Фальшивая война

      В комнате было темно.       Камин давно погас. Или недавно?.. Горел ли он вообще?..       Драко этого не помнил.       Он вообще мало что помнил: ни того, чем закончился вечер, ни как он оказался в своей комнате, ни что было потом. Спал ли он?.. Или так и лежал все это время, бездумно глядя в потолок?.. Сколько вообще прошло времени?.. Окна, плотно закрытые тяжёлыми портьерами, не давали никакой подсказки.       Ему было тихо и пусто. Не осталось ничего — ни страха, ни боли. Он даже не смог найти в себе ужаса от содеянного. Ничего. Пустота.       Его заклеймили, как скот. Надели на шею строгий ошейник, который при любом неверном движении вспорет горло острыми шипами. Превратили в оружие, инструмент — и немедленно испытали в деле, пустили в расход. Злость?.. Негодование?.. Ненависть?.. Не было ничего, лишь абсолютное безразличие. Как будто та Авада отрикошетила от его невинной жертвы и попала в него самого, оставив по досадной случайности выпотрошенную начисто телесную оболочку болтаться в мире живых.       Единственный вопрос, который занимал его неспешно текущие мысли — что с ним не так?.. Почему у Гермионы было иначе?.. Она ведь тоже убила. Но это не изменило её, но наоборот, ярче разожгло огонь, пылающий внутри. Его же это пламя сожгло, казалось, дотла, оставив после себя лишь мертвое, безжизненное пепелище.       В чем разница?..       В способе убийства?.. Навряд ли: магия остается магией, палочковая или беспалочковая. Слова, поток силы, несущий смерть… нет разницы, какие слова произнесены, если итог один. Было бы легче, если вместо палочки в его руке был нож? Едва ли.       Может быть, причина в нем самом? И он слаб, слишком слаб, чтобы посметь посягнуть на то, что ему не принадлежит — чужую жизнь. Но разве дело в силе?.. Если бы он был по-настоящему силен, он мог бы выбирать, жить этой женщине или умереть, как могла выбирать тогда на башне она. Но правда в том, что этот выбор у него был; всего лишь выбор между жизнью незнакомки или своей собственной и жизнями родителей. Одна против трех: справедливо ли считать?.. Оправдан ли количественный подход, или дело в чем-то еще?..       Там, где речь зашла о количестве, неизменно возникал вопрос о качестве. Важно ли то, кого именно ты убиваешь?.. Может ли быть одна жизнь значительнее, важнее другой? Например, святой Поттер: его жизнь важна как символ надежды для многих волшебников. Делает ли это его жизнь ценнее прочих? Что если встанет выбор: убить Поттера или Уизли? Несомненно, все предпочтут Поттера: Пожиратели смерти — убить, Орден — спасти. Уизли будет оплакивать только его семья, Поттера же — сотни, а то и тысячи волшебников. Навряд ли кто-то плакал по Сивому. Сколько людей ощутят боль от потери женщины, которую он убил вчера? Сколько людей проронили бы хоть одну слезинку, если бы вместо неё умерли Малфои? Одна лишь Грейнджер?.. А если у той женщины были дети, муж, родители — что должно перевесить: горе всех этих людей или разбитое сердце Гермионы Грейнджер?.. Возможно, стоило сделать иной выбор? Впрочем, это все пустое: смерть этой женщины была предрешена в любом случае, и выкупу не подлежала. От его ли руки или чьей-то другой — она все равно умерла. Он мог лишь присоединиться, но не имел возможности спасти. Причина его боли не в этом.       В таком случае, может, суть в том, кого ты убиваешь: виновного или невинного?..       Гермиона убила виновного; он — ту, чья вина была лишь в злосчастном стечении обстоятельств, на её месте могла оказаться любая, любой. Грейнджер поступила верно, он же — нет. Значит, нет никакой абсолютной ценности жизни?.. И ценна лишь светлая, невинная жизнь? В таком случае, имеет ли значение теперь его собственное существование, и сколько невинных жизней смогут хоть как-то искупить то, что он сделал?.. И искупает ли хоть немного долг жизни то, что смерть избавила от страданий? Смерть-избавление и смерть-наказание — разная ли это смерть, или все едино?..       Его мысли струились неспешно, перетекая друг в друга, смешиваясь, а затем снова расслаиваясь, словно плотная, густая жидкость в сосуде. Они обволакивали сознание плотным коконом, укутывали разум пуховой периной, заглушая все звуки внешнего мира, баюкая и утягивая за собой все глубже на дно, туда, куда не доставал ни единый лучик света с поверхности. Но сквозь них одна все чаще всплывала на поверхность омута его мыслей, резким пульсом вспыхивая в сознании, и вытягивала его за собой.       Гермиона. Гер-миона. Гер-ми-о-на. Она наверняка с ума сходит от того, что он опять пропал.       Грейнджер… она уже несколько месяцев, как Малфой, а он все никак не перестанет называть её по фамилии, которая даже не её. Дурак. Как она его только терпит?.. Зачем он ей?.. А теперь еще и Пожиратель… Что теперь будет? Как она отреагирует? Останется ли с ним?..       Драко попытался заставить себя перестать думать об этом. Она обещала, что метка ничего не изменит. А Грейнджер — та, кто всегда выполняет свои обещания. Вот только теперь дело было не только в метке.       Рассказать ей?.. А если она не поймет? Возненавидит его? Не сможет больше смотреть на него? Потому что есть разница — влюбиться в смазливого мальчишку или же быть женой убийцы. Что бы она ни говорила и ни думала раньше — разница есть. В нем самом. Нужен ли он ей — такой?..       Искушение промолчать было таким сладким, таким манящим, что Драко едва ему не поддался. Он сильный окклюмент, он мог бы спрятать эти воспоминания на самой глубине сознания так, что Гермиона никогда бы об этом не узнала. И, Мерлин свидетель, если бы был хоть малейший шанс на то, что это убийство останется единственным, Малфой не колебался бы ни секунды. Но этого шанса не было. Ни одного. Слишком сладки были речи Лорда, возносящие хвалу его “подвигу”. Чересчур внимательным был взгляд красных глаз, ни на мгновение не отпускавший лицо юноши, пока он поднимал палочку. И то, каким ледяным блеском сверкнули эти глаза, когда зелёный луч нашел свою жертву, не оставило никаких сомнений: Темный Лорд был доволен. И не лукавил, когда во всеуслышание объявил, что на юного Малфоя у него большие планы.       И ничего хорошего для Драко Малфоя эти планы однозначно не сулили.       Да, он выбрал этот путь сам. Как ему казалось в тот момент — осознанно, полностью понимая, через что ему придется пройти, если он отправится по этой дороге. Он думал, что готов ко всему. Но, господи, почему же это оказалось так сложно?.. У Драко было столько вопросов — и ни одного ответа. И рядом не было никого, у кого бы этот ответ был.       В самом деле, к кому он мог бы пойти?.. К матери?.. Той женщине, которая когда-то целовала его пухлые еще щеки, дула на разбитые коленки и каждую неделю присылала сладости в школу?.. Каково ей сейчас знать, что её милый мальчик, белокурый ангел, сладкий малыш вырос убийцей, посмевшим отнять чужую жизнь на глазах той, что подарила жизнь — ему?..       Или, может, к отцу?.. Тому человеку, что всю его жизнь твердил о том, что значит быть истинным Малфоем?.. Подразумевал ли он тогда, что истинный Малфой — никто иной, как убийца, поднимающий палочку не во имя защиты собственной чести или жизни, а на потеху гогочущей толпе?..       Еще был крестный. Тот, кому полагалось стать вторым отцом. Заботиться о нем, быть опорой в жизни, вести к свету и оберегать душу от тьмы. Его крестный стоял среди них. Неотличимый в таких же черных одеждах — и с такой же черной душой. Его проводник, но отнюдь не к свету. Было ли им теперь, что сказать друг другу?..       И она. Та, кто обещала быть рядом. Кто соединила с ним свое тело, сердце, душу и магию. Та, кто говорила, что любит — и просила его пройти этот путь рука об руку с ней. И, может быть, та, кто когда-нибудь сможет вывести его за собой из этого лабиринта, если для них еще существовал какой-либо выход.       Наконец собравшись с духом, Драко приоткрыл стену, надежно ограждавшую его сознание от магической связи и замер в ожидании урагана эмоций… но ощутил лишь легкий бриз беспокойства и тревоги. Лучше бы она злилась, так было бы намного проще.       “Грейнджер”, — нерешительно позвал он.       “Драко! Ну наконец-то!”       Волна её облегчения была такой оглушительно-мощной, что затопила обоих.       “И сколько времени я молчал?” — решил на всякий случай уточнить Малфой.       “Почти двое суток, — ответила Гермиона. — Я подумала, что это могло быть… ну, болезненно, и тебе нужно время придти в себя.”       “Да, наверное, так и было”, — покладисто согласился он.       “Как ты… ну, в целом?” — робко спросила девушка.       “Плохо, Грейнджер”, — совсем невесело усмехнулся Драко.       “Расскажешь?.. “       “Я… я не могу, Грейнджер."       “Понимаю…”       “Нет, ты не понимаешь, — возразил Малфой. — Я не могу рассказать. Я не знаю, как об этом рассказывать. Я просто не знаю таких слов, чтобы ты поняла... все поняла правильно. Но я могу попробовать тебе показать.”       И Драко опустил все выстроенные стены, и погрузился в воспоминания. Вот он вышел из своей комнаты, перед глазами коридор… и в тот же момент пришло ощущение чужого присутствия в его голове. Но не жёсткого вторжения, как при легилименции, а так, как будто он сам наблюдает происходящее со стороны, а смотрит его глазами кто-то другой.       Гермиона почувствовала, как её затянуло в воспоминание, словно в Омуте памяти, только здесь она была не сторонним наблюдателем, а видела все глазами Драко, как будто сама была им.       Коридор. Лестница. Холл. Гостиная. Но на этот раз — никакого стола, вся мебель убрана, а фигуры в черных мантиях выстроились в круг. Лица скрыты под масками, и ей бы очень хотелось рассмотреть, кто за ними скрывается — но она видит лишь то, что видел Драко, а у него перед глазами лишь алые глаза Волдеморта и собственная рука, на которой расцветает чёрным пятном Темная метка. Все воспоминание пропитано болью настолько, что она буквально сочится сквозь кожу, но, за исключением льющихся слов заклинания, в помещении стоит оглушительная тишина. И лишь в самом конце — полукрик-полустон, от которого леденеют внутренности, и озноб ползет от позвонка к позвонку.       А потом… потом приводят молодую женщину. Драко сейчас видит её, как будто впервые: то, что когда-то было одеждой, изорвано в лохмотья, кровоточащие раны на запястьях, багровые синяки покрывают все тело, кожа и мышцы разорваны изнутри, вывернуты рваными краями наружу… и в ту же секунду все внутри опаляет жгучая ненависть. Не его — но она клубится внутри него, будто собственная. С каждым звучащим “Круцио”, с каждым безумным криком жертвы, каждым смешком палачей эта ненависть закручивается в тугой клубок, подпитанная гневом, яростью и жаждой — разорвать, уничтожить, растоптать, стереть в пыль.       И в следующий миг все внезапно прекращается.       Малфой остаётся один — в своей комнате и голове.       Гермиона вернулась только через несколько часов. Она не судила его, но и не утешала. Просто приняла все так, как есть. И произнесла лишь одну фразу. Ту единственную, которая вспыхнула в нем искоркой жизни, наполняя заново смыслом, изгоняя сосущую пустоту последних часов.       “Один человек сказал мне, что иногда смерть может быть милосердием, Драко. Мы все должны быть милосердны”.