Фальшивая война

      Управлять драконом было невозможно. Он не видел, куда летит, и друзья понимали, что, если дракон вдруг перекувырнется в воздухе, им не удержаться на его широкой спине. И все-таки Гарри был бесконечно благодарен ему за чудесное спасение.       Дракон взлетал все выше, оставляя позади тонувший в черной туче, разрываемой всполохами молний, полуразрушенный “Гринготтс”, от которого в разные стороны, точно муравьи, разбегались крохотные фигурки, и уже было не различить, кто это был: гоблины или люди. Лондон расстилался внизу, словно серо-белая карта. Гарри припал к шее зверя, цепляясь за твердые, как металл, чешуйки. Ветер приятно холодил обожженную кожу, крылья дракона размеренно бились позади, как лопасти ветряной мельницы. Гермиона молчала, и только её тонкие пальцы, цепко впившиеся в ткань его куртки, подтверждали, что она все еще здесь, рядом с ним.       Минут через пять Гарри перестал бояться, что дракон их сбросит. Зверю, похоже, хотелось только одного — убраться подальше от своей подземной тюрьмы. Правда, оставался вопрос: как им спуститься на землю? Гарри понятия не имел, как долго могут драконы держаться в воздухе, и каким образом этот слепой дракон будет выбирать удобное место для посадки. Гарри оглядывался по сторонам, стараясь игнорировать нарастающее покалывание в шраме.       Дракону, как видно, хотелось туда, где похолоднее и посвежее, несмотря на то, что у его седоков и без того уже вовсю щипало лица зимним морозом, а пальцы, казалось, одеревенели и совсем потеряли чувствительность. Он поднимался вверх, вокруг заклубились промозглые облака, и крошечные точки автомобилей на шоссе под ними уже невозможно было различить. Они летели над бескрайними, покрытыми сплошным белым покрывалом, полями. Они летели на север.       — Гарри, нам надо как-то выбираться отсюда, — прокричала ему в ухо, перекрывая свист ветра, Гермиона. — Иначе мы замерзнем насмерть.       — Но как? — крикнул Гарри в ответ.       — Я могу активировать портал в поместье, — предложила девушка. — Но я никогда не трансгрессировала, особенно порталом, со спины летящего дракона!       — Можно подумать, хоть кто-то когда-то так делал... — пробормотал себе под нос Гарри, и уже громче добавил: — У нас нет выбора! Переноси!       — Держись крепче! — скомандовала Гермиона, и, накрепко обхватив Гарри за талию одной рукой, второй сжала изумрудную сережку в ухе.       Синий свет разлился вокруг них, и Гарри показалось, что они падают, падают вниз с огромной высоты, но тут их затянуло в плотную тугую воронку и выбросило мгновение спустя на знакомый холодный пол холла поместья.       С окоченевшими ногами и руками, кожей, покрытой ярко-красными пятнами и волдырями от ожогов, одеждой, местами прогоревшей насквозь, они представляли собой впечатляющее и пугающее зрелище. Оно стало еще безумнее, когда друзья переглянулись и расхохотались, глядя друг на друга. Ребра ныли, головы кружились, а в горле пекло, но они продолжали смеяться, выплескивая в этом безумном, сумасшедшем смехе все напряжение этого утра.       Наконец, Гермиона первой пришла в себя, и, утерев тыльной стороной ладони выступившие от смеха слезы, заговорила:       — Я думаю, кое-кто мог заметить, как мы ограбили “Гринготтс”, — все еще посмеиваясь, проговорила она. — Так что у нас мало времени.       — Думаешь, он узнает? — тревожно спросил Гарри, уже зная ответ.       — Обязательно, — вздохнула Гермиона. — Минни, Линни!       Из воздуха появились две эльфийки, застывшие при виде внешнего вида хозяйки и её гостя.       — Минни, перенеси Гарри в его комнату и залечи, что можешь. Нужна еще горячая ванна, бодроперцовое зелье и обед. Линни, и мне то же самое. Гарри, приводи себя в порядок, увидимся за обедом, нам нужно поговорить о том, что делать дальше.       Домовики перенесли их по комнатам и принялись за работу. Противоожоговая мазь и бадьян щипали свежие раны, а из ушей валил пар от бодроперцового, но все перекрывало крышесносное чувство облегчения и победы — пусть не окончательной, но теперь такой близкой.       Горячая душистая вода окончательно согрела тело и привела в состояние полного блаженства, так что, когда Гарри вернулся в комнату, по которой вовсю разливался потрясающий аромат лукового супа, жизнь казалось ему прекрасной, как никогда.       И даже хмурое, напряженное лицо Гермионы, которая уже ждала его, с этой своей морщинкой между прямых бровей, которая, казалось, теперь не сходила с её лица никогда, не испортила ему настроения.       Внезапно Гермиона, аромат супа, пар, все еще тонкими струйками сочащийся из ушей — все исчезло. Боль полоснула Гарри голову, словно удар меча. Он стоял в слабо освещенной комнате, напротив застыли полукругом волшебники, а на полу у ног скорчилась жалкая, дрожащая фигурка.       — Что ты сказал? — голос был высокий и холодный, а внутри бушевали ярость и страх. То единственное, чего он боялся... да может ли это быть? Он не понимал, как такое могло случиться.       Гоблин трясся, не в силах заглянуть в его багровые глаза.       — Повтори! — прошептал Волдеморт. — Повтори!       — М-мой господин, — залепетал гоблин, запинаясь и тараща черные глаза, полные ужаса. — М-мой господин... мы ст-арались остановить об-обманщиков... они... ог-ограбили... сейф... Лестрейнджей.       — Обманщики? Какие обманщики?! Я полагал, что в “Гринготтсе” умеют разоблачить любой обман! Кто это был?!       — Это были... это были... м-мальчишка Поттер и его... его ведьма...       — И что они взяли?! — голос сделался пронзительным. Его охватил ледяной страх. — Что они взяли?! Говори!       — М-маленькую... золотую ч-ч-чашу... м-мой господин...       Он словно со стороны услышал свой бешеный крик — крик неверия и ярости. Он обезумел от злобы — неправда, не может быть, никто не знал об этом! Как мог мальчишка открыть его тайну?! Или это девчонка? Проклятая грязнокровка, вечно лезущая не в свое дело...       Волшебная палочка, так похожая на Бузинную, хлестнула воздух. Комнату озарила вспышка зеленого света. Стоявший на коленях гоблин повалился набок — мертвый. Волшебники в страхе кинулись, кто куда. Беллатрикс и Люциус Малфой расшвыривали всех, прорываясь к двери. Снова и снова взлетала палочка, и те, кто не успел убежать, были убиты, все до одного, за эту ужасную новость, за известие о золотой чаше...       Он метался взад и вперед среди мертвецов. Перед ним проходили видения: его бесценные сокровища, его хранители, якоря, которыми он держался за бессмертие. Дневник уничтожен, Нагайна погибла, чаша украдена. Что, если смерть змеи — не случайность?.. Что, если мальчишка знает об остальных?.. Неужели он знает, неужели он действует, неужели он уже обнаружил другие? Уж не кроется ли за этим Дамблдор? Дамблдор, который всегда его подозревал, который умер по его приказу, чья палочка была теперь его, все-таки дотянулся из забвения — через мальчишку...       Но если бы мальчишка уничтожил крестражи, он, лорд Волдеморт, несомненно, узнал бы об этом! Он, величайший среди волшебников, он, самый могущественный из всех, он, убивший Дамблдора и множество других, никчемных, безымянных людишек, как он мог не заметить, если его самого, любимого и несравненного, кто-то ранил, изувечил?       Правда, когда погибал дневник, он ничего не почувствовал. Он объяснял это тем, что был тогда лишен тела — меньше, чем призрак... Нет, остальные крестражи в безопасности... их никто не касался...       И все же он должен проверить, должен убедиться... Он пинком отшвырнул с дороги труп гоблина. В его воспаленном мозгу роились образы: озеро, лачуга, Хогвартс...       Ярость немного поутихла. Откуда мальчишке знать, что он спрятал перстень в лачуге Гонтов? Никто не подозревает о его родстве с ними, он скрыл все следы, никто не связал его с убийствами. Кольцо, безусловно, в безопасности.       А откуда знать мальчишке или кому угодно о том, что хранится в пещере? Кто мог преодолеть его защиту? Нелепо даже думать, что медальон могли похитить!       Что касается школы... Только он один знает, где в Хогвартсе спрятан крестраж, ведь только он смог проникнуть в самые глубокие тайны замка...       Но для полной уверенности нужно посетить каждый из тайников, удвоить защитные чары... И сделать это он должен один — так же, как добывал Бузинную палочку.       Какой из тайников проверить первым? Которому угрожает наибольшая опасность? В нем шевельнулся застарелый страх. Дамблдор знал его второе имя... Дамблдор мог догадаться о его родстве с Гонтами... Их брошенный дом, пожалуй, самое ненадежное убежище. Туда нужно наведаться прежде всего...       Озеро? Нет, невозможно! Впрочем, есть малая доля вероятности, что Дамблдор разнюхал в приюте кое-какие его прошлые грешки.       И, наконец, Хогвартс... Но тот крестраж в безопасности, Поттер не может незамеченным появиться в Хогсмиде. А все-таки имеет смысл предупредить Снейпа, что мальчишка может попытаться вновь проникнуть в замок... Разумеется, было бы глупо открыть Снейпу причину. Довериться Беллатрикс и Малфою было серьезной ошибкой. Они глупы и легкомысленны, на них ни в коем случае нельзя было полагаться.       Стало быть, прежде всего он побывает в лачуге Гонтов.       Он вышел из комнаты, пересек просторный вестибюль и вступил в темный сад, где слышался плеск фонтана...       Гарри распахнул глаза, рывком возвращаясь в настоящее.       — Он знает, Гермиона, — собственный голос показался ему чужим и странно тихим после пронзительных криков Волдеморта. — Он знает и решил проверить остальные крестражи.       — В каком порядке, Гарри? — голос Гермионы был собранным и напряженным. — Куда он отправится в первую очередь, ты знаешь?       — Дом Гонтов, — выпалил он на одном дыхании. — Он считает, самый ненадежный тайник там. Потом озеро в пещере, и, наконец, Хогвартс.       — Значит, у нас есть время закончить обед, — странно невозмутимо произнесла Гермиона. — А потом нам надо поговорить о том, что делать дальше.       Спустя полчаса девушка вновь была одна в ставшем привычным кабинете и бездумным взглядом смотрела в окно. Небо было по-зимнему низким и серым, и нависало над её головой, как будто могло в любую минуту обрушиться. Вокруг стояла удивительная тишина — она могла бы показаться мертвой, если бы не звук собственного дыхания. Как будто мир замер. Остановился, давая ей последню возможность собраться с мыслями и силами перед тем, как налетит буря и закружит их всех в безумном водовороте, от которого не знаешь, чего ждать: то ли он вынесет их к спокойным берегам, то ли снесет, превращая в пыль, все на своем пути.       Казалось бы, все просто. План давно продуман и проработан во всех деталях. Осталось всего несколько шагов, и все будет кончено.       Уничтожить крестражи.       Вызвать Волдеморта со всей его армией.       Лишить его поддержки и вынудить сразиться с Гарри.       Не ври себе, Гермиона. Этот пункт должен звучать — позволить Волдеморту убить Гарри. Именно так, и никак иначе. Темный Лорд должен собственными руками уничтожить часть себя, по случайности застрявшей в теле злейшего врага. Её лучшего и единственного друга. И навряд ли Гарри Поттер переживет Аваду во второй раз.       Убить Волдеморта.       Все просто. Четыре шага — и они у цели. Четыре шага — и не останется ни Темного Лорда, ни Пожирателей смерти, ни своры его приспешников. Четыре шага, и уже завтра в это же время их мир будет свободным.       Осталась мелочь. Сущий пустяк.       Сообщить другу, что он должен умереть. Пожертвовать собой, своей жизнью ради победы. И она знала об этом, знала вот уже несколько месяцев. Знала и молчала. Господи, да он же возненавидит её, и будет прав!.. Впервые в жизни Гермионе захотелось молиться — просить, умолять о помощи кого-то там наверху, о том, чтобы все как-то устроилось — само по себе, без неё, чтобы произошло что-нибудь, что избавило бы её от этой невыносимой ноши, тяжести и стыда объяснения, а главное, взгляда — гневного, ненавидящего и обвиняющего взгляда друга, который, она знала, будет преследовать её до конца жизни, если ей вообще суждено пережить эту ночь.       От тяжелых мыслей отвлек звук открывающейся двери.       На пороге кабинета стоял Гарри, бледный, весь в испарине, держащийся обеими руками за голову.       — Гермиона, он... он уже проверил тайник в доме Гонтов. Нам надо что-то делать, пока он не заявился в Хогвартс. Он в ярости, в такой ярости, там никому не выжить, никому...       — Спокойно, Гарри, все будет хорошо, — теплая ладошка легла ему на плечо. — Нам и в самом деле пора. Ты готов?       — Разве к этому можно быть по-настоящему готовым? — усмехнулся друг, сверкнув зелеными глазами, и сердце Гермионы болезненно сжалось.       Он говорит о сражении с Волдемортом, честном сражении, в котором надеется победить, и еще не знает, что на самом деле никакой борьбы не будет. Не должно быть. Он просто должен будет опустить руки и позволить себя убить. Как животное на бойне.       Гермиона поежилась и набросила на себя теплую мантию, потуже затянув застежку у горла. Миг — и они уже стояли на краю огромного белого поля, окруженного черными остовами деревьев, видневшихся вдали. Солнце уже клонилось к горизонту, знаменуя скорое окончание дня.       — Где мы?.. — недоуменно спросил Гарри, оглядываясь по сторонам.       — Помнишь Чемпионат мира по квиддичу? — Гермиона заставила себя улыбнуться. — Он проходил здесь. Это то самое поле, которое расчистили для стадиона.       — С ума сойти!.. А откуда ты знаешь? И почему мы здесь?       — В первую очередь мы здесь для того, чтобы уничтожить крестражи, — ответила Гермиона. — На многие мили вокруг ничего нет, так что, какой бы выброс магии не случился, никто не пострадает. Так что давай наконец сделаем это!       Гарри не ответил, только улыбнулся и достал из кармана маленькую золотую чашу, которая по-прежнему была у него. Гермиона вынула из зачарованной пряжки медальон, диадему и три изогнутых желтых зуба и бросила их на припорошенную снегом землю у ног друга.       — Давай сперва ты, — предложила она Гарри. — У тебя, как-никак, опыт.       Гарри взял один из клыков. Тот лег ему в руки, как давний знакомый — привычно, легко. Несколько секунд он смотрел на маленькую, поблескивающую чашу, на которой выгравированный барсук, казалось, того и гляди оживет. Он почувствовал жалость, сожаление при мысли о том, что такая прекрасная вещь будет уничтожена, а ведь она могла бы принадлежать ему, как наследие, дар самой Хельги Пуффендуй, уникальная, единственная в своем роде, настоящее сокровище...       — Гарри!..       Пронзительный окрик Гермионы разрушил наваждение. Желтоватый клык засиял мягким отраженным светом заходящего солнца и резко опустился вниз, пробивая в чаше сквозную, шипящую дыру. Воздух вокруг в мгновение ока загустел и взорвался, разметав друзей в стороны, и громкий, предсмертный вой огласил поле, отразившись эхом далеко в лесах. С трудом поднявшись на ноги, Гарри увидел её, некогда прекрасную — а теперь только тусклый мятый кусок металла, с пробитой дырой, сочащийся черной, густой кровью на фоне золотисто-голубоватого снега.       — Теперь давай ты, — хрипло проговорил Гарри, протягивая Гермионе диадему и следующий зуб.       Тиара, как ни странно, почти не сопротивлялась. Сверкающие когда-то камни ныне потускнели, металл покрылся патиной, а знаменитый девиз “Ума палата — дороже злата” и вовсе было почти не разобрать. Гермионе на миг показалось, что она слышит голоса, какой-то невнятный шепот, но, решительно отмахнувшись от него, она пронзила густое переплетение металла и камней острием клыка. Только легкий ветер пронесся над их головами, будто короткое, последнее дыхание погибшей души.       — Странно, я думал, это будет сложнее, — озадаченно озвучил свои мысли Гарри.       — Думаешь, мы ошиблись?.. — встревожилась девушка.       — Нет, это точно был крестраж, я чувствовал его, слышал... Но он был слаб, очень слаб...       — Наверное, не стоило Риддлу тянуть свои ручки к артефакту, созданному самой Ровеной Когтевран, — злорадно сказала Гермиона. — Это была не просто безделушка, видимо, заключенная в диадеме магия постепенно ослабляла крестраж.       Гарри пронзила страшная жгучая боль. Поле и лес исчезли, и он увидел, как Волдеморт быстро правит призрачно зеленую лодку по темному озеру.... Огромным усилием воли он отогнал видение и вернулся в реальность.       — Гермиона, надо спешить! Он уже в пещере!       — Остался медальон, — Гермиона с шипением выпустила из себя воздух.       — Я его открою, — спокойно сказал Гарри, — а ты воткнешь в него клык. Сразу, хорошо? Потому что этот-то наверняка будет отбиваться.       — А как ты его откроешь? — спросила она.       — Попрошу на парселтанге, — усмехнулся Гарри.       Ответ пришел как будто сам собой, словно Гарри давно уже знал его в глубине души и только теперь понял. Он посмотрел на изогнутую букву “S”, выложенную из сверкающих зеленых камушков; нетрудно было себе представить, что это крошечная змейка свернулась на холодном камне.       — Скажи, когда будет пора, — сипло попросила Гермиона, крепко обхватив пальцами клык.       — На счет три, — сказал Гарри.       Он уставился на медальон, сощурив глаза и мысленно представляя змею на месте буквы “S”. То, что обитало в медальоне, задрыгалось, словно пойманное насекомое.       — Раз... Два... Три... Откройся!..       Последнее слово прозвучало рычащим шипением, и золотые створки, щелкнув, раскрылись. За стеклышками, вставленными в створки, блестели живые глаза — два красивых темных глаза, какие были, наверное, у Тома Риддла до того, как они стали красными, с вертикальным зрачком.       — Бей, — велел Гарри, придерживая раскрытый медальон на земле.       Гермиона подняла над головой клык, для удобства обхватив его двумя руками. Гарри крепче ухватил медальон — он уже приготовился увидеть, как из разбитых стекол брызнет кровь.       Вдруг из крестража раздался голос:       — Я видел твое сердце, и оно — мое!       — Не слушай его, — прохрипел Гарри. — Бей!       — Я видел твои сны, Гермиона, я видел твои страхи.       — Бей! — заорал Гарри, но Гермиона смотрела на медальон, как завороженная.       — Убийца, предательница, лгунья! Сколько волшебников пало от твоей руки? Сколько лжи, вранья оплетает тебя! Думаешь, они простят тебя? Хоть кто-нибудь из них? Если все это закончится — ты останешься никому не нужной, все, кого ты предала, кого обманывала, кого оставила  — все отвернутся от тебя!       — Гермиона, давай же! — рявкнул Гарри, чувствуя, как содрогается медальон под его руками, и пугаясь того, что может случиться. Гермиона крепче сжала клык и подняла его выше, и тут глаза Риддла вспыхнули красным.       Из глаз в окошечках медальона выступили нелепыми пузырями две причудливо искаженные головы — Малфоя и какой-то девушки.       Гермиона прошептала одними губами: “Нет!..“ и отступила на шаг назад. Фигуры продолжали расти, поднимаясь над медальоном — по плечи, потом по пояс, потом по щиколотку, и вот они уже стоят, покачиваясь, словно деревья с одним общим корнем. Медальон раскалился добела, Гарри отдернул руки.       — Гермиона! — крикнул он, но призрачный Малфой уже говорил голосом Волдеморта, а Гермиона, как зачарованная, смотрела ему в лицо.       — Ты сама оставила меня, Грейнджер! Ты выбрала Поттера и войну, а не нас! Глупая грязнокровка, как ты вообще могла поверить, что есть какие-то “мы”? У нас никогда не было ничего общего, и не могло быть. Мне нужна нормальная девушка, а не убийца и предательница, чистая, светлая, такая как Астория! Ты ушла, и теперь мы можем быть по-настоящему счастливы вместе. А когда ты наконец умрешь, я смогу жениться по своему выбору, сам, на той, кого люблю и кто достойна меня!       — Он никогда не любил тебя, — вторила ему девушка. — Тебя ему навязали, по своей воле он никогда бы не дотронулся до тебя.       — Если даже ты не умрешь, я все равно больше никогда не взгляну на тебя. Ты останешься одна, как и добивалась, и проживешь свою жалкую жизнь в одиночестве!       — Бей, Гермиона, бей! — кричал Гарри, но Гермиона стояла неподвижно, широко раскрыв глаза, в которых отражались призрачные Малфой с Асторией. Их волосы развевались языками пламени, глаза горели красным, голоса звучали зловещим дуэтом.       — Твой единственный друг умрет, зная, что ты предала его! И все равно вам не победить, и ты будешь умирать, зная, что все твои жертвы, вся твоя боль была напрасна!       — Ты сдохнешь, а он женится на мне! Я всегда буду рядом, я не оставлю его, стану ему настоящей женой, рожу ему детей, сделаю счастливым! Он выбрал меня — ту, что ровня ему, а ты так и останешься ошибкой Люциуса, которая не имела никакого значения, — нежно проворковала Астория, обвивая призрачного Драко руками и сливаясь с ним в поцелуе.       Гермиона смотрела на них затуманенными от слез глазами. Она высоко подняла клык дрожащими руками.       — Давай, Гермиона! — завопил Гарри.       Не взглянув в его сторону, она замахнулась, и раздался протяжный вопль.       Малфой и Астория исчезли без следа. Гермиона стояла на коленях, горестно склонившись над обломками разбитого медальона, а по её лицу бежали слезы.       Гарри медленно подошел к ней, не зная, что нужно сказать или сделать. Её плечи тряслись от рыданий, и вся она сжалась в комочек, словно от невыносимой боли. Гарри нагнулся, притворившись, что ничего не заметил, и поднял расколотый крестраж. Глаза Риддла исчезли, а запятнанная шелковая подкладка слегка дымилась. Тварь, что жила в крестраже, сгинула.       Он швырнул обломки обратно в снег и опустился на колени рядом с Гермионой.       — Это все вранье, ты же знаешь. Все неправда.       — Это все правда, Гарри, — сломанным, хриплым голосом произнесла Гермиона. — Я сама оставила его, выбрав войну. Он не простил... и не простит меня. И я лгала тебе. Всем, Гарри, но, Боже, как сложно было врать тебе... Он прав. Ты умрешь, зная, что я предательница и лгунья. Мне... мне так жаль, Гарри...       — О чем ты говоришь, Гермиона? Я не собираюсь умирать!       — Тебе придется, — почти шепотом сказала она, не смея поднять глаза. — Ты — последний крестраж, Гарри, и ты должен позволить ему убить тебя.