Фальшивая война

      Больше она не слышала его голоса.       Ни в понедельник, когда совы принесли рождественские подарки и поздравления от мальчиков.       Ни во вторник, когда ушла в свои мысли так глубоко, что пропустила удар ножом от Пайна. По счастью, тренировочным и тупым.       Ни в среду, когда целый день происходило ничего, тупое ничего, сводящее её с ума.       Она не слышала его голоса.       Зато чувствовала. Кожей ощущала его страх, отчаяние, гнев, отвращение, снова отчаяние, и боль, боль, боль…       В четверг она не выдержала. Леди Малфой она или нет, в конце концов! И Гермиона осторожно позвала:       — Кэри!       К её удивлению, домовик немедленно явился и склонился в поклоне, между делом обмахнув пол ушами.       — Кэри, Драко в мэноре?       — Да, хозяйка, хозяин Драко в Малфой-мэноре, мэм.       — С ним все в порядке? — спросила девушка.       — Хозяин Драко жив и здоров, — часто закивал домовик, сверкая глазами.       — Кто сейчас в поместье? — задала следующий вопрос Гермиона.       — Хозяин Люциус, хозяйка Нарцисса, хозяин Драко и леди Беллатрикс, сестра хозяйки Нарциссы, — почтительно ответил эльф, перемежая чуть не каждое слово поклонами.       — Перенеси меня в комнату Драко, — приказала Гермиона. — И чтобы никто об этом не узнал, Кэри. Ты никому об этом не расскажешь, а если спросят, скажешь, что ничего не знаешь, понял?       — Кэри все понял, Кэри все сделает, как сказала молодая хозяйка, — и домовик опять поклонился.       Гермиона схватила со стола бриллиантовое кольцо, мимоходом подумав, что надо бы выбрать для этих целей что-то менее помпезное, несколькими взмахами палочки зачаровала его в сложный портал, ведущий в Хогвартс через несколько промежуточных точек, и, надев его на руку, крепко ухватила протянутую ручку домовика.       В комнате Драко никого не было.       Гермиона прислушалась, сосредоточившись на его эмоциях.       Скука. Тоска. Страх. Ненависть.       И молчание.       Ладно, черт с тобой, молчи. Все равно ты рано или поздно сюда вернешься.       Гермиона окинула взглядом комнату, в которой всего несколько дней назад они занимались любовью, а потом убегали, как дети, весело хохоча.       Шкаф. Полки с книгами. Стол. Стул. Дверь, очевидно, в ванную. Камин. Небрежно брошенный плед на полу. Кровать. Огромная, кстати сказать, роскошная кровать под серо-зеленым, малахитового оттенка, пологом. Пушистый серый ковер.       Красиво.       Красиво и холодно. Под стать хозяину с его ледяной красотой, чтоб ему пусто было.       Гермиона выбрала стратегически верный пункт наблюдения за дверью, на случай, если в комнату зайдёт не Драко, и приготовилась к ожиданию.       Долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась с такой силой, что едва не размазала Гермиону по стенке. В последний момент её перехватили длинные белые пальцы и швырнули обратно, захлопнув так, как будто на самом деле хотели, чтобы несчастная дверь разлетелась в щепки.       Быстрым движением палочки гриффиндорка бесшумно запечатала вход и наложила заглушающие чары на комнату. А глаза уже впились в знакомую высокую фигуру.       Черный костюм, черный воротничок рубашки. Малфой стоял посреди собственной комнаты, совершенно потерянный, как будто не знал, как вообще здесь оказался. Гермиона скользнула взглядом по бледным рукам, которые сейчас растрепывали его безупречно уложенные белые волосы, ссутуленным плечам, напряженной спине. Ему плохо, очень плохо.       — Драко… — она сделала осторожный шаг к нему.       Малфой резко обернулся. Она смотрела на него, и видела все так четко, как будто время замедлилось настолько, что почти остановилось.       Под глазами залегли темные тени. Бледный, как будто не спал. Скулы заострились. Похудел.       Вот глаза загораются узнаванием, а затем распахиваются от ужаса. И он отшатывается от нее, делая шаг назад, как от проклятой.       — Грейнджер, какого хера ты здесь забыла!..       Страх. Её почти сбивает волной его страха, почти животного ужаса.       И она торопится что-то сказать, объяснить, успокоить.       — Драко, это я, ну же. Ты молчишь, не отвечаешь мне, не говоришь со мной…       Ждет. Ждет, что опомнится, вернется, подойдет, обнимет.       И видит, как он стискивает зубы, кисти сжимаются в кулаки, сильно, до побелевших костяшек.       — Уходи отсюда так же, как пришла. Немедленно. Тебе здесь не место, — цедит слова, словно яд. Страх и гнев.       — Никуда я не пойду, пока ты не объяснишь, какого хрена происходит! — почти кричит. Страх. Паника.       — Не ори, дура! Еще не хватало, чтобы тебя услышали, — гнев. Много гнева.       — Не услышат, — вскидывает подбородок. Как всегда. Забыл, с кем имеешь дело? Я напомню, Малфой.       — Грейнджер, я не буду с тобой говорить здесь и сейчас. Тебе нужно уйти, — паника отступила, но страх остался. И боль… снова боль.       — А когда ты собираешься со мной разговаривать? Через неделю? Месяц? Никогда?! — отчаяние. И боль, боль, боль.       Слишком много боли на двоих. Слишком. И Малфой сдается, разворачивается делает несколько шагов и падает на кровать, уперев локти в колени и пряча лицо в ладонях.       Шаг. Другой.       Гермиона подходит к нему, опускается на колени. Как он когда-то. Совсем недавно. Вечность назад?..       — Драко, я же чувствую, помнишь?.. — невесомо касается его волос. Робко оглаживает ладошкой растрепанные пряди. — Я знаю, как тебе плохо. Что с тобой происходит что-то очень плохое. А ты молчишь. И это сводит с ума, знаешь?       Он продолжает молчать. И лишь подается слегка вперед, навстречу ее рукам. Едва заметно. Но она понимает. Чувствует, что нужна ему. Сейчас.       Собирает в ладонь шелковые пряди, поднимая его лицо и заставляя откинуть голову назад. Прокладывает дорожку поцелуев от виска вниз, к углу челюсти. Оттуда — к теплой ямке за ухом. Вниз по шее, к ключицам. Расстегивает пуговицы рубашки. Запускает руки под пиджак, на плечи. Вниз, вдоль опущенных рук — к черту пиджак. Возвращается к другому виску и повторяет путь, пока ее руки избавляются от его рубашки. А он только рвано, сбивчиво дышит, не открывая глаз, как послушная кукла в ее руках.       Толкает ладошками в грудь, опуская на кровать. К черту летят ее сапоги. Забирается на кровать, садится верхом на его бедра. Осыпает короткими поцелуями плечи, грудь, живот. Облизывает, посасывает, кусает. Ниже, еще ниже. Щелчок ремня. Пуговица. Молния. Одним рывком вниз брюки. Проводит языком прямо над линией белья, чувствуя неровность отпечатавшегося рубчика. Опускает руку на горячую выпуклость. Сильно, но мягко проводит от основания вверх, чуть сжимая.       Тихий стон, и его рука зарывается в её волосы, распуская их. Оживает. Подается навстречу. Тянет за плечи вверх, к себе, прижимает, находит её губы и впивается поцелуем. Так близко, так нужно. Одно движение — и он подминает её под себя, и теперь уже её кожа плавится под жаркими губами, пуговицы её одежды выскальзывают из петель, её брюки летят к чертям. Кто вообще придумал брюки?..       И сразу же — её разведенные ноги и толчок. Резко, сильно, вглубь, до дна. Он не хочет ждать, не может ждать. Глухой стон из-под прикушенной губы. Не боли, нет. Она тоже ждала. И еще раз. И еще. Они теряются в этом скольжении, в этих грубых, сильных толчках, каждый из которых все глубже, хотя каждый раз кажется, что глубже уже невозможно. И развязывается тугой узел где-то внутри, плотный черный комок тьмы растворяется, и остается только комната, наполненная тихими стонами, горячим шепотом и утробным рычанием. Два горячих, мокрых от пота тела, сплетенных в одно, поперек кровати, и жажда, безумная жажда, которая просто разорвет их изнутри, если он сейчас остановится хотя бы на мгновение. Еще один, последний рывок — и он погружается в нее весь, целиком, мощная судорога выгибает его тело, синхронно отзываясь в ней. Продолжает двигаться, скорее по инерции, изливаясь в нее полностью, до последней капли, до пустоты. Сил не остается. Руки подгибаются, и он падает на нее, утыкаясь мокрым лбом ей в шею, зарываясь лицом в волосы, влажно налипшими на ее горячую кожу.       И проваливается в темноту, в спасительный сон, где больше нет кошмаров.       Гермиона лежала, придавленная к кровати тяжелым телом, ласково перебирала светлые шелковые пряди и слушала ровное дыхание Драко. Он спал. Спокойно спал. И сейчас она не чувствовала от него ничего, кроме этого покоя — ни боли, ни страха, которые в последние дни не отпускали его ни на минуту.       Будить его она не станет, нет. Пусть поспит. А поговорить… что ж, поговорить они еще успеют. А если этот упрямец опять станет молчать — она вернётся, ей не сложно, знаете ли.       С этими мыслями Гермиона осторожно выбралась из-под парня, стараясь не потревожить. Малфой не проснулся, лишь слегка нахмурился во сне. Она подняла плед и укрыла его, любуясь тем, как мягкая ткань обнимает плечи. Красивый, Мерлин, какой же он красивый!..       Гермиона быстро оделась и написала короткую записку. Легким движением руки зачаровала пергамент так, чтобы прочел только он. Бросила на спящего парня последний, ласкающий взгляд, и растворилась в портале.       Драко проснулся, когда за окном уже сгущались сумерки. Он… уснул?.. И ему снилось, что здесь была Гермиона. Его губы сами собой сложились в улыбку. Какой хороший сон!..       В следующий момент он понял, что лежит под пледом совершенно голый. Взгляд метнулся к разбросанной по полу одежде.       Не сон…       Она действительно была здесь. А он ее прогонял. Черт. Черт…       Уже выйдя из душа, он заметил листок пергамента на своём столе.

      Драко!

      Я понимаю, что происходит что-то плохое. Если ты пока не готов рассказать, не нужно.       Просто не молчи.       Пожалуйста.

Твоя.

      Твоя. Вот так просто. Его.       А он… а он идиот.       Как он ей скажет? И говорить ли вообще? Неизвестно, что у этой девчонки в голове, и как она отреагирует. А если не сказать, все равно узнает. К Люциусу пойдет, не побоится. Это он давал ей Обет пальцем не трогать, а Грейнджер в ответ ничего такого не обещала. Не то чтобы он всерьёз полагал, что она станет пытать его отца Круциатусом, но у них свои игры. Малфой был уверен, что при желании Грейнджер развяжет язык кому угодно.       Но она же не требует ответов прямо сейчас. Просто… переживает за него. Он чувствовал эти волны чужого беспокойства где-то на задворках сознания. Знал, что она с ума сходит от неизвестности. Но все заслонял страх. Его собственный, на грани ужаса. И отчаяние, безмерное, бескрайнее отчаяние, потому что выхода он не видел. Никакого. И даже умная голова Грейнджер вряд ли ему поможет.       Зато она будет рядом. Будет ли, когда все узнает?.. Но хотя бы несколько дней. Жалкие крохи, но, когда она рядом, становится легче. Как… как сегодня. Он ведь спал. Проспал почти весь день, и впервые после возвращения в мэнор ему не снились кошмары. Сны, в которых его мать… нет. Он не станет думать об этом сейчас. Сейчас он поговорит с отцом, и завтра же вернётся в Хогвартс. Проявит, мать его, рвение. Да что угодно наплетет, но вернется к ней.       Завтра.