Фальшивая война

      Не секрет, что люди понимают одни и те же слова по-разному. И дело не в тех значениях, которые при желании можно найти в словаре. У каждого человека с течением жизни складывается свой собственный словарь, полный образов и оттенков, которые ни в коей мере не могут быть поняты или угаданы другими людьми. Ситуации, люди, эмоции — все это нанизывается на тонкую шпажку множественных смыслов, превращая простые слова — в образы, а образы — в символы.       “Милосердие”       Это слово стало для Драко Малфоя ключом к парадигме “спаси или убей“. Если не в его власти спасти чью-то жизнь, то, по крайней мере он может избавить от страданий, боли, насилия. Все его существование отныне разделилось на черное и белое, утратив все прочие цвета и оттенки. В нем больше не было места полумерам, компромиссам и сомнениям.              Подземелья Малфой-мэнора нынче редко пустовали — но если и нет, то каждый раз после того, как младший Малфой спускался туда — сердца пленников останавливались, а дыхание прерывалось. Всякий раз он уходил оттуда, оставляя за спиной открытые, незапертые, распахнутые нараспашку двери и безжизненные, холодеющие тела, которые годились лишь на то, чтобы эльфы сожгли их за пределами поместья.       Драко в считанные дни снискал среди Пожирателей смерти славу безжалостного убийцы, который не видел смысла в том, чтобы развлекаться и тешиться с пленниками, отнимавшего жизни без сомнений и колебаний. Он не бахвалился, не выставлялся напоказ — но поступки говорили за него громче всяких слов. Он был в своем праве — сына хозяина дома, и никто из ПСов не рисковал оспорить это право: сперва из уважения к положению Люциуса, а вскоре — и из животного страха, диким криком вопящего инстинкта самосохранения, который просыпался, стоило юному Малфою войти в помещение, и начинал сходить с ума, как только его пальцы касались волшебной палочки. С её кончика никогда не срывалось опрометчивого Круциатуса, столь полюбившегося остальным, но зеленый луч смерти слетал так просто, так легко, как будто даже он не в силах был отколоть кусочек от его души — как будто души-то и вовсе не было. Завидев его высокую фигуру, одетую в неизменный черный костюм, в подземельях, все предпочитали бросить начатое, чем бы оно ни было, и убраться подальше. И никто из них понятия не имел, что в тех случаях, когда он оставался в одиночестве, его обреченные на смерть жертвы получали право на последнее желание — последний стакан воды перед тем, как умереть. Умереть, а затем воскреснуть вновь за сотни миль от того места, которое должно было стать последним, что они увидели в жизни.       Однако так везло не всегда — ни ему, ни им. Иногда было слишком поздно, и оставалось лишь милосердно прервать агонию несчастного или несчастной. Иногда на него смотрели. Часто смотрели слишком внимательно, не веря, что восемнадцатилетний мальчишка, которого еще недавно никто не принимал всерьез, мог быть столь решителен и безжалостен. Он спасал, когда мог. Помогал уйти быстро и безболезненно, когда помочь было не в его власти. Он не считал — поклялся себе не считать, сколько было тех и других, но, сколько бы ни было, одна чаша не могла перевесить вторую. Они просто были, деля его жизнь, его самого на две неравные части, которые отныне объединяло лишь одно — милосердие.       Для Гермионы Грейнджер смерть тоже стала актом милосердия, но в ином смысле. После того, что она увидела глазами Драко, девушка неизбежно пришла к единственному выводу: истинное милосердие — смерть тех, кто осознанно причиняет боль другим. Смерть Сивого милосердна по отношению к его несостоявшимся жертвам. И истинная забота о невинных состоит в том, чтобы очистить мир от ему подобных: безжалостных мучителей, насильников, безумцев, ищущих наслаждения в чужой боли. Тех, кого невозможно остановить иначе. Нельзя перевоспитать. Нечем запугать. Негде запереть, чтобы они больше никому и никогда не причинили вреда. Если уж стены Азкабана не остановили их — очевидно, следующий шаг был кристально ясен.       То, что Гермиона увидела в воспоминаниях Драко, потрясло её до глубины души, совершило полный переворот, взломав все те опоры и принципы, которыми она жила до этого, разбив их в мелкое крошево, уничтожив без следа.       То, о чем говорила мадам Клод, то, о чем предпочитали не говорить вслух и не думать лишний раз, предстало перед ней во всей своей отвратительной, омерзительной полноте. Молодая женщина, буквально перемолотая жерновами чужой ненависти только за то, что была рождена в "неправильной" семье — на её месте мог оказаться кто угодно, в том числе она сама. И никто, ни один из присутствовавших не сделал для неё ничего, наслаждаясь, упиваясь, смакуя её страдания и боль. Кто-то просто стоял рядом, своим бездействием потворствуя творящемуся кошмару — и это тоже было непростительно. Но те, кто своими руками сделал это с ней, те, кто обратил свою магию, свое волшебство в мучения, кровь и боль — те заслуживали вполне определенной участи.       Каждая кровоточащая рана на теле той женщины, каждая ссадина, каждый кровоподтек — все будило в гриффиндорке ярчайшую, ослепительную ярость и ненависть, и только последние крохи благоразумия удержали Гермиону от того, чтобы трансгрессировать в Малфой-мэнор и разнести его до основания, погребая это сборище чудовищ под каменными руинами.       Это было бы глупо, неосмотрительно и самонадеянно. Со сколькими бы она успела покончить, пока сама не оказалась в их руках?.. А даже если бы ей повезло — чего она добилась бы своим бездумным поступком? Развязала бы открытую войну, в которой, как знала совершенно точно — им не победить?.. В отместку за гибель даже одного из своих Пожиратели утопят в крови магический мир, а если у неё получится устранить больше одного... Принесенное благо не перекроет ужасных последствий, которые неотвратимо наступят для Малфоев, Ордена, её близких и что уж там — для неё самой. Нет, удар нужно было нанести тоньше, расчетливее, но в том, что его необходимо нанести — Гермиона больше не сомневалась. Слишком дорого обходилось бездействие тем, кто даже не имел отношения к этой войне. Каждый день, каждый час промедления означал чью-то кровь, чью-то боль, чью-то смерть. И это необходимо было остановить.       Час за часом Гермиона прокручивала в голове варианты. Выполняя поручения Молли, болтая с Джинни, помогая Рону, она ни на минуту не переставала думать. Даже во сне к ней приходили жуткие в своей веселости лица Пожирателей, измывавшихся над своей жертвой, хохочущих ей в лицо, застывающее маской в зеленом отсвете Авады.       Но все было не то.       Смерть одного из них лишь усилит жестокость оставшихся. Страх и инстинкт подстегнет их, и выжившие с утроенной силой набросятся, словно стая бешеных собак, на тех, кого назначат виновными. Если делать это постепенно — получится лишь бесконечная спираль смертей и насилия, с каждым витком раскручивающаяся все сильнее и сильнее.       Удар должен быть одновременным, точным и безошибочным, а главное — настолько внезапным и быстрым, чтобы никто не успел понять, кем и откуда он нанесен. Здесь не подойдет открытый бой. Бессмысленно честное сражение. Это был тот самый случай, когда смелость и безрассудство гриффиндорцев бессмысленно, а необходимо истинно слизеринское коварство и вероломство — вот только где же ей, Гермионе Грейнджер, его взять?.. Люциус едва ли захочет дать ей пространную консультацию, а Драко... нет, Драко она вмешивать не будет. Этот грех будет целиком и полностью её.       Сейчас Гермиона как никогда раньше поняла и другие слова мадам Клод: у неё нет нужных связей. Когда ты на светлой стороне, так легко и здорово дружить с хорошими, добрыми людьми. Но теперь она необыкновенно ясно поняла: зло нельзя победить добрым словом. И войну не выиграть с чистыми руками. Пока ты печешь яблочный пирог на своей кухне, не делаешь ничего плохого и думаешь, что зло тебя не касается, оно в это время входит в другие дома. А когда придёт в твой, никто не спросит, хорошей ли девочкой ты была. А даже если и спросит — что ж, тем хуже для тебя. Потому что злые люди ненавидят хороших девочек. И яблочные пироги.       Ответ на мучивший её вопрос пришёл к Гермионе оттуда, откуда она совсем его не ждала. Раскладывая вместе с Джинни приглашения по конвертам, они болтали, вспоминая прошедший год в Хогвартсе, и Джинни в красках рассказывала ей обо всех собраниях Клуба Слизней, которые Гермиона пропустила из-за дополнительных уроков. И когда рыжая вскользь упомянула о Блейзе Забини, Гермиону как будто током ударило.       Мать Блейза!       “Черная вдова”.       Каким-то образом ей удалось отправить на тот свет семерых мужей, да так, что никто не смог поставить под сомнение ее невиновность: она получила наследство от каждого из них.       Вот кто совершенно точно знает, как избавиться от человека, не привлекая к себе внимания и не вызывая лишних вопросов. Вот пример того самого коварства и изворотливости, который она безуспешно искала. Вот только как убедить эту женщину доверить ей свой секрет?..       Первой её мыслью было попросить о протекции Малфоя, благо, Блейз был его лучшим другом. Но чтобы обратиться с такой просьбой, пришлось бы сказать ему больше, чем она собиралась. Конечно, едва ли Драко испытывает сочувствие к этим... людям, но и обсуждать с ним такое было выше её сил. Одно дело — самозащита, или хотя бы её видимость. Или ситуация, не имеющая иных выходов, как было у него. Но то, что планировала сделать Гермиона... Не прикрываясь красивыми словами — это было массовое убийство, самосуд, преступление перед законом и моралью. А Драко... несмотря ни на что, он оставался хорошим. Ранимым, чистым, добрым. Пусть и его руки теперь испачканы кровью, но Гермиона точно знала, что он при этом чувствовал — и это было ни капли не похоже на то, что сейчас испытывала она. То, о чем она думала, было по-настоящему жестоко, за гранью любых принципов и норм, словно болото, полное жидкой грязи, куда она вынуждена была нырнуть, чтобы утащить за собой других. Других — но не его.       Поэтому Гермиона рискнула отправить Блейзу письмо просто с совой, переписав его раз десять так, чтобы послание выглядело совершенно невинным — на случай, если его перехватят.

Дорогой Блейз!

      Я долго не решалась тебе написать. Один наш общий друг рассказывал тебе обо мне еще зимой, во время Дуэльного турнира у вас, в Хогвартсе — ты наверняка помнишь об этом. Думаю, нам пора наконец встретиться. Например, ты мог бы пригласить меня в гости и познакомить со своей мамой. Говорят, она удивительная красавица! Давно мечтала увидеть её своими глазами. К сожалению, у меня не так много времени. Я сейчас навещаю своих друзей, и могла бы прибыть к вам камином. P.S. Пожалуйста, не сообщай о моей просьбе нашему другу. Боюсь, он может превратно понять мой интерес.

Александра Роузбуш.

      Сова вернулась без ответа.       Не было его и на следующий день, и через два дня, и через три. Гермиона уже мысленно поставила крест на этой затее, и погрузилась в поиск других вариантов, когда через неделю ранним утром к ней в окно постучала красивая серо-коричневая сипуха. В лапе у нее было даже не письмо — короткая записка.

Сегодня в 11.00. Камин. Забини-холл.

      Мда уж, судя по всему, Забини не очень-то горел желанием её видеть. Ну да ладно, это не так уж важно, в конце концов, не замуж же она за него собирается — ей всего лишь нужна помощь. И она отправится туда, где есть хоть малейшая вероятность её получить.