кушетки, заставляя вскочить, едва не выронив при этом технику. Не велика была бы потеря, конечно, но картинки все еще были им нужны. – Фавн Барберини, значит… – проговаривает он, смакуя на языке название, попутно пытаясь усадить себя в нужную позу. – Опьяневший Сатир, уставший от преследования прекрасных нимф, присаживается отдохнуть и засыпает… Чтобы ты знала, Лерочка, ты выбрала одну из самых поистине развратных скульптур. – А у тебя, я смотрю, ни стыда, ни совести, – отмечает уже успевшая смутиться девушка. – Прямо наслаждаешься процессом. – Буду наслаждаться, как только ты поднимешь свои пристыженные глазки, – ухмыляется он, наконец разваливаясь на софе, как положено, почти в точности копируя позу скульптуры. Все с теми же провокационно широко расставленными ногами. Глаза он не прикрывает, не запрокидывает, как положено, голову, и даже не пытается скрыть усмешку, когда Макарова все же поворачивает голову в его сторону, да с таким трудом, будто ее тисками держали. Сергей видит, как та нервно выдыхает. Выдерживает несколько секунд и зажмуривается, сжимая руки в кулаки и напряженно приподнимая плечи. – Все, хватит, – объявляет она и, отчаянно краснея, утыкается в ноутбук прямо на ходу, делая вид, что ее крайне интересуют прочие фотографии. Сергей не спешит двигаться (еще бы, он слишком старался, принимая нужное положение). Чувство смущения в нем искоренилось, кажется, еще в подростковые годы. В конце концов, что есть одежда, что ее нет: все люди старше детсадовского возраста в целом осведомлены, что у кого там находится в штанах. Быть может, именно поэтому сейчас он воспринимает Леру точно так же, как и в тряпках, однажды благополучно преодолев этот барьер помешательства? – А какой тогда смысл? – резонно вопрошает Сергей. – До сих пор выключаешь фильм, натыкаясь на сцену «для взрослых»? – Я не смотрю фильмы, где есть такие сцены, – отвечает Лера. Фотографии пошли по кругу. – Значит, яростно захлопываешь анатомический справочник? Под его тихий смех Лера закрывает крышку ноутбука и, оставив его на столе, с деловым видом разворачивается, складывая руки на груди. – Вот. Доволен? Я не боюсь. – Конечно, не боишься. Но стесняешься так, что под тобой вот-вот ковер вспыхнет. Провокация работает, как надо. То ли все еще действует недавно выпитый виски, то ли настроение у Макаровой такое своеобразное (она уже стоит перед ним без исподнего, о чем вообще речь), но ведется она на его слова, как малое дите. Лера решительно подходит ближе. Сергей продолжает ехидно улыбаться, не меняя позы (хотя рука уже начинает затекать, да и прохладно становится, вот так, будучи нараспашку). Но, видимо, перегнул с подстрекательством: Лера вдруг упирается ладонями в его колени и буквально коршуном нависает над ним, склоняясь почти к самому лицу. – И. Не. Стесняюсь, – четко проговаривает она. А Сергей откровенно обалдевает от ситуации. У нее горячие руки. А от волос пахнет травяным шампунем. Запах, такой похожий на аромат мыла из зала. Разумовский нервно сглатывает, тянуть улыбку становится все сложнее. – Зато вторгаешься в мое личное пространство. – Ой ли? – она лишь склоняется еще сильнее, так, что кончики золотистых волос успевают мазнуть по щеке. – Какие-то проблемы? Что за патологическое стремление найти в нем какие-то отклонения? – Никаких. Собираясь с мыслями, он принимает вызов. – У тебя какое-то нездоровое желание трогать произведения искусства. Она, словно потеряв последние крохи смущения, сильнее стискивает пальцами его колени. – Ты мне разрешил. Он хочет ответить в отместку так же колко, но быстро осознает: в самом деле разрешил. И если сейчас он заявит, что он сам каким-то образом является исключением, то нарушит правила собственной игры. А жар от ее рук предательски поднимался по ногам вверх. Нет, только не сейчас. Не когда она настолько раскрепостилась, что почти начала доверять ему. Чертово тело неумолимо ведет его к проигрышу, сосредотачивая тепло внизу живота. И на что он только рассчитывал… – Выкуси, – не без гордости бросает она, ухмыляясь, и отстраняется, не отводя внимания от чужого лица. Как же вовремя... Будто подгадала нужный момент. Нет, так не пойдет. Разумовский наконец сводит ноги (явно не без удовольствия) и выпрямляется. Спина от долгого лежания в странном положении благодарностью не отозвалась. – Заглушать громкими высказываниями бешеное сердцебиение – старый и неэффективный трюк, – он указал пальцами на собственную раскрытую ладонь. – Когда ты взволнована, пульсация отдается в кончике каждого твоего пальца. Он блефует. В тот момент он слышал лишь свое бешено заходящееся сердце. Но Лера снова ведется, становится в устойчивую позицию, будто готовясь к драке, пока Сергей, поднявшись с софы, медленно приближается к ней. – А теперь я, – объявляет он с поистине дьявольским блеском в глазах. Схватившись за чужое плечо, рывком разворачивает Леру к себе спиной, быстро, пока та не успела сообразить, как сопротивляться. У нее были отменные рефлексы. Но в обнаженном виде все они были настроены на иное, и это играло Разумовскому на руку. Не прижимаясь к ее спине, он заводит руку спереди и кладет раскрытую ладонь чуть выше левой груди. Чувствует судорожный вздох и буквально каменеющие мышцы под рукой. Но Лера не двигается. То ли ее парализует страх, то ли для нее правила игры не менее важны. И Сергей считывает каждый удар сердца, силящегося раздробить чужие ребра. – Видишь разницу? – проговаривает он приглушенно ей на ухо, игнорируя прокатившуюся по чужому телу волну мелкой дрожи. – Мы все те же. В тех же положениях. В той же уязвимости. Но ты победитель только до тех пор, пока не станешь ведомой. А ты станешь ей. Рано или поздно. Выждав еще несколько секунд, он мягко отстраняется. – Только это не бой и не уличная драка. Здесь не должно быть победителей и проигравших. Цель – соблюсти баланс. Выровнять чашу весов, понимаешь? Она бросает на него несколько подавленный взгляд через плечо. Обхватывает себя руками и медленно выравнивает дыхание. – Твоя взяла. – Нет, – отзывается Сергей. Недолго размышляет, подбирая правильный выход. И снова берется за ноутбук, хватая за хвост мелькнувшую в голове идею. Пара минут, и он уже демонстрирует Лере новую фотографию. Скульптуру, являющуюся самим олицетворением гармонии. То, к чему они должны прийти. На лице Макаровой тут же отражается спектр неопределенных эмоций. – Я… Я уже видела ее, – растерянно выдает она. – Еще бы. Таких скульптур всего две, одна из них находится в Эрмитаже. Лера кивает, продолжая смотреть. Сергей видит, как ее одолевают сомнения, как она сопротивляется самой себе. Невольно сжимается, напрягаясь всем телом, будто уже представляя, как что-то пойдет не так. Разумовский же спокоен, почти умиротворен. Именно в таком состоянии следует подходить к поставленной задаче. – Ты снова изучаешь, – мягко упрекает ее Сергей. – Следуй за ощущениями… – Искусство искусством, но… – она неосознанно качает головой. – Это не слишком?.. – Что ты видишь здесь? Лера замолкает. Пытается рассмотреть что-то новое, но, очевидно, никаких глубинных смыслов скульптуры ей не открывается. Вздохнув, она решительно расправляет плечи и делает шаг назад, оглядываясь по сторонам в поисках удобно места. Все так же игнорируя кровать, шагает к софе. – Все нормально. – Ты слишком взволнована, – подмечает Сергей. – Неважно. Давай. Я докажу тебе, что меня это не пугает. – Не надо мне ничего доказывать! – он опережает ее, преграждая путь, и грубо утыкает пальцы той под ключицу, нарочно давя чуть сильнее, чтобы вызвать дискомфорт. На лице отражалась несвойственная ему серьёзность, хмурый взгляд визуально прибавляет ему возраста. – Себе докажи. Тебе потом с этим жить. Считаешь, что тебе это не нужно? – он выдерживает короткую паузу, позволяя ей обдумать, и указывает рукой на дверь. – Дома ждет уютная постель, заботливые родители, вьющие вокруг тебя кокон, и твой видеоблог, на котором – разуй глаза – никого не интересует, что делать, если тебя прижали без причины. Безмозглое стадо приходит пялиться на твою мордашку, уверенное, что такие вещи происходят с кем-то другим. Не с ними. Сергей опускает руку, и от давления пальцев на нежной коже остаётся красный след. – Иногда нужно заниматься своим собственным внутренним миром. Не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки, милая. Никто не скажет тебе спасибо, если, преследуя высшую цель, ты изживешь саму себя. В его умильном голосе слышится явное притворство. Он раздражен. Он ведет ее по канату с повязкой на глазах, подсказывая, куда ставить ногу, но та упрямо отклоняется от курса. – Что ты выбираешь? Макарова молчит. Уже знает ответ, но тянет. – Лера! – Себя, – выдыхает она и прикрывает глаза. – Себя. Вслед за ней с облегчением вздыхает и Разумовский. Кажется, еще есть шанс избежать падения. Молодая, совсем не имеющая опыта столкновения с реальной жизнью. Но с ярко горящим пламенем в груди, согревающим всех, кого она допускает ближе к себе. Сергей понимает, что именно этот огонь отличает их друг от друга, людей со схожими идеями и жизненными приоритетами. Одно пламя обжигает, другое – согревает. Ему было, чему у нее научиться, даже если ее собственное пламя никогда не даст ему тепла. Нестрашно. Он привык наблюдать со стороны. – Что ты видишь здесь? – повторяет он, вынуждая Леру снова взглянуть на скульптуру. На этот раз она смотрит недолго. Почти сразу качает головой. – Страсть? – Ты слишком опошляешь это слово. Выбери другое. – Любовь? Выгнув бровь, она криво улыбается. – Извини, но я… – Воскрешение, – отвечает за нее Сергей. – Сконцентрируйся на этом понятии. Он понимает. Даже если легенда сама по себе заложила в эту скульптуру понятие «любви», это не то, что они могли бы воспроизвести сейчас. И, вероятно, когда-либо. Само это слово заставляло Сергея испытывать странное ощущение, что-то среднее между раздражением и брезгливостью. Это явление существует только в бестолковой литературе и кино для подростков и чувственных дам средних лет. Сам Разумовский упорно отрицал ее существование, деля это понятие на две составляющие: маниакальная привязанность до желания уничтожить человека, нахождение рядом которого сродни употреблению наркотика (Волков подходил под это описание настолько точно, что становилось не по себе), и неистовая животная страсть. Первое уже раз привело к последствиям, которые не должны были стать обратимыми. Второго он допускать не собирался. Но смыслов всегда было предостаточно как в жизни, так и в искусстве. Есть, из чего выбрать. – Почему воскрешение? Она наблюдает, как Сергей ставит ноутбук на стол, поворачивая экран с фотографией в их сторону. Собравшись с духом, шагает в сторону софы, но Разумовский перехватывает ее руку и, беря под локоть, ведет в сторону кровати. Объяснение, что софа слишком мала для таких манипуляций, застывает невысказанными словами: она и не думает сопротивляться. – Эта скульптура изображает Амура, поцелуем воскрешающего Психею. Кровать мягко прогнулась под тяжестью двух тел. Здесь впервые находился кто-то, помимо самого Разумовского, даже Олег предпочитал во время незапланированной беседы в его спальне стоять, пока Сергей жевал свой завтрак прямо в постели, не желая очередным унылым утром покидать облюбованное ложе до последнего. Бросая взгляд в сторону изображения, Лера осторожно ложится на бок, подгибая левую ногу, мягко и изящно. Сергей стал замечать, что с каждым разом она будто вытесывает из камня саму себя: новую, мягкую и пластичную. – Что с ней случилось? Он понимал, что разговоры необходимы. Тишина давила мощью бетонной плиты в такие моменты. – …Она была смертной девушкой, – начинает Сергей издалека, неспешно устраиваясь позади Леры. Она откидывает голову назад: не столько для того, чтобы повторить движение той, чью роль примеряет на себя, сколько ради желания слушать, установив контакт. – И она была краше всех земных женщин. Настолько прекрасна, что затмевала красотой саму Венеру. А римские боги, ты знаешь, весьма капризны. Она едва заметно улыбается, ожидая продолжения, пока Сергей нависает над ней, но не спешит прикасаться. – Венеру это настолько разозлило, что та решила извести несчастную девушку. Подослала к ней своего сына, Амура. Велела ему сделать так, чтобы та влюбилась в самого безобразного и бесчестного человека на свете. Вот только едва увидев ее, Амур влюбляется сам. – Мужчины, – фыркает Лера и тут же растягивает губы в усмешке. Смотрит на него снизу-вверх, медленно и глубоко дыша. Глаза отливают странным блеском задора. – Что было дальше? – Дальше… – Разумовский хмурится, отводя взгляд в сторону. Вспоминает. Кто бы мог подумать, что знания по истории искусств однажды пригодятся в самый неожиданный момент. – Не помнишь? – Думаю, как сократить, – честно признается Сергей. – Что ж… Амур забирает Психею во дворец, но приходит к ней лишь ночью, чтобы та не видела его лица. Любуется ею со стороны, не смея ни приблизиться при свете дня, ни прикоснуться. И однажды завистливые сестры Психеи подговаривают ее зажечь ночью лампу и взглянуть на своего мужа. – Когда это они успели пожениться? – с наигранным возмущением выдает Лера. Шикнув на нее, Сергей продолжает, будто этого вопроса и не было. – И вот когда она зажигает лампу, она видит, как прекрасен ее муж и влюбляется в Амура. Но горячее масло попадает на его плечо, оставляя сильный ожог, и Амур покидает ее, возвращается к Венере. И Психея следует за ним. Потому что так или иначе он обещал расплатиться с долгами ее семьи, если она… Каким-то образом Лера умудряется, не поднимаясь, стукнуть его по плечу. Тряхнув головой, чтобы убрать с лица упавшие волосы, Сергей подавляет смех. – Ладно, ладно… Так вот, Психея следует за ним, но Венера не может допустить брак ее сына со смертной, и заставляет Психею проходить опасные испытания, во время одного из которых она... получает пулю в плечо. В этот раз он не сдерживается и от очередного толчка со стороны Леры смеется, утыкаясь лбом в чужое плечо. – Идиот, – заключает Лера, впрочем, не особо злясь. В конце концов, у них здесь не книжный клуб. – Все-все, забудь! – отсмеявшись, выдаёт он сбившимся голосом. – Просто засыпает вечным сном. – Прямо то, о чем я мечтаю, из-за вас подскакивая каждый день в пять утра. – …Ну тогда самое время. Его взгляд становится серьёзнее, хоть на лице и застывает сдержанная полуулыбка. Выждав, пока оба отойдут от рассказа, он подхватывает ее голову левой рукой. – Расслабься. Он нарочно понижает тон голоса, не желая нарушить зарождающуюся между ними гармонию. Разделяет вместе с ней волнительное предвкушение, вызывающее приятную дрожь в теле. У нее сбивается дыхание, но она преисполнена смелости и смотрит в открытую, не пряча глаза. Даже когда его рука ложится на мягкую аккуратную грудь, придерживая ее снизу. Он силится сосредоточиться, с каждым новым мгновением это дается с бóльшим трудом. Ей тоже. Но никто не собирается отступать. – Давай, – почти шепчет он, как будто от его слов хрупкая атмосфера может просто треснуть и рассыпаться. Она подчиняется: тянет руки наверх, обхватывая его за шею. Вынуждает наклониться чуть ниже, так, что чужое дыхание начинает ощущаться на губах. Пульс упрямо стучит в висках, так громко, что, кажется, способен заглушить любые сторонние шумы. Под его рукой чужое сердце решительно рвется из груди. – И что он сделал? Когда она уснула, – проговаривает она едва слышно. Сергей невольно облизывает внезапно пересохшие губы кончиком языка. – …Он воскресил ее поцелуем, конечно. Он чувствует, как давление чужих рук на его шее усиливается. Совсем немного, почти не уловимо, но он вынужден наклониться ниже. Непозволительно близко. – Тогда пора. Лера проговаривает это практически одними губами и замирает, на сводя с него взгляда. В глазах застыло невысказанное «давай», и Сергей готов был проклясть себя, если это было не так. Давление на шею ощущается ярче, и чужие руки здесь были ни при чем. Он наклоняется еще ниже, покоряясь этой силе. Прикосновение к губам осторожное, не смелое. Затем второе. Третье. Разум дает послабление, и когда ее руки действительно тянут вниз, он больше не сопротивляется. То, что все вышло из-под контроля, Сергей осознает, уже жадно исследуя собственным языком чужой рот. В свое время он все же набрал достаточно опыта в части поцелуев (и они с Олегом предпочитают не вспоминать об этих увлекательных моментах их бурной молодости), и теперь с готовностью и не без удовольствия демонстрирует свои умения, пока мозг не активизируется и не отдаёт нужную команду. Разумовский отстраняется первым, и Лера наконец глубоко вздыхает, откидываясь головой на подушку. Ее растерянный взгляд мечется по потолку, пока Сергей пытается собраться с мыслями. – Ну что… Проснулась? – он пытается шутить, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Но Лера не реагирует. Облизывает губы, будто на них все еще недостаточно их смешавшейся слюны. Кровь приливает к ее щекам, ресницы чуть заметно подрагивают. Она не отзывается, и Сергей вынужден наклониться к ней снова, попытаться поймать ее внимание. – Лер… Она ловит его взгляд. Молчит, смотрит. Поджимает губы, непривычно алые. Тихо вздыхает. – Забудь уже, – проговаривает она, и Сергей хмурится, не улавливая мысли. Она хмурится в ответ. – Об обещании своем, – поясняет она. Ей он, помимо выплаты долгов, давал лишь одно обещание. И вряд ли она имеет в виду деньги. – Пожалеешь потом, – предупреждает он нарочно серьезно, холодно, чтобы напугать. Но Лера не ведется. – Хочешь, чтобы я прямо сказала? – спрашивает Лера, и по ее тону Сергей понимает, что та буквально умоляет его не соглашаться с этим. Ложась обратно рядом с ней, Сергей задушил утешающую мысль, что все, что бы дальше ни произошло, случится по ее инициативе. Значительная часть вины всегда будет лежать на нем. Хотя бы потому, что он поддался далеко не из жалости. Они ненадолго замирают рядом. Жмутся друг к другу, но не смотрят в глаза. Шорох постели при любом движении тревожит, и Сергей старается действовать медленно. Им некуда было спешить. Первое же прикосновение будто сбивает ее дыхание. Сергей игнорирует это: он испытывает себя и собственную выдержку. Дотрагивается до ее щеки, вынуждая прикрыть глаза. Затем шеи, плеча, пальцами очерчивая заживающую рану. Касается груди вскользь, ведёт рукой вдоль изгибов, медленно, по рёбрам, тазовым косточкам, бедру... Невыносимо хрупко, несмотря на проступающий рельеф мышц. Как ему вообще пришло в голову сделать своим преемником девушку? Не мог предугадать, как неумолимо будет душить его страх каждый раз, когда та выходит на очередное задание. Но с другой стороны, она все еще выглядела, как живое воплощение прекрасного художественного творения. Такого, для которого невозможно создать репродукцию. – Ты всех девушек так изучаешь? – подаёт голос Лера. Сергей растерянно вскидывает голову, возвращаясь в реальность. Она смотрит без насмешки, будто ей в самом деле интересно. – Нет. Ты – первая, – отвечает он почти отрешенно, испытывая нетерпение в желании снова погрузиться в это эстетическое блаженство. – ...У меня такое чувство, что с другими ты был гораздо… грубее, что ли. Она произносит это без упрека, скорее с приятным удивлением. Но Сергея удивляет другое. – С другими? – он непонимающе моргает. – С какими другими? Я же сказал, – Разумовский чуть заметно хмурится и упорно продолжает скользить рукой, как ребёнок, увлечённый игрой, от которой его так настойчиво отвлекают. – Ты – первая. Лера неожиданно дергается, приподнимаясь на локте. Смотрит с нескрываемым поражением, и Сергей просто вынужден встретиться с этим взглядом. – Ты серьезно? – А что-то не так? Он нехотя убирает руку. Эта ситуация не могла не принести долю неловкости, но Сергей остается спокоен, будто все ещё покачиваясь на волне эйфории и не желая реагировать на раздражители. Лера же не знает, куда себя деть. Отводит взгляд, кусает губы, дышит с легким придыханием. Наконец, ложится обратно. – Просто... Неожиданно. – Зачем вообще чего-то ожидать, – туманно бросает Разумовский. Но все же улыбается. Мягко, самыми кончиками губ. Он возвращает руку туда, где остановился – на проступающий твёрдый пресс, обтянутый тонкой полупрозрачной кожей. Мышцы под его рукой рефлекторно напрягаются, расправляются от дыхания и на выдохе втягиваются внутрь. Опершись свободной рукой о кровать, продолжая нависать над ней, он скользит пальцами вниз: вдоль аккуратных подстриженных светлых волосков, ниже, где сосредоточен весь жар молодого тела. Сергей слышит сдавленный несдержанный выдох. Краем глаза замечает, что за ним наблюдают, как будто их игра все ещё продолжается. Влага окутывает пальцы почти моментально, стоило спуститься ниже. Чужое дыхание учащается в разы, и Лера, сама того не ведая, рефлекторно разводит ноги чуть шире. На мгновение отняв руку, Сергей осторожно ложится рядом. Прихватывает девушку поперек груди и, побудив перевернуться на бок, прижимает к себе спиной. Возвращает пальцы, медленно и вдумчиво (чего просто не мог избежать) изучает чужую плоть. Ее дрожь передалась собственному телу, когда пальцы оказались внутри. Собственный пожар разгорался незаметно. Но, подав голос в ответ на ласку, Лера добавила масла в этот огонь: возбуждение захлестнуло его бичом, резко и неумолимо. Она даже не стонала: скулила, тихо, почти уткнувшись лицом в подушку. Разумовский, так и не сумев избавиться от стремления анализировать любую ситуацию, подавил в себе желание поинтересоваться, сколько мужчин у неё было. Было – несомненно. Он знал достаточно и даже больше из того, что касалось физиологии. Наверное, стоило спросить прежде, чем проводить исследование. Будто извиняясь за свою поспешность, он касается губами ее плеча и прижимает Леру теснее к себе. Больше не видит ничего плохого в том, что в таком положении она отлично чувствует его готовность к продолжению. Относительную готовность. Разумовский поднимает голову и смотрит на свои брюки в стопке прочих вещей. Олег знал наперёд, черт бы его побрал. И чтобы исполнить его просьбу, нужно было бросить все и встать. Все равно, что разъединить контакт и вырубить всю энергию. А может ну их?.. – Сер... – Лера не может произнеси это имя. Всегда предпочитала «Разумовский», «Психопат», если совсем доведёт. «Сергей» – сухо и официально, ну а чаще всего просто «Он». Олег понимал, а большего и не требовалось. Сергей сам, вероятно, ощутил бы какую-то неправильность, назови она его Серёжей. Хотя, черт возьми, все, что могло пойти неправильно – пошло неправильно. Вряд ли ситуация может стать более критичной. – ...что? – снова подаёт голос Макарова. Сергей осознаёт, что уже почти минуту лежит, не двигаясь, и гадает, стоит ли вставать за резинками. Все же тянет руку обратно к себе, отчего Лера растерянно поджимает ноги и переворачивается на спину, как только тепло позади исчезает. Правая рука влажная. Потому, добравшись до одежды, в карман он запускает левую, выудив оттуда необходимую защиту. Оборачиваясь, смотрит на вопросительно глядящую на него в ответ Леру. Обнаженную, с взлохмаченными волосами и затуманенным взглядом. Кролика, загипнотизированного змеей. – ...Ты почему ещё здесь? – спрашивает он вполне осознанно. Лера удивленно моргает. Если бы она уточнила, стоит ли ей уйти, он непременно ответил бы положительно. Но вместо ответа в ее глазах мелькает разочарование. Вот-вот сорвётся, свесит ноги с кровати и встанет. И Сергей перестаёт дожидаться реакции и возвращается к кровати, на ходу раскрывая упаковку. Благо, хоть с этим он в своё время поэкспериментировал. Взгляд Леры меняется. Ее лицо вытягивается в удивлении, она даже приподнимается на локтях. И Сергей, зная причину, не прекращает манипуляций с контрацептивом. – Так ты готовился, – заключает она. Сергей испытывает острую потребность оправдаться. В конце концов, ее обвинения беспочвенны. Разве это справедливо – ловить на себе столь нелестное внимание только потому, что дружишь с хреновым провидцем? – Олег заставляет носить их с собой, – честно отвечает Разумовский, попутно оценивая свои труды. Вполне прилично. – Олег заставляет тебя носить с собой презервативы, – проговаривает Макарова, выгибая бровь. – Я правильно поняла? – Да, я ведь так и сказал, – без особых эмоций бросает Сергей, возвращаясь наконец к кровати. – После вчерашнего инцидента он вдруг озаботился о возрождении здоровой нации путём исключения размножения таких нездоровых индивидов, как я. – ...а? Лера, заболтанная чужими словами, позволяет нависнуть над собой, вытягиваясь под чужим телом и продолжая вопросительно смотреть Сергею в глаза. – Решил, что я не сумею сдержать себя в руках. Он ожидает в ответ какой-нибудь колкости. Не то чтобы Волков сильно ошибся в своих прогнозах. Но Лера, будто абстрагировавшись от этого разговора, проводит пальцами по его руке, отстранённо следя за траекторией собственного движения. – ...Хоть знаешь, что делать? Не сдержалась. Смеется одними глазами, губы тянет. Сергей вторит ей хищной улыбкой. – Сказать тебе, что случилось с людьми, которые считали меня дураком, или сама догадаешься? Ее это не пугает. Возможно, даже распаляет ещё сильнее. Сергей видит несвойственный ей блеск в карих глазах. Они замирают, изучающе глядя друг на друга. Он упрямо даёт ей возможность сбежать. Она терпеливо ждёт, пока он решится. Сергей вынужден уступить. Он понимает, что не должен спрашивать разрешения или что-то уточнять. Поддаётся, в конце концов, природному инстинкту, устраиваясь между ее ног. Он находит дальнейшие поцелуи излишними, оттого просто ведёт кончиком носа вдоль ее скулы, вдыхая запах кожи. Замирает на несколько ударов сердца. И подаётся бёдрами вперёд, проникая одним плавным движением. В глазах на мгновение темнеет от неведомых ранее ощущений. Тело под ним дергается и тонкие крепкие пальцы с силой стискивают плечи. С трудом стягивая с себя пелену, Сергей всматривается в ее лицо, будто оценивая ущерб. Вынужден приоткрыть губы: воздух вдруг стал ускользать, не попадая в легкие. Она не смотрит на него. Лежит с закрытыми глазами, кусает нижнюю губу. Грудь часто вздымается от все той же нехватки кислорода. Хмурит брови то ли от дискомфорта, то ли в стремлении сдержаться. Пути назад не было, и мысли об отступлении начали меркнуть вместе с рассудком. И он отпускает себя. Вжимается в ее бёдра и наклоняется ниже, пока после очередного толчка она не обхватывает его за шею, утягивая вниз. Она не стонет в голос, и уж тем более крика от неё не дождаться. В ответ на каждое проникновение – шумный разбавленный ее голосом выдох. Глаза закрыты, тело полностью перестаёт подчиняться мозгу, принимая все, что ему готовы преподнести. И Разумовский позволяет себе последовать ее примеру. Остаётся только жар, стекающий из каждой клеточки тела вниз, и головокружение от критического дефицита воздуха. Он даёт себе волю. Буквально впивается в девушку всем своим естеством, телом, душой, вжимает ее в перину собственной кровати, сбивая покрывало и простынь, роняя на пол так неудачно лежащий на краю свитер. Мир, полный несправедливости, коррупции и беззакония перестаёт существовать. Остался лишь один, их персональный на этот вечер, ограниченный пределами погружённой в полутьму комнаты. Нет, кровати. А дальше – пустота. Она сцепляет ноги на его спине, притягивая сильнее, ближе. Сергей смутно чувствует режущую боль на краю сознания: чужие ногти прошлись по лопаткам. Повинуясь странному порыву, он зарывается пальцами в золотистые волосы. Не тянет их, просто держит, почти ласково. Контрастно со ставшими беспорядочными резкими движениями. Время остановилось. Казалось, у них впереди целая вечность, чтобы напиться друг другом. Без последствий и обязательств. Просто достойное завершение легенды. Когда она вдруг выгибается под ним, вздрагивает, почти задыхаясь, сжимает руки на его плечах, впиваясь пальцами в кожу, он чувствует внутри ощутимую пульсацию, будто сигнал, подводящий его к самому краю. Он не останавливается. Вбивается в молодое тело грубым напором, сжимая зубы. Жарко. Капельки пота щекочут виски, волосы падают на глаза. Ему ни до чего нет дела, он срывается окончательно. Пока его самого не оглушает нахлынувшая волна оргазма, на несколько секунд выбивая из реальности. Разговаривать совсем не хотелось. Разумовский и без того пребывал в замешательстве. Он знал, что надо делать, он был одним из тех зашуганных подростков, чьё половое воспитание было реализовано благодаря «запретной» литературе, а уж потом, когда в его жизнь ворвался с избытком наполненный теорией всех граней жизни Интернет, Сергей не стал упускать такую возможность. И статьи, и фотографии, и кино порнографического содержания (преимущественно художественное, постановочные видео он на дух не переносил) позволили ему изучить вопрос вдоль и поперёк, не только о заболеваниях и деторождении. Любопытство – не порок, пока не применяешь полученные сверх необходимого знания на практике. А практика оказалась... Как будто приходится писать коды на малознакомом языке программирования. Разумовский мысленно ругает себя за такое сравнение и заставляет сознание временно погрузиться в спящий режим. Поворачивает голову, смотрит на нее, лежащую рядом, чтобы отвлечься на что-то действительно приятное. Ее кожа до невыносимого нежная. Сергей видит, как местами на ней проступили красные пятна: там, где он прикасался к ней с чересчур большим энтузиазмом. У него нет желания обнять ее. Прижать к груди, гладить по голове – как ещё это должно быть? Что там навязывают фильмы? Излишние нежности, ни о чем не свидетельствующие и лишь осложняющие ситуацию. Им просто нужен был отдых. Это оказалось на удивление изнурительным процессом, как будто хорошая тренировка в зале. Как бы Сергей ни старался, мозг, который и вовсе до сих пор не напрягался, теперь гудел, как нагревшийся процессор, анализируя произошедшее и формулируя впечатление. Выводы, впрочем, не заставляют себя долго ждать. Жалеет ли он, что вкусил этот плод лишь на границе тридцати? Ничуть. Очередной опыт в его бездонную копилку. Жалеет ли, что поддался тому, чему так противился? Это было бы глупо. Не сравнится с бестолковой дрочкой, но это было бы то же самое, променяй он простой алкоголь на какой-нибудь психотроп, чтобы сильнее взбудоражить сознание ради пяти минут блаженства. Или сколько времени успело пройти? – ...Я хочу спать, – признаётся Лера, и Сергей, успевший отвернуться, снова лениво поворачивает голову в ее сторону. – Спи. Лера молчит. Приподнимается на локтях, измученная, сонная. Ищет взглядом свою одежду. – Оставайся, – уточняет Сергей. – Завтра суббота. Макарова смотрит на него с сомнением. – Не хватало ещё, чтобы Олег снова застал нас. Разумовский невольно растягивает губы, но улыбка получается вымученной. Да он бы все отдал, лишь бы снова увидеть этот неподдельный шок на вечно каменном лице. – Не застанет. Мы... повздорили после вчерашнего, – откровенно поясняет он. – Я ждал на квартире, пока он доделает здесь свои дела и свалит к себе. Пару дней его не будет. Лера выслушивает его. Хочет согласиться, но качает головой. – Родители будут волноваться. Сергей понимающе кивает. Нельзя сказать, что за него в жизни никто никогда не волновался. Что уж таить, Олег переживает до сих пор, хоть и показывает это весьма специфическим образом. Единственное, чем можно отблагодарить таких людей – просто не давать им повода для волнения. – Ты взрослая девочка. Позвони им, ещё не так поздно. Скажи, что осталась у подруги. Она обдумывает это предложение. Нет, просто собирается с духом. Ей хочется остаться. Сергей видит это хотя бы по тому, как ее пальцы вцепились в одеяло. Как бы ему ни хотелось, он встаёт сам. Подходит к стопке сложённых вещей, быстро находит среди них телефон и осторожно бросает его на кровать. Короткое «спасибо», и Лера быстро выискивает контакт где-то среди последних набранных. – Алло, пап?.. Разумовский не слушает. Просто ложится рядом и медленно дышит, наслаждаясь легкой пульсацией под кожей после приятной нагрузки. Окутавшее тело нега сменяется странной усталостью, будто после бессонных суток. А Лере, он понимал, было и того хуже. Она заканчивает разговор и буквально бросает руку с трубкой на кровать. Сергей видит, как она сжимается: разгоряченное тело остывает слишком быстро, и он снова поднимается, чтобы вытащить из-под них одеяло. Лера не говорит ни слова. Позволяет укутать себя, словно в кокон, и в осторожной попытке прижать к себе без сомнений подается назад, вжимаясь спиной в чужую грудь. Никаких пожеланий перед сном. Только в какой-то момент Сергей ловит себя на том, что ласково гладит ее по волосам спустя пару минут, как ее дыхание выровнялось, свидетельствуя о безмятежном глубоком сне. *** После пробуждения, еще не открывая глаз, всегда осознаешь, если находишься не в своей постели. Запахи не те. В комнате Леры, как правило, пахло ее собственными духами, книгами и немного травяным чаем, который постоянно стоял на столе. Здесь же стоит специфический непередаваемый запах дореволюционного здания. Ей кажется, будто она в самом деле проснулась в музее. По привычке вытягиваясь на кровати, она вдруг натыкается рукой на что-то мягкое и теплое. И только в этот момент распахивает глаза. Бросает опасливый взгляд на вторую половину кровати и судорожно выдыхает. Такой безмятежности на лице Разумовского она еще никогда не видела. Он почти сжался в комок, натянув одеяло до самого подбородка. Тихо мерно сопит, и не думая просыпаться. Макарова на пробу откидывает край одеяла, частично стягивая его и с Сергея, но тот на это никак не реагирует. Рыжие смятые взъерошенные волосы добавляют его образу очаровательной нелепости. Лера несколько секунд наслаждается его беззащитностью: приятно ощущать собственное преимущество хотя бы сейчас, когда так просто накрыть чью-то голову подушкой и немного подождать. Эта мысль, мелькнувшая в заспанной голове, была совершенно беззлобной, комичной. Над ее странностью она поразмышляет как-нибудь в другой раз. Заставив себя встать, Лера ступает по холодным доскам паркета босыми ногами. Смотрит на свою одежду, взглядом отыскивает отсутствующий в общей стопке свитер и принимает решение воспользоваться пледом, с которого вчера все началось. Укутавшись в него, как девицы в мелодрамах кутаются в простынь на утро после сладкой ночи, она тихо выскальзывает в коридор в поисках ванной. Масштабы помещения она оценила еще вчера, но жилой дом – не московское метро, потеряться не так легко. К тому же, когда на пути внезапно появляется навигатор. Лера замирает в дверях попавшейся на пути кухни, сталкиваясь взглядом с сидящим за столом Олегом. Распахнутые глаза выдают ее шокированное состояние. Она судорожно пытается придумать, что сказать о своем внешнем виде, да вообще о своем нахождении здесь. Сказать, что пришла посмотреть картины? Отличное оправдание, если бы под пледом было хоть что-то наподобие одежды. Она крепче вцепляется в ткань, приоткрывая губы, словно вытащенная из воды рыба. Но Олег по какой-то причине не проявляет никаких излишних эмоций. – Валер, – вместо приветствия. Она отвечает дерганным кивком головы. Волков поднимает руку и указывает большим пальцем назад, на дверной проем за своей спиной. Прочищает горло и все так же хрипло произносит: – Ванная. В шкафчике слева есть новая зубная щетка в упаковке. На крючке белый халат, чистый. Кофе будешь? В полной растерянности Лера снова кивает. – С молоком, – выдавливает она из себя. – Соевое только. – Подойдет. И, ощутив, что ноги уже можно оторвать от пола, Макарова просто сбегает в ванную, где почти десять минут силится прийти в себя. Новых оправданий в голове не появилось. Стоя в чужом халате, опираясь руками о раковину, она смотрит на себя в зеркало, но как будто не узнает. Просто не понимает, что на нее нашло. Сергей ее не очаровал. Между ними не было ровным счетом никаких чувств. Почти. Возможно. Они были похожи на двух заигравшихся детей, которым не привили чувство меры. Вот только никакого негатива это не вызывало. Будто все шло так, как должно было идти. С ним, оказывается, всегда так. И даже безумные идеи кажутся просто приятной обыденностью. Когда она входит обратно в кухню, Олег уже ставит на стол кружки. Помещение наполняется приятным кофейным ароматом. Пока она, не дожидаясь приглашения, садится за стол, скованно упирая руки в собственные колени, Волков вытаскивает из крафтового пакета венские вафли. – Я не знал, чем ты предпочитаешь завтракать. Заказал первое, что пришло на ум. Девочки же любят сладкое… Но в холодильнике есть пицца. Возьми, если хочешь. Она замечает, что у того разбита скула. Небольшая, но довольно свежая рана, покрывшаяся коркой. Явно от удара. Насколько была серьезна их ссора? – Спасибо, – ей все еще неуютно. Она не может заставить себя приступить к еде, пока Олег делает вид, что ничего не произошло. Он и сам вскоре понимает, в чем проблема. Садится напротив со своей кружкой, делает глоток, но не сводит с нее взгляда. – Я задам пару вопросов, если не возражаешь. Вот так прямо. Как, наверное, и должно быть. Будь на его месте Разумовский, она бы огрызнулась. Олегу же лишь в очередной раз кивает. Тот откидывается на спинку стула и снова отпивает свой кофе. Чуть заметно морщится: еще горячий. Лера решается взять в руки отведенную ей кружку. – Я его хорошо знаю, Валер, – голос Олега звучит непривычно мягко. – Но так далеко он еще никогда не заходил. Я просто хочу убедиться. Если ты делаешь это из страха или желания угодить… – Нет! – она решительно перебивает, уже понимая, к чему тот клонит. – Конечно, нет! Мы… Черт. Черт… Она со стуком ставит кружку обратно на стол и проводит ладонями по своему лицу, зарывается пальцами в волосы. Олег не реагирует на зарождающуюся истерику. Дает Лере почти минуту немного успокоиться, попутно что-то выискивая в лежащем на столе планшете. Заметив, что та приходит в норму, подвигает ей тарелку с вафлей. Лера смотрит на свой завтрак и чувствует, что от волнения к горлу подкатывает тошнота. – Послушай, – Олег выпрямляется и складывает руки на столе. Вся его поза выражает готовность вести серьезную беседу. Благодаря этому Лере удается хотя бы временно взять себя в руки. – Я его знаю, – повторяет он, выделяя каждое слово. – Серый никогда не будет героем чьего-либо романа. Он на это просто не способен. Я не знаю, на что ты рассчитываешь, но не жди от него романтики. Лера хмурится. – Я не жду, – уверенно отвечает она. – Если ты думаешь, что я влюблена, то это чушь. Просто так получилось. Это была случайность. – Это не было случайностью, – парирует Волков. – И оно повторится. Валер, ваши вещи в комнате сложены, как у девиц воскресной школы перед сном. Таким не занимаются в порыве внезапно нахлынувшей страсти. Она опускает голову, ощущая, как к щекам приливает кровь. Это ужасно смущало. В сознании даже зародилась мысль вернуться в спальню за одеждой и просто сбежать. Но трусливо сверкать пятками – последнее дело. – Тем не менее, – снова заговаривает Олег. – Это интересно. Не думай, что я пытаюсь разогнать вас по углам, вы взрослые люди и вольны делать, что хотите. – Почему у меня ощущение, что я должна получить твое благословение, – как-то виновато проговаривает Макарова. Олег усмехается. – Ну раз должна, то благословляю. Легче стало? – Не знаю… – она невольно вжимает голову в плечи, комкая пальцам махровую ткань халата. Волков смотрит на нее так пристально, что та под каким-то невидимым, но четко ощущаемым давлением вынуждена обратить на него внимание. Ей сейчас было просто необходимо, чтобы кто-то обнял ее, погладил по голове и сказал, что она все делает правильно. Олег это прекрасно понимал. – Если это то, что помогает тебе отпустить себя, Валер, то в этом нет ничего плохого. В конце концов, нам предстоит долгое сотрудничество. Покопайся в себе. Тебе комфортно с нами? Комфортно с ним? Теперь, когда все уже случилось. Последняя фраза вызывает у Макаровой нервный смешок. Она опускает взгляд. Сама не замечает, что губы сами собой растягиваются в улыбке. Она нервничает: признавать такое было слишком странно. – Да. Мне… комфортно. – Ну вот и хорошо, – взгляд Олега теплеет. Он наконец принимает тот факт, что теперь их жизнь радикально изменится. – В таком случае, добро пожаловать в семью. Волков поднимает голову и кивает стоящему за ее спиной Разумовскому. Тот, взъерошенный и сонный, благодарно улыбается ему в ответ.